За два часа до рассвета в первое воскресенье 2010 года сквозь пустынные улицы Реджо-ди-Калабрия можно было услышать треск скутера. Два человека пригнулись к ветровому стеклу, защищаясь от январского холода. Впереди сидел стройный мужчина в темной куртке и узких джинсах, темный шлем надвинут на длинные волосы. Позади него сидел более полный мужчина в джинсах и темной куртке. Несмотря на скорость, с которой пара мчалась по обледенелой брусчатке, второй мужчина отказался держаться за своего спутника. Вместо этого в руках он бережно держал объемистую холщовую сумку, почти как ребенка.

Проследовав несколько минут вдоль береговой линии, пара свернула от моря и круто поднялась вверх к центру старого города. Они проехали мимо освещенных прожекторами стен Кастелло Арагонезе, построенного норманнами и расширенного испанцами в пятнадцатом веке. Достигнув садов замка, водитель выполнил широкий разворот, сбросил газ и позволил мотоциклу плавно скатиться по брусчатке обратно вниз с холма. Через несколько ярдов он остановился перед внушительными металлическими воротами, удерживая мотоцикл на склоне ногами и держа руку на акселераторе. Позади него мужчина наклонился к своей сумке и запахнул куртку, как будто пытаясь закурить. Внезапно возникла искра. Из сумки вырвались языки пламени. Мужчина спрыгнул с мотоцикла и побежал к воротам, размахивая горящей сумкой высоко и широко, словно лассо, чтобы избежать пламени. Водитель добавил газу и позволил мотоциклу медленно скатиться вниз по холму. Мужчина бросил сумку, побежал обратно к движущемуся мотоциклу, запрыгнул на него, и пара с ревом умчалась. Спустя секунды сумка взорвалась.

В предрассветной тишине грохот взрыва прокатился по Мессинскому проливу, подобно грому. Шум разбудил казармы карабинеров, где находилась квартира Алессандры. Несколько часов спустя на пресс-конференции командир карабинеров описал бомбу как примитивное устройство – палку динамита, прикрепленную к десятикилограммовому газовому баллону, – знакомое любому, кто имел дело с рэкетом на юге Италии. Кроме некоторого ущерба воротам и ограждению, серьезных разрушений не было.

Это не означало, что нападение не было серьезным. Мэр Реджо, торговая палата, председатель и вице-председатель итальянского парламента, даже глава итальянского государства, президент Джорджо Наполитано, направили властям Реджо послания солидарности. Италия объявила войну самой могущественной мафии в мире. Мафиози начали Новый год, сигнализируя о своем намерении нанести ответный удар.

Ставки в этой новой борьбе радикально возросли за предыдущие несколько месяцев. Благодаря многолетнему наблюдению итальянское государство впервые получило полную картину структуры Ндрангеты и ее кокаинового бизнеса. Прокуроры теперь осознавали весь масштаб миссии, которую они предприняли. Их приоритет также был ясен: западное побережье Калабрии, сердце кокаинового бизнеса. Этим объяснялась цель бомбы, взорванной у здания суда Реджо, места отправления правосудия в Калабрии столько же времени, сколько существует Ндрангета, и в 2010 году – офиса генерального прокурора Калабрии, курировавшего конфискацию мафиозных активов. Если Ндрангета любила посылать сообщения, то это было самым недвусмысленным предупреждением группы: прокуроры Калабрии должны прекратить свою кампанию или столкнутся с насильственными последствиями. Но пока Алессандра и ее коллеги осмысливали последствия предупреждения, они сделали и второй вывод. Чтобы спровоцировать такую реакцию, их репрессии, должно быть, имели эффект.

Последовали и другие признаки того, что Ндрангета западного побережья испытывала давление. Через неделю после взрыва в Розарно вспыхнули трехдневные беспорядки. Насилие началось, когда группа подростков из Ндрангеты, по-видимому, от скуки ищущих острых ощущений, выстрелила из пневматического ружья в палаточный лагерь за портом Джоя-Тауро, где жили более тысячи мигрантов из Западной Африки. Сотни африканцев прошли маршем в Розарно, протестуя, сжигая несколько автомобилей и вступая в стычки с полицией. Хулиганы из Розарно, вооруженные железными прутьями, установили блокпосты. По крайней мере двое мужчин из Розарно пытались сбить мигрантов на улице. Более двадцати африканцев получили ранения, многие были избиты, трое – ранены выстрелами. В конце концов, прибыли силы полиции по борьбе с беспорядками. По приказу министра внутренних дел они выслали каждого последнего африканца – всего 1200 человек – из города. Розарно и его жители, сказал министр Роберто Марони, стали несчастными жертвами «слишком большой терпимости».

Но если пиччотти из Розарно считали такой бесстыдный расизм победой, они ошибались. Во главе с папой Бенедиктом XVI насилие вызвало осуждение и возмущение по всей Италии. Один из лидеров оппозиции, Луиджи Манкони, заявил, что, выслав африканцев, власти стали соучастниками в создании «самого белого города в мире». Внимание СМИ также обнажило жалкое лицемерие Ндрангеты – которая, как выяснилось, нападала на тех самых людей, которых сама же привезла в Розарно работать сборщиками фруктов за мизерные 3 евро в день. Прожектор, направленный на Розарно, также дал офису Алессандры возможность одержать очень публичную победу. Через день после того, как насилие стихло, в то время как взгляд Италии был все еще прикован к Розарно, ее офис арестовал семнадцать подозреваемых в принадлежности к клану Беллокко, главным соперникам Пеше в городе, и конфисковал активы на несколько миллионов евро.

Почти сразу же Ндрангета снова споткнулась. Девять дней спустя в Реджо, за несколько часов до прибытия президента Наполитано, чтобы подтвердить свою поддержку властям Калабрии в их новой войне, телефонный звонок привел карабинеров к угнанному автомобилю, припаркованному рядом с его маршрутом. В машине находились две бомбы и два пистолета. Но то, что должно было запугать, быстро достигло прямо противоположного эффекта. Звонивший был арестован почти немедленно и обвинен в связях с мафией. Визит Наполитано состоялся, хотя теперь он смог создать образ мужественного человека, бросив вызов угрозе мафии его жизни и, на территории Ндрангеты, провозгласив «переломный момент» в борьбе с ней. Последним оскорблением стало то, что к концу месяца Реджо-ди-Калабрия была выбрана местом для нового итальянского агентства, задачей которого был захват мафиозного бизнеса и превращение его в магазины «Либеры» или офисы для полицейских, судей либо налоговой службы. Как ответный удар, это ощущалось унизительным поражением.

Но даже если Ндрангета проиграла первые схватки в войне с государством, борьба была далека от завершения. Алессандра, в частности, была убеждена, что ключевая слабость в стратегии государства означала, что оно никогда не сможет победить. Пиньятоне и Престипино были свободомыслящими людьми, которым не составляло труда представить, что женщина-член Ндрангеты может быть так же полезна, как женщина-прокурор. Но среди рядовых сотрудников «итальянские прокуроры все еще не расследовали дела женщин», – сказала Алессандра. Многие категорически отвергали саму идею, что женщины могут служить правосудию хоть как-нибудь. («Я имею в виду серьезно, у женщин же есть глаза и уши», – сказала Алессандра.) Они также отказывались видеть что-либо, кроме исключения, в том, что Алессандра наблюдала в Розарно: к началу 2010 года мужчины Ндрангеты поняли, что власти оставляют их женщин в покое, и начали давать им власть. Черрети описала присоединение к их команде как обретение наконец «благодатной почвы» для своих идей. По всей провинции как минимум две женщины стали главами кланов. Тем не менее, сказала Алессандра, «нам все еще было очень трудно заставить наших коллег поверить, что женщины играют какую-то роль».

Алессандра понимала, что если многие прокуроры и карабинеры едва ли могли представить себе женщину-члена Ндрангеты, то они сразу же отвергнут идею о женщине из Ндрангеты, обладающей силой восстать против своих мужчин. «Это была еще одна форма того же предрассудка, – сказала она. – Убеждение, что никто, и уж тем более не женщина, не станет говорить о своей собственной семье, не говоря уже о том, чтобы свидетельствовать и обвинять свою собственную семью». Она признавала, что для этого потребуется необычайная смелость. Но списывать это со счетов как невозможное значило гарантировать, что это никогда не произойдет. «Когда правосудие показывает людям, что оно сильно и что государство присутствует и может помочь вам, если вы хотите сотрудничать, – сказала она, – тогда вы находите появляющихся коллаборационистов».

В сущности, считала Алессандра, это был провал восприятия. Всякий раз, когда многие ее коллеги-мужчины видели женщин и детей, они видели семью и ничего больше. Большинство казалось неспособными определить, что семья может представлять в таком месте, как Розарно или Пальярелле: живой, дышащий преступный организм. «Вся структура, семейный характер, затрудняют для многих людей даже признание этого проблемой», – сказала она. Снова Алессандра сталкивалась с проницательным пониманием семьи Ндрангетой. «Роль, которую играет семья и женщины, делает их такими трудными для отслеживания». Иногда ей казалось, что она, Пиньятоне и Престипино – единственные, кто видит то, что прямо перед ними: женщин, которые одновременно были матерями, мафиози и потенциальными свидетелями государства. В этом была проблема Леи Гарафало. Государство воспринимало ее слишком упрощенно: как жертву домашнего насилия, проблемного свидетеля, жертву. Только один прокурор, Сандро Дольче, понял все, чем была Лея, и все, что она предлагала государству. Алессандре нужна была еще одна мать из Ндрангеты, чтобы изменить мнение ее коллег.

Как оказалось, их будет две.

Согласно принципам кланового соперничества, тридцатиоднолетняя Джузеппина Пеше и тридцатилетняя Мария Кончетта Каччола вряд ли могли быть подругами. Пеше возглавляли самый могущественный клан в Розарно, который правил городом с 1920-х годов. Каччолы были силовиками у их соперников, Беллокко. Пеше и Беллокко иногда сотрудничали в бизнесе, и даже их дети иногда женились друг на друге. Но по мере того, как Пеше поднимались все выше по новой вертикальной иерархии Ндрангеты, имя Беллокко означало все меньше – и Беллокко ненавидели Пеше за это.

Джузеппина и Кончетта тоже не были похожи. Джузеппина была крутой, женой члена Ндрангеты, которая заставила мужчин в своей семье позволить ей стать полноправным членом Ндрангеты. Существовали ограничения на то, что женщина могла делать в организации. Убийства и насилие были исключены, а любое участие в вымогательстве, коррупции или контрабанде наркотиков ограничивалось ведением бухгалтерии и передачей сообщений между мужчинами. Но Джузеппина пренебрежительно относилась к любому мужчине, который представлял ее ниже себя, и выражала свое непреклонное равенство мальчишеской внешностью. Она носила объемные шерстяные джемперы с V-образным вырезом поверх дешевых мешковатых рабочих рубашек. У нее не было времени на макияж. Ее грязно-каштановые волосы были стрижены неряшливым пробором, какой угодно длины, лишь бы не мешали, и из-под них ее карие глаза смотрели на мир с пустотой, передающей пугающую близость с жестокостью.

Кончетта не могла быть более непохожей. Она не принимала участия в делах мужчин, и ее знания о них не выходили за рамки сплетен о том, где находятся бункеры и кто кого убил. В отличие от Пеше, мужчины Каччола не принимали даже намека на независимость или самоутверждение у своих женщин, и они держали Кончетту взаперти в доме неделями напролет. В редких случаях, когда ей разрешали выйти, ее личным бунтом было появляться безупречно одетой, словно она светская львица. Она предпочитала узкие джинсы с расстегнутыми блузками, которые свободно ниспадали на ее надушенную грудь. Ее иссиня-черные волосы были уложены в длинную волнистую прядь, ниспадавшую на лоб, уложенную за ушами и игриво взмывавшую на плечах, как трамплин для прыжков на лыжах. Она выщипывала брови, делала восковую эпиляцию ног, красила ногти на руках и ногах и сочетала темные оттенки сливы и алого на губах с густой тушью и легкой лиловой дымкой на глазах. Если внешность Джузеппины подразумевала равенство с любым мужчиной, то Кончетта представляла себя совершенно непохожей на них.

Несмотря на различия, Джузеппина и Кончетта были близкими подругами с детства. Когда они росли в Розарно в 1980-х, город был холодным, жестким местом с нелюбящей жизнью, где девочек могли избить просто за то, что они вышли из дома без сопровождения. Однако Розарно был маленьким, и как школьницы Джузеппина и Кончетта видели друг друга каждый день на игровой площадке или на улице. Когда они приближались к подростковому возрасту, их жизнь также следовала одинаковому предписанному курсу, который – поскольку в городе не было средней школы, а девочкам из Ндрангеты не разрешалось его покидать – означал скорый брак, за которым следовало материнство.

Джузеппина закончила свое образование в тринадцать лет. К тому времени она уже встретила своего будущего мужа, двадцатилетнего Рокко Палайю, отец которого управлял оружием для клана Пеше. В четырнадцать Джузеппина сбежала с Рокко, обычное в Розарно событие, известное как «фуйтина». В пятнадцать она родила первого из трех детей пары, Анджелу. К тому времени Рокко не делал ничего, кроме как курил травку и валялся дома весь день, поэтому Джузеппина пошла работать в семейный магазин. Вскоре Рокко был арестован и посажен в тюрьму за связи с мафией.

У Кончетты всегда было труднее, чем у ее подруги. Когда ей было одиннадцать, ее брат Джузеппе застал ее играющей на улице с несколькими местными мальчиками. Он избил ее, оттащил домой за волосы и запретил ей снова выходить из дома одной. После этого Кончетта никогда не ходила за пиццей или мороженым. «Ты знаешь моего брата Пеппе, – говорила она. – Если бы он увидел меня, знаешь, он убил бы меня». Когда Кончетте было тринадцать, она встретила своего двадцатиоднолетнего будущего мужа, Сальваторе Фиглицци, и сбежала с ним. Когда ей было всего пятнадцать, Кончетта родила Альфонсо, первого из троих детей пары. Сальваторе вскоре тоже упекли за решетку.

Ко времени его ареста Сальваторе уже регулярно избивал Кончетту. Однажды он приставил пистолет к ее голове. Когда Кончетта пожаловалась отцу, он ответил: «Это твой брак и твоя жизнь. Разбирайся сама». Кончетта могла ожидать улучшений, пока Сальваторе был в тюрьме. Вместо этого ее отец взял на себя роль жестокого воспитателя, однажды ударив ее по лицу до падения на землю на улице, когда она опоздала с поездки по магазинам в Реджо. Тем временем, во время супружеских свиданий в тюрьме, Кончетта зачала второго ребенка, Таню, затем третьего, Розальбу, которую она назвала в честь своей матери.

К двадцати годам Джузеппина и Кончетта остались одни: замужем за мужьями-заключенными и матерями троих детей каждая. Они встречались у школьных ворот, в поликлинике или в семейном мини-маркете Пеше, где работала Джузеппина, напротив дома семьи Каччола. Обе женщины пытались как-то справиться со своими ситуациями. Кончетта, как сказала Джузеппина годы спустя, сквозь слезы, каким-то образом оставалась «солнечной девушкой». «Сильной. Она была оптимисткой… Она так заботилась». Подобно тому, как Лея в Пальярелле, Кончетта поддерживала себя мечтой о настоящей любви, которая унесет ее прочь от всего этого. Пока Сальваторе сидел в тюрьме, она начала фантазировать, что она вовсе не избиваемая жена мелкого гангстера, а женщина, трагически разлученная со своей любовью. На свидания в тюрьму она наносила алую помаду с густыми тенями и обрамляла лицо густыми длинными локонами. Она писала Сальваторе меланхоличные письма. «Я выхожу утром отвести детей в школу, но у меня нет контактов ни с кем», – писала она в 2007 году. «Как я могу жить, если я не могу даже дышать? Если я не могу даже поговорить ни с кем? Мой отец любит видеть меня несчастной от рассвета до заката. Если бы я только могла иметь хоть немного душевного покоя. Я бы заплатила чем угодно, приняла бы что угодно, ради маленького спокойствия. Я не знаю, как долго я смогу продержаться без тебя».

Если Кончетта выживала, уходя в фантазии, то Джузеппина выдерживала исключительно силой воли. Как и Кончетту, ее избивал муж. Но Рокко бил Джузеппину не потому, что она выходила одна, не потому, что смотрела на других мужчин, и даже не просто потому, что мог, а потому что Джузеппина настаивала на том, чтобы говорить не вовремя. «Он бил меня, когда я говорила то, что думала, – сказала она. – Он нападал на меня, чтобы заставить меня замолчать».

После того как Рокко попал в тюрьму, отец Джузеппины, Сальваторе, велел ей, как и Кончетте, сидеть взаперти дома. Он отказался отпускать ее в колледж, разрешить развод с Рокко или продолжить уроки игры на фортепиано. «Ты никуда не пойдешь, – кричал он. – Ты будешь заперта в доме». Способом Джузеппины сохранить хоть какую-то автономию стало вступление в семейный бизнес. За несколько лет она стала передавать сообщения между боссами в тюрьме, отмывать деньги и курировать сбор пиццо. Позже она говорила, что ей не нужно было объяснять, что делать. «Я жила в этой семье. Я дышала этим – превосходством, властью и привилегиями. Я знала, потому что была там. Я всегда знала, с самого детства».

С каждым годом Джузеппина все глубже постигала Ндрангету. Она прекрасно знала ее структуру власти. Номинальным главой клана был дядя Джузеппины, Антонино. Однако, поскольку он сидел в тюрьме, текущими делами занимались другие. По праву первородства первым кандидатом на замену Антонино должен был стать отец Джузеппины, Сальваторе. Но Сальваторе никогда не был лидером: с детства его прозвище было «u babbu» – шут, клоун. Мантия лидера вместо этого легла на плечи сына Антонино и кузена Джузеппины, Франческо «Чиччо» Пеше, вспыльчивого человека, склонного к гневным и жестоким вспышкам, который обладал абсолютной властью вместо отца.

Ндрангета управлялась как автократия. Но позже Джузеппина будет настаивать, что это была власть, добровольно принимаемая ее подданными. В Ндрангете тирания воспринималась как эффективное лидерство, и именно она требовалась для обладания и удержания власти. Однако в основе, говорила Джузеппина, ндрина была коллективом. «Они решали вместе, как семья, кто получал государственные контракты, кто занимался вымогательством, кто курировал торговлю наркотиками. В этом сила клана – что мы все вместе, члены семьи».

Внутри ндрины от пиччотти вроде Джузеппины ожидали помощи в любом необходимом качестве. Ее работа давала Джузеппине всесторонний взгляд на империю Пеше. Дом ее 78-летней бабушки, Джузеппы Бонарриго, часто служил оперативной базой и местом встреч. Там семья долго обсуждала деликатный вопрос о том, сколько пиццо брать. Молодые мужчины склонялись к тому, чтобы выжимать из всех как можно больше, однажды даже вымогая билеты для всей семьи у приезжего цирка. Старшие мужчины предостерегали от перегибов, утверждая, что разорение бизнеса никому не выгодно. Другим пунктом обсуждения было то, как делить добычу. Джузеппина видела, как многие пиччотти пытались сопротивляться передаче своих доходов в общий семейный котел, как того требовали правила. Однако все соглашались, что от уплаты пиццо не может быть исключений. «Посторонний не может сказать нет, потому что боится, – сказала Джузеппина. – Мужчины шли и просили деньги, словно оказывали людям услугу. Но все знали, что отказать нельзя».

Джузеппина узнала и другие стороны бизнеса. Ее отец Сальваторе, кузен Чиччо и муж Рокко перевозили кокаин через порт Джоя-Тауро и прятали пакеты в доме, готовые к дальнейшей транспортировке. Однажды, пробираясь через бесконечные дорожные работы на трассе А3 из Реджо-ди-Калабрии в Салерно, ее брат показывал, какие участки принадлежат Пеше, а какие – другим кланам. Правила Ндрангеты также требовали, чтобы у каждого клана был запас автоматических винтовок и пистолетов. Рокко и его брат закопали арсенал Пеше по всему городу, завернув оружие в пластик и изоленту. «Мы готовы к войне», – любил говорить Рокко.

Именно огневая мощь Пеше гарантировала, что семью боялись или, как они предпочитали считать, уважали. В городе люди расступались перед Джузеппиной. В ресторанах счет никогда не появлялся. В продуктовых магазинах менеджер выходил лично обслужить ее. Если она шла к врачу, она проходила прямо в начало очереди, и «никто не мог мне ничего сказать, потому что я была частью семьи». Однажды она пошла к лору в Джоя-Тауро. Услышав ее фамилию, врач осведомился о здоровье ее племянницы и дочери, а затем снизил цену до минимальной, сказав, что хочет передать «привет моему дяде и моей семье».

Но если семья наслаждалась своей местной славой, то другие виды внимания вызывали у них паранойю. Способность полиции и карабинеров подслушивать казалась невероятной. Они прослушивали телефонные разговоры, снимали интерьеры домов с расстояния в несколько километров, устанавливали скрытые камеры возле домов и школ и размещали жучки практически везде – в машинах, стенах и каминах, в садах и школах, даже под камнями в саду бабушки Джузеппины. Пеше покупали детекторы жучков, чтобы вынюхивать эти устройства, а также глушилки для блокировки их сигнала и собственные сканеры для прослушивания радио карабинеров. Тем не менее им часто приходилось шептаться и использовать язык жестов в собственных домах. Чиччо постоянно говорил другим: «Не болтайте лишнего». Не раз его паранойя заставляла его разбивать телефон и телевизор, выкручивать все лампочки в доме и выбрасывать все на улицу.

Это недоверие заставляло многих боссов скрываться. Большинство искало убежища в секретных подземных бункерах, глубоко зарытых в сельской местности. Это было не так плохо, как звучало. Боссы обставляли свои бункеры светильниками, телевизорами, кухнями и удобными кроватями. Некоторые строили свои убежища в скалах, чтобы иметь вид на море и закат. Другие наслаждались идиллическими местами в садах или оливковых рощах. Однако Пеше, будучи инстинктивно территориальными, строили свои бункеры в городе, часто под собственными домами. Прежде чем его арестовали в 2005 году, отец Джузеппины годами скрывался в бункере, который потратил тысячи евро на обустройство под полом дома своей матери, бабушки Джузеппины.

Если уважение было для Пеше всем, то позор был неприемлем по той же причине. Предателей и неверных нужно было не просто убить. Они должны были исчезнуть с лица земли и не оставить никаких напоминаний о бесчестии, которое навлекли на семью.

К 2010 году Микеле Престипино расследовал ряд смертей в Калабрии, включая некоторые, официально зарегистрированные как самоубийства, которые, он подозревал, были убийствами чести. В одном из самых недавних случаев вдова по имени Доминика Легато в 2007 году прыгнула насмерть с балкона в Розарно. По крайней мере так сказал полиции ее сын. Джузеппина, Кончетта и каждая женщина в Розарно подозревали другую версию событий, как и коронер, обнаруживший ножевые раны на руках Доминики, что указывало на то, что она пыталась отбиться от нападавших, когда падала. Через несколько месяцев мужчина из Розарно, с которым, как говорили, у Доминики был роман, также исчез.

Полная ярость гнева Ндрангеты Розарно могла быть ужасающей. Еще более тревожным было то, как Ндрангета могла поддерживать эту ярость. В 1979 году, когда ей было двадцать пять, муж Кончетты Терезы Галлучи, каменщик, погиб в результате несчастного случая, упав с четвертого этажа здания, которое он помогал строить для Пеше. У Кончетты и ее мужа было трое детей. Более десяти лет спустя она завела отношения с двадцатитрехлетним Франческо Алькури. Однажды ночью в ноябре 1993 года в Розарно Алькури получил девять пулевых ранений в пах и умер через одиннадцать дней в муках. Кончетте, которой сейчас было сорок, удалось бежать в Геную на севере Италии, где жила ее сестра. Один вечер, через четыре месяца после приезда, она открыла входную дверь своей сестры и получила пулю в голову. Затем нападавшие застрелили 72-летнюю мать убитой, когда та в ночной рубашке вбежала в гостиную, а потом убили ее 22-летнюю племянницу, пока та спала в своей постели.

Пеше были крайне скрытны в отношении собственных семейных позоров. Не для них было внимание, сопровождавшее обнаружение мертвого тела. Давным-давно Пеше рассчитали, что раз кладбище Розарно – самое очевидное место для сброса тела, то оно будет последним местом, где кто-то станет искать. Там, под полом в семейной часовне, был похоронен дед Джузеппины, Анджело Ферраро, убитый за связь на стороне. Рядом с ним лежала Аннунциата Пеше, кузина Джузеппины, которая предала мужа и всю Ндрангету, сбежав с полицейским. Похищенная с улицы средь бела дня в 1981 году, она была застрелена в шею боссом Антонино Пеше, в то время как ее старший брат Антонио наблюдал. Наградой Антонио за его непоколебимую верность стало повышение до доминирующего положения внутри ндрины для него и его ближайшей семьи.

Подобные убийства не оставляли сомнений в цене предательства. Мера отчаяния многих женщин Ндрангеты заключалась в том, что мужчины постоянно находили необходимым их совершать. Возможно, это было неизбежно. Матери Ндрангеты знали, что их сыновья вырастут убийцами и наркоторговцами, которым суждена тюрьма и ранняя могила. Они знали, что их дочерей выдадут замуж, как и их самих, едва достигших половой зрелости, за более старшего, жестокого, преступного мужа. Они ожидали, что потеряют и своего жестокого, преступного мужа из-за смерти или тюрьмы. Столкнувшись с жизнью, в которой то, что Кончетта называла «бессердечными мужчинами» Розарно, гасили весь свет и радость в мире, едва ли удивительно, что женщины городка хватались за любую крупицу сладости, которую могли найти.

Многие мужчины, казалось, понимали это. Их реакцией было не ослабление хватки, а упреждающие действия, особенно когда, оставшись без мужа (умершего или в тюрьме), жена члена Ндрангеты оказывалась одна. Кузина Кончетты, Джузеппина Мультари, была заперта дома как рабыня с того дня в 2005 году, когда мужчины Каччола убили ее мужа, их же кузена, за то, что он был наркоманом. Когда ее брат попытался противостоять Каччола по поводу их обращения с сестрой, он тоже исчез.

Когда муж Кончетты, Сальваторе, попал в тюрьму, ее отец и брат решили почти полностью запретить ей выходить из дома. Но такая ограниченная консервативность ослепила их перед фактом, что они живут в двадцать первом веке, где дружба – или нечто большее – всегда на расстоянии клика. «В землях Ндрангеты интернет – это открытое окно в закрытый мир, – сказала Алессандра. – Он знакомит женщин со свободным миром. Он склонен провоцировать своего рода эмоциональный прорыв».

Так и произошло с Кончеттой. «Она начала исследовать мир через интернет», – сказал Джузеппе Креаццо, прокурор в Пальми, который позже будет расследовать дело семьи Каччола. Кончетта обнаружила, что ей нравятся новости о знаменитостях: очаровательные люди, ведущие прекрасную жизнь. Она представляла, как знаменитые пары вместе смотрят закаты и выходят по вечерам. Вскоре, по словам Креаццо, она начала искать друзей для себя. Она зарегистрировалась в Facebook. И медленно внутри нее начало расти чувство. «Каждый день, – сказал Креаццо, – Кончетта чувствовала себя все более и более готовой к бунту».

К середине 2009 года Кончетта регулярно переписывалась с мужчиной из Розарно, переехавшим в Германию. Джузеппина, более решительная, зашла дальше своей подруги, начав тайный роман с мужчиной по имени Доменико Костантино, с которым она работала на семейной фабрике по производству засахаренных фруктов. «Он был первым мужчиной, который когда-либо заботился о моих детях, – сказала Джузеппина. – Он был первым мужчиной, который уважал меня как женщину, первым, кто когда-либо любил меня».

Почти в любом другом месте Европы любой из этих романов заслуживал бы осуждения или, возможно, понимания. В Розарно Кончетта и Джузеппина рисковали жизнью. Мерой безлюбовности их жизней было то, что обе женщины без колебаний шли на эту опасность.