Белой позёмкой, а местами и лёгким снежным покровом укрыло степи и перелески в верховьях Оскола, Тихой Сосны и Северского Донца. Холодный степной ветер нагонял тяжёлые облака с северо-запада и рвал последнюю листву с вековых дубов в небольших дубравах, оседлавших глубокие лога. Только сосны зеленели на серо-белом ковре замерзающей и уходящей в зимний сон южнорусской степи. Уже давно не пели птицы, не стрекотали кузнечики, не слышно было шелеста трав. Только гром орудий и пулемётные очереди своими раскатами тревожили округу. Топот кованных копыт, ржание коней, да воинские команды и матерная ругань вторили им. Десятки тысяч стрелков и пехотинцев, тысячи верховых, сотни артиллерийских упряжек и тачанок, шли, бежали, неслись, колесили по степи во всех направлениях, совершая манёвры, окружая, выходя из окружения, прорываясь, устремляясь то на юг, то на запад, то на восток.

Под Воронежем Конно-кавалерийский корпус Семёна Буденного[67] к 24-му октября[68] разгромил конно-кавалерийские корпуса Белой армии, генералов Шкуро[69] и Мамонтова[70]. Ожесточенное сражение за железнодорожный узел Касторное продолжалось почти месяц, и закончился победой красных. 15-го ноября Красная Армия отбила у белых Курск. Эти успехи открыли РККА путь для продвижения на юг – к Харькову. 23-го ноября части РККА заняли линию Рыльск-Льгов-Курск-Тим-Касторное и развили общее наступление на Харьков и Купянск. Главный удар в направлении Харькова нанесли 14-я армия под командованием Уборевича[71] и 13-я армия под командованием Геккера[72]. 13-й армии также была поручена задача захвата Купянска во взаимодействии теперь уже с 1-й Конной армией Буденного, сформированной на основе Конно-кавалерийского корпуса. 8-й армии РККА была поставлена задача наступать в направлении Старобельска.

Белые предприняли попытку контрудара на стыке 13-й армии и 1-й Конной. Они сосредоточили конно-кавалерийские корпуса генералов Мамонтова и Улагая[73] в районе Волчанска и Валуйков. Однако 28-го ноября красные перешли в контрнаступление, заняв линию Сумы-Обоянь-Старый Оскол-Острогожск-Лиски-Бобров, в то время как 1-я Конармия и 13-я армия Уборевича продвинулись далеко вперед, захватив Новый Оскол. Ожесточенное кавалерийское сражение завязалось и продолжалось четыре дня – с 3-го до 7-го декабря. Но 1-я Конармия имела явный перевес в численности, в подготовке, в вооружении и потеснила белых.

Командование РККА, не упуская инициативу, действовало быстро и смело. К 9-му декабря 13-я армия захватила Волчанск, 1-я Конная заняла Волоконовку и Валуйки. 8-я армия взяла Бирюч. Тем временем 14-я армия прорвала оборону белых между Ахтыркой и Грайвороном, захватив Белгород, Богодухов и Валки. К утру 11-го декабря 14-я армия заняла Мерефу и отрезала белым пути отхода на юго-запад. В то же время 13-я армия обошла Харьков и захватила Купянск, расположенный к востоку от него.

* * *

В те судьбоносные для России дни инспектор артиллерии Вооружённых сил Юга России генерал Иван Тимофеевич Беляев получил приказ командующего армией генерала Май-Маевского прикрыть отступление корпусов Белой армии от Харькова. Частям Добрармии предстояло с боями прорываться на юг между двумя группировками красных. С юго-востока Харьков обошла 13-я армия красных под началом Геккера. С юго-запада под Меферой путь к отступлению белым перекрывала 14-я армия Уборевича. Надо было не допустить, чтобы части РККА сжали клещами корпуса Добрармии под Харьковом. Кольцо окружения могло замкнуться в течении суток. Именно генералу Ивану Беляеву предстояло найти выход из сжимавшейся подковы.

Единственная дорога, по которой можно было прорваться из Харькова – дорога, ведущая на юг – юго-восток – на Чугуев, а далее на Изюм. Это генерал Беляев понимал хорошо. Он тут же приказал сформировать четыре артдивизиона из наиболее боеспособных батарей. По его приказу в эти дивизионы отгрузили десять подвод со снарядами. Лучшие лошади были отобраны в упряжки.

Первым делом утром 11-го декабря (по Григорианскому календарю) Беляев приказал первому артиллерийскому дивизиону (числом 8 орудийных стволов), под прикрытием двух стрелковых батальонов дроздовцев выдвинуться на левый берег реки Уды между Роганью и Чугуевом, по возможности окопаться и укрепить позицию близ моста через реку. Второму артдивизиону (числом 8 орудий), под прикрытием одного стрелкового батальона был дан приказ занять позицию в устье Уды, при впадении её в Донец. Третьему и четвёртому дивизионам (числом 14 орудийных стволов) был приказ выдвинуться и занять позиции восточнее Чугуева, у села Печенеги на правом берегу Северского Донца. Эти дивизионы прикрывали два наиболее боеспособных эскадрона сводной кавалерийской дивизии. Всё остальное должны были совершить сами отступающие части Добрармии. Отдельные её наиболее боеспособные батальоны вышли к Чугуеву и Малиновке и заняли там оборонительные позиции.

Генерал И. Беляев (в цетре) в окружении офицеров и солдат

Белые оставляли Харьков. Сам Беляев решил принять бой на берегу Северского Донца. Он не знал, удастся ли ему выжить в том бою, но знал точно, что со стороны 13-й армии ему придётся сдерживать более серьёзный удар. Он понимал какой манёвр предпримет красный командарм 13-й. Беляев правильно и вовремя угадал, что Геккер пошлёт свою ударную группу на Малиновку, а свой правый фланг прикроет Северским Донцом и небольшими силами пехоты. Вот здесь генерал и намечал прорыв белых по окольной дороге на Шевченково. Его артиллерия должна была прикрыть отступление основных частей. Прорваться к Чугуеву по берегу Уды частям 14-й армии Уборевича вряд ли бы удалось. Там второй артдивизион был хорошо прикрыт устьем Уды и Донцом. Уже рано утром 12-го декабря Иван Тимофеевич прибыл на артпозицию на берегу Северского Донца близ моста. Восточнее располагалось большое село Печенеги. Там дымились печные трубы, слышны были пенье петухов и лай собак.

Дивизионы занимали береговую линию протяжённостью в версту. В промежутках между орудиями разместили десять пулемётных расчётов и спешенных стрелков-кавалеристов. На правобережье Донца всё было тихо. Разжигать огонь, громко разговаривать было запрещено. Даже лошадям храпы завязали полотенцами и шарфами. Орудия укрыли ветвями деревьев или скрыли в низинах. Беляев устроился с биноклем около высокого пирамидального тополя, стоявшего на прибрежном холме. Ствол дерева увивал хмель, увядшие листья которого медленно осыпались. В этих зарослях генерала было практически не видно.

Около 9 часов утра по левому берегу реки ближе к дороге Купянск-Чугуев началось движение крупных пеших и кавалерийских масс. Артиллерии красных пока видно не было. Генерал, сняв пенсне, внимательно следил в бинокль за противником.

– Поручик, ещё раз напомните командирам батарей. Без моего приказа огонь не открывать. Пусть красные вклинятся и глубже увязнут в бою на подступах к Малиновке – приказал он негромко адъютанту.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – столь же тихо отвечал поручик, приложив руку к козырьку фуражки, и тут же быстро ушёл исполнять приказание.

Прошло ещё три четверти часа. Вдали на западе уже вовсю слышен был гул нарастающего боя, и генерал увидел в бинокль движение артиллерии противника. Четвёрки лошадей тянули передки и орудия. Тут же на возах и телегах везли ящики с боеприпасами.

– Поручик, – негромко позвал генерал. – Прикажите немедленно открыть прицельный огонь по колоннам противника за рекой. Они подтягивают артиллерию. Огонь, немедленно огонь! Дать пять залпов один за другим, – уже громче приказал Беляев.

Поручик развернулся, поднял руку и махнул белым платком. Не прошло и минуты, как 14 орудийных стволов извергли огонь с правого берега реки, нанося удар по войскам противника, двигавшимся по дороге, лежавшей верстах в трёх от них на левобережье. Адъютант махнул вновь, затем вновь и вновь. Орудия продолжали греметь…

Когда стрельба прекратилась и дым начал рассеиваться, генерал стал внимательно всматриваться в бинокль. Вражеский дивизион был разгромлен. Передки орудий, да и сами орудия были разворочены, на некоторых были разбиты лафеты, другие потеряли колёса. Но разрывы продолжались, хотя артиллерия белых замолчала. Вероятно, рвались снаряды боекомплекта. Однако, через четверть часа красные стали подтягивать к левому берегу несколько батальонов пехоты.

Ещё через четверть часа послышались ружейные выстрелы и пулемётные очереди с левого берега Северского Донца. Беляев вновь приказал открыть орудийный огонь. Пулемёты также включились в дело. В течении часа через реку шла жаркая перестрелка и грохотала артиллерия Беляева. Вскоре и красные подтянули две артбатареи. Разрывы снарядов рушили берег реки, рвали и ломали ветви и стволы деревьев. Свистели осколки и пули. Среди артиллеристов и солдат охранения было уже несколько десятков убитых и раненых.

Ещё через час батареи красных были подавлены, но и в дивизионах белых из 14 орудий осталось только 9. Вся округа сотрясалась от грохота. Видимо под Малиновкой и на берегах Уды шла жестокая схватка. Явно, ни частям 13-й, ни частям 14-й армий не удалось сомкнуть кольцо южнее Харькова. И тут кубанская конница прорвалась по окольной дороге на юг – на Шевченково, а оттуда двинулась на Волохов Яр. Части сводной кавалерийской дивизии также потеснили красных 14-й армии и прорвались к Волохову Яру. Путь на Изюм был открыт. В полдень красные отступили к Купянску. Генерал Беляев приказал впрягать коней в передки, цеплять орудия и везти их к мосту через Донец. Из 14 пушек лишь 7 были годны для боя. Разбитые орудия генерал приказал оставить. Раненых и убитых положили на лафеты и на возы. Вскоре колонна Беляева двинулась через место прорыва на юг. В двух дивизионах, прикрывавших дорогу отступления с запада – на берегах Уды, из 16 осталось лишь 11 орудий, годных для боя. Но человеческие потери там исчислялись десятками убитых и раненых. Западные дивизионы отошли с берегов Уды вслед за сводно-кавалерийской дивизией. Последними из-под Чугуева и Харькова отходили обескровленные, лишённые организации полки донских казаков и хорошо слаженная и боеспособная Дроздовская дивизия. Дроздовцы сдерживали напуски красной конницы, атаки их пехоты и смело контратаковали.

* * *

К вечеру 12-го декабря Харьков был взят 14-й армией Уборевича. 1-я Конармия отошла в направлении Сватово и заняла его 17-го декабря, стремясь перекрыть белым отход от Харькова. Но Будённому это не удалось. Вступление большевиков в Харьков было воспринято местными жителями довольно радостно. Ещё в июне 1919-го года харьковчане приветствовали Добрармию. Однако к августу 1919-го года население, особенно рабочие, разочаровалось в правлении белых. Особое недовольство вызвали слухи о том, что генерал Деникин намеревался передать власть в городе генералу Шкуро, который устроил повсеместный террор. Недовольных властью белых, рабочих-саботажников, вешали на улицах города десятками. Но это продолжалось недолго. Взятие Харькова позволило красным продолжить свой марш на юг и к началу 1920-го года вернуть Донбасс.

После падения Харькова ранее дисциплинированное отступление Добровольческой армии к Дону и Северному Кавказу превратилось в беспорядочное бегство. Более других разложение и дезорганизация проявились в частях донских казаков. Население, поддерживавшее Добрармию, отступало вместе с ней. Вскоре среди отступавших вспыхнула эпидемия тифа.

Весь позор и ужас этого страшного отступления был пережит генералом Беляевым во всей полноте. Голодные, оборванные и злые офицеры и солдаты, с трудом несшие винтовки на плече. Брошенные снарядные ящики, порой с неиспользованными снарядами. Оставленные на произвол судьбы орудия, и даже пулеметы, на застрявших в грязи повозках. Отощавшие, сбившие бабки и копыта кони, потерявшие почти все подковы. Брошенные возы и телеги, павшие лошади. Полные раненых и умирающих санитарные повозки с красными крестами. Незахороненные, оставленные на милость победителей, покойники – те, что умерли от тифа или ран, сложенные рядами у околиц сёл и посёлков. А в дополнение к этому страшная, распутица, ледяной ветер со снежными зарядами.

Этот ужас продолжался две недели. Многие из военных, как и большинство гражданских, отступали и бежали к Ростову-на-Дону, на Кубань, на Таманский полуостров, а там и ещё далее – в Новороссийск. Но Беляев и подчинённые ему офицеры решили прорываться в Крым, через уезды, занятые махновцами. К ним примкнули несколько сотен солдат и казаков. В этом отряде установилась жёсткая дисциплина, сплочённость и взаимопомощь. Генерал и его окружение слышали, что на Перекопе и на Чонгаре уже стояли боеспособные, готовые драться насмерть части Добрармии под началом генерала Якова Слащёва[74]. От Изюма отряд Беляева пошел западнее – на Барвенково. Тем более, что с востока над отступавшими нависала 1-я Конная Будённого, взявшая Сватово и устремившаяся к Кременной. Затем Беляев повёл своих людей на Павлоград. От Павлограда они вышли на Вольнянск. За Вольнянском отряд Беляева принял бой с отрядами Махно. Шесть орудий, которые удалось сохранить в ходе отступления, помогли им отбить атаки конницы махновцев. Далее последовал прорыв на Мелитополь. Северная Таврия раскрыла перед ними свои просторы. До Крыма было уже недалеко. Иван Беляев успел со своими сослуживцами и попутчиками прорваться в Крым через Геническ по Арабатской косе[75] ещё до того, как красные обложили полуостров с севера и перекрыли перешеек и другие дороги. Но на Арабатской стрелке части генерала Слащёва уже заняли оборонительные позиции. Беляев и его люди вышли к Джанкою. В Крыму дела обстояли намного лучше. На полуострове не ощущалось прежней безысходности и утрат. Ярко светило солнце, было прохладно, но сухо. Работали полевые лазареты и госпитали. Здесь соблюдался порядок, раненым оказывали медицинскую помощь, голодных и вшивых кормили, стригли, обстирывали, переодевали. Шло переформирование разрозненных, потрёпанных частей. От Джанкоя Беляев направился прямиком в Севастополь. Там Ивана ждала жена Александра.

* * *

В 1920-м году в Крыму Беляев в основном оставался не удел. Вероятно, командование Русской армии Врангеля припомнило ему его высказывания против реквизиций продовольствия у крестьян и предложение создать специальные охранные роты для препятствия грабежам. Однако генерал, как мог, оказывал помощь своим сторонникам и друзьям из среды командования в деле организации обороны Турецкого вала. Он несколько раз вновь и вновь приезжал на Перекоп и инструктировал войска по вопросам военно-инженерной и артиллерийской подготовки. В 1920-м году Иван Тимофеевич вместе с остатками разгромленной врангелевской армии вынужден был покинуть Россию. Минуя Константинополь, он уехал в Сербию. А в 1923-м году Беляев вместе с супругой был уже в Буэнос-Айресе.

Жизнь бывшего генерал-майора в Аргентине могла сложиться непросто, если бы не неожиданный визит и покровительство баронессы Жессе де Лева, покойный муж которой был в свое время хорошим знакомым его отца. С её помощью бывшему белому генералу удалось найти работу. Он стал преподавателем немецкого и французского языков в одном из колледжей. Иван Тимофеевич, не теряя времени, совершенствовался в испанском языке, изучение которого, начал в юности. Через некоторое время на страницах газеты «Эль Либераль» появилось несколько рассказов о русской революции, впервые подписанных именем: «Хуан Белайефф». Их автор не оставлял замысла создания новой русской колонии на южноамериканской земле. Главная идея автора заключалась в том, чтобы сохранить до лучших времен все положительное, что создала монархическая Россия. При этом русская община, по его мнению, должна была носить исключительно «гражданский» характер, а основными принципами обустройства русской колонии должны были стать аполитичность и воспитание в духе традиционных ценностей русской культуры в надежде на будущее возрождение России.

Позднее Беляев писал:

– «Я мечтал об одном. В море продажного разврата и растления я надеялся найти горсть героев, способных сохранить и возрастить те качества, которыми создалась и стояла Россия. Я верил, что эта закваска, когда совершится полнота времен, когда успокоится взбаламученное море революции, сохранит в себе здоровые начала для будущего. Если нельзя было спасти Россию, можно было спасти ее честь».

В одном интервью журналисту К. К. Парчевскому, командированному в Латинскую Америку редакцией парижской газеты «Последние Новости», Беляев заявил:

– «В то время как Россия и русский народ погибают в большевистском разложении, в Парагвае может создаться новое ядро. Сюда можно перенести всю русскую культуру, литературу, музыку, науку, и они взойдут здесь пышным цветом».

Однако все его контакты и разговоры в русской колонии Буэнос-Айреса заканчивались желанием в любой форме отделаться от надоедливого генерала и его идей, которые грозили пошатнуть материальное положение «старожилов». Дело в том, что в Аргентине уже сложилась сильная русская колония, состоявшая из переселенцев, обосновавшихся там ещё в конце XIX – начале XX века. Но они, как с горечью говорил Беляев, были заняты только собой. Заботы белых эмигрантов их не интересовали.

В конечном итоге верхушка аргентинской колонии нашла союзника в лице генерала Сергея Павловича Бобровского. В результате тому пришлось сыграть роль главного противника идеи гражданско-патриотической эмиграции. Его именем прикрывались те, кто стремился дискредитировать Беляева, подвергнуть сомнению не только его авторитет, но и генеральский чин. И тогда, не видя никаких перспектив для русских в Аргентине, Иван Тимофеевич обратил свой взор на загадочную мечту своего детства, на Парагвай – страну, куда он и переехал в 1924-м году.

Почему именно туда?

С раннего детства Иван был предоставлен самому себе. Его мать Мария Эллиот умерла через пять дней после его рождения, и отец вскоре женился вторично. К сожалению, мачеха не сумела найти общий язык с детьми от первого брака. В результате родителей Ивану заменили книги. Проводя долгие часы в домашней библиотеке, мальчик зачитывался романами Майна Рида и Фенимора Купера, подолгу рассматривал географические карты и атласы.

В эти годы произошло его первое «знакомство» с Парагваем. Оно состоялось на чердаке усадьбы, где в архивах прадеда – адъютанта генералиссимуса А. В. Суворова – он нашел старинную карту столицы Парагвая – Асунсьона. Эта экзотическая страна поразила юное воображение. Мальчик буквально влюбился в смелый и мужественный народ, который до последней капли крови сражался с захватчиками[76]. Иван был очарован героической борьбой парагвайцев, всем сердцем воспринимал трагическую судьбу этого народа. Именно поэтому он видел возможность для русских эмигрантов найти здесь свою вторую родину.

В кадетском корпусе у Ивана Беляева почти не оставалось свободного времени. Все время было поделено между военными дисциплинами и страстью, захватившей его всерьез. Иван с трудом выкраивал часы для занятий по географии и антропологии с академиком Сергеем Федоровичем Ольденбургом (дальним родственником по материнской линии). Он штудировал книги об индейцах, выписанные из университетской и академической библиотек, изучал испанский язык.

* * *

1924-й год – время первого признания Советского Союза странами Западной Европы – стал «черным годом» для десятков тысяч русских эмигрантов в Европе. Начались гонения на бывших белогвардейцев в Болгарии, в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев. Тысячи русских семей лишились работы в Турции, ухудшилось положение русских эмигрантов во Франции, Бельгии и Люксембурге.

Для начала Иван Тимофеевич посетил парагвайское представительство в Буэнос-Айресе. В Парагвае в это время происходила очередная смена власти. Временным президентом страны стал Луис Альберто Риарт, а потом его сменил ставший во второй раз президентом Элихио Айяла. Потому Беляев был поначалу принят сухо. Одиннадцать месяцев спустя ситуация изменилась. В осуществлении планов русскому генералу помог бывший президент Парагвая доктор Мануэль Гондра Перейра и военный агент полковник Санчес.

Теперь парагвайцы охотно приняли бывшего белого генерала и приветствовали его желание дать русским возможность обустроиться в новой для них стране. И вот в марте 1924-го года Иван Тимофеевич сел вместе с женой на пароход «Берна», шедший вверх по реке Парана до столицы Парагвая города Асунсьон. Дивная природа, благоухающие зеленью и экзотическими растениями берега Параны восхитили супругов Беляевых. Они с любовью и благодарностью взирали на леса и прерии своей будущей родины.

Прибыв в Асунсьон, Беляев начал хлопотать об организации русских колоний на парагвайской земле. Он приводил веские аргументы в пользу своей затеи, говоря об огромных неиспользованных землях в провинции Чако, способных прокормить тысячи новых переселенцев и помочь воплотить в жизнь идею гражданско-патриотической эмиграции. С самых первых шагов в Парагвае Ивана Тимофеевича не покидало ощущение, что он ходит по родной земле. Его поразило сходство вокзала в Асунсьоне с Царскосельским вокзалом. Сам Асунсьон напоминал ему Владикавказ. В столице страны было всего пять автомобилей и одна мощеная улица, но зато здесь работало электрическое освещение, а жизнь была дешева и спокойна. Вот что писал о Парагвае сам Беляев:

«В то время, как неудержимый порыв влек меня в очаровательные пустыни, к тем самым индейцам, которых я уже знал с детства, прочитав все о них, что мы достали, вплоть до библиотеки Императорского географического общества и Академии наук и которых я сумел воплотить в своей душе именно такими, какими я их нашел, моя жизнь двоилась под влиянием другой великой задачи: найти уголок, где бы все святое, что создавала вечная святая Русь могло сохраняться, как в Ковчеге во время потопа до лучших времен.

В первой четверти настоящего столетия своим патриархальным укладом жизни Парагвай напоминал состояние России в начале этого столетия. Асунсьон походил на небольшой губернский город, вроде Владикавказа. Города Эмкарнасион и Консепсион напоминали уездные городишки вроде Луги и Гдова. 8-го марта 1924-го года, когда я прибыл сюда, в столице было всего пять автомобилей (машины президента и военного министра и три торговых). Ближайшая к пристани улица была вымощена. Самые крупные здания были: дворец, кабильдо и трибунал. Солдаты и полиция обычно носили ботинки в руках, а барышни близ моего дома надевали чулки и ботинки, чтобы появиться в центре обутыми. Трамваи и свет уже существовали, в центре города был огромный базар, заваленный пататой, маниокой и фруктами, а на улице Пальмас было несколько хороших магазинов. Но жизнь была удивительно дешева и спокойна. Парагвайское песо (18,75 аргентинского) соответствовало 5 русским царским копейкам, а за 5 сентаво можно было купить все: кило хлеба, мяса любого сорта, литр молока, кило овощей и фруктов. Хорошая квартир стоила 400–600 песо, трамвайный билет – 2 сентаво, почта и телеграф, даже с заграницей, – пустяки. Корову можно было купить за 800, коня – за 400. Прислуга нанималась за 500 песо в месяц.

Я знал Парагвай уже с детства, т. к. с семилетнего возраста увлекался индейцами, а 16-летним юношей мечтал о возрождении этой героической страны, задушенной завистниками, – точно так же, как зависть немцев, англичан и пр. давила Россию и не давала ей выбиться в политическом и культурном отношении вплоть до Первой Мировой войны. Страну, условия и население я знал прекрасно, с испанским языком был знаком и за 11 месяцев в Аргентине овладел им вполне. Так я бросил работу профессора, 400 аргентинских в месяц, и явился в Парагвай по приглашению президента Гондра и военного атташе полковника Санчес».

* * *

В Асунсьоне бывшего белого генерала периодически посещала тоска по утраченной Родине. Он не унывал, но часто с грустью вспоминал прошлое. Он не зря прожил первую половину своей жизни, так как много работал и многое планировал. Усиленная работа дала свои результаты. По рекомендации профессоров Н. А. Богуславского и И. В. Мушкетова Беляев был принят в Императорское Географическое общество. Лекции Петра Петровича Семенова-Тян-Шанского, пример Николая Николаевича Миклухо-Маклая вдохновляли и звали навстречу новым открытиям.

После окончания военного училища начались проблемы. Сказалось перенапряжение в годы учебы, стали беспокоить боли в сердце. В результате Беляев получил отпуск и поехал на Кавказ для поправки здоровья. Но интерес к научным изысканиям не оставлял его в покое. На Кавказе им была написана брошюра «На земле хевсуров», ставшая его первым научным трудом.

В 1906-м году Беляев вернулся в Санкт-Петербург. В это время произошли два события, нарушившие относительно спокойный ход его жизни. Первым было поражение России в войне с Японией. Как патриот Иван остро переживал то, что происходило на дальневосточных границах его Родины. По своим убеждениям Беляев был классическим монархистом. Он был искренне убежден в особой исторической миссии России, которая не предполагала принятие ценностей демократического Запада. События Русско-японской войны лишь утвердили его в этом мнении, вызвав возмущение «провокационным» и «антирусским в своей основе» поведением европейских держав, особенно Великобритании и США.

Вторым, ещё более трагическим событием стала для него неожиданная кончина жены. Он знал, что его Татьяны не всё в порядке с сердцем, и что у неё бывали сердечные приступы. Однако, она наблюдалась у врача, пила лекарства, соблюдала режим. И всё же смерть его ещё молодой, любимой им женщины, которой не исполнилось и 25 лет, стала для него личной трагедией. Иван долго не мог оправиться от случившегося. В минуты отчаяния в голову стали приходить мысли об эмиграции в далёкий, но желанный Парагвай, ну хотя бы военным инструктором. Однако чувство долга удержало его на Родине.

* * *

Вновь он вновь женился только через семь лет – в 1913-м году. Знакомство его со второй женой Александрой произошло на Всероссийской кустарной выставке устроенной Главным управлением землеустройства и земледелия в Санкт-Петербурге. Это случилось в марте 1913-го года. Выставка расположилась в здании гербария Ботанического сада на Аптекарском острове. Организаторами был издан уникальный каталог с изображениями экспонатов выставки, краткими пояснениями к ним и обзорными очерками по пятнадцати направлениям кустарной промышленности. Места участникам выставки предоставлялись бесплатно. На выставке были представлены русские костюмы различных губерний, орудия труда и быта, русские игры и забавы. Ивана, конечно, более всего интересовала сельская земледельческая техника, новые плуги, с регулируемым сошником, облегчённые бороны, землемерные инструменты: отвесы, линейки, циркули, ватерпасы[77] нескольких типов. Но один из разделов выставки был посвящен игрушечным промыслам. Каких только игрушек тут не было: деревянные игрушки и игрушки из папье-маше, картонажные и глиняные, из фарфора и мастики, елочные украшения и погремушки, мягкие игрушки из плюша, куклы из эластичной массы, оборудование для подвижных игр, кегли, крокет, обручи и прочее. Вот среди этих экспонатов Иван и увидел милую девушку, которая с удивлением и улыбкой на лице рассматривала все эти диковины. Голубые глаза её светились и излучали удовольствие. Пышные русые волосы были красиво и аккуратно убраны и покрыты шляпой с широкими полями. Короткая шубка была распахнута. А под шубой на ней красовалось великолепное синее, приталенное платье, закрывавшее ноги до самых каблуков. Иван набрался смелости, подошёл и представился ей. Она с улыбкой любезно и благосклонно назвала себя и подала ему руку в чёрной лайковой перчатке. Иван склонился и поцеловал поданное ему. Она ещё раз улыбнулась. Далее они пошли вместе, живо обсуждая всё, что попадалось им на глаза.

Александре Александровне Захаровой он сделал предложение уже в мае, спустя два месяца после их знакомства. Она дала согласие, а её родители благословили их. Они венчались в храме Смоле́нской иконы Божией Матери на Васильевском острове. Вторая женитьба вернула Ивану надежду на семейное счастье. Но она же поставила Крест на военной карьере в гвардии. Его супруга происходила из купеческого сословия. Это вынудило Ивана оставить Лейб-гвардии Павловский полк, где строго соблюдались законы «чистоты дворянской крови».

* * *

Накануне Первой Мировой Беляев поступил на службу в 1-й Кавказский стрелково-артиллерийский дивизион. Судьба его на фронте Первой мировой не особо отличалась от судеб большинства кадровых, верных присяге офицеров старой Русской армии. За сражение в Карпатах в 1915-м году он был представлен к ордену Святого Георгия. В резолюции было указано, что орден и Крест были получены «за спасение батареи и личное руководство атакой». Вскоре он был ранен…

Вот подлинные, живые, рождённые войной, наполненные вдохновением и горечью строки фронтовых переживаний и воспоминаний Беляева о событиях 1915-го года:

«…Телефонисты, всем немедленно занимать оставленные позиции – сейчас начнется атака! Вызвать мне начальника штаба корпуса. Вы слышите? Ну да, сейчас нас атакуют, я остаюсь на месте!..

– В оружие! Ротам занять боевые участки!

– Орудия к бою.

Ружейная и пулеметная трескотня заглушают последние слова.

Австрийцы уже под гребнем. Коркашвили слева. Шихлинский справа присоединяются своими выстрелами к общему концерту. Там, как слышно, уже бьют на картечь. Потом вдруг все затихает, но лишь на мгновенье… Весь ад просыпается вновь, но в нем уже не слышно более знакомого рева наших орудий…

– Ваше высокоблагородие! Честь имею представить вам замок 2-го орудия. Оно осталось в руках у неприятеля!

Передо мною наводчик с затвором в руках…

– Разведчики, ко мне!.. Передай замок поручику Коркашвили, а сам веди меня на место! Петро, дай несколько выстрелов во фланг австрийцам против 1-го взвода и скатывай орудия на тыловую позицию. Здесь им не место в цепи. Господин полковник, иду выручать своих.

– Далеко?

– Будет шагов шестьдесят.

Мы нагоняем редкую цепь – это 13-я рота Курского полка.

– Братцы! Австрийцы ворвались на нашу батарею… Не дадим ее врагу… Вперед, за мной!

– Вперед, вперед, ребята! – повторяют мою команду два бравых черноусых унтера. – Не задерживайтесь, молодцы, вперед, вперед!

Над нашей головой, разрываясь и вспыхивая голубым пламенем, как град сыплются австрийские пули. Проклятые, вопреки всем договорам и конвенциям, стреляют разрывными (пулями). Где-то внизу, правее, слышится осипший голос Шихлинского, который уговаривает пехотных солдат: “Братцы, дело общее”!

– Близко?

– Двадцать шагов.

– Братцы! Наша пушка в руках у врага. Вырвем ее у австрийцев! В штыки, ура!

– Ура!.. Ура!..

Мы залегли сейчас же за гребнем. Впереди нас, вверх колесом и с сорванным щитом лежит мое орудие и, перекинувшись через лафет, тела его защитников…

Противник не выдержал натиска. Австрийцы уже в мертвом пространстве, на своей опушке… Нельзя терять ни секунды.

– Разведчики, вперед, к орудию!

Кириленко и наводчик бросаются под лафет. За ними еще двое и еще… Они расшатывают орудие, стараясь поднять его на колесо. Австрийцы проснулись и сыплют в них пулями… Они прикрываются щитом… Поднимают пушку… и скатывают ее по круче…

Орудие спасено…

– Скатывай орудие на тыловую позицию. Я пойду доложить командиру полка.

– А там, на правом фланге, как будто намечается успех, – встречает меня полковник Панфилов. – Вы слышали «ура»?

– Простите, это мы нашумели… Оба орудия уже на тыловой позиции. Указывайте цели!

– Теперь бейте по их батареям. По той, горной, впереди, и по гаубицам, что в направлении на скалу. Здесь австрийцы засели в мертвом пространстве с фронта, мы будем бить их ружейным и пулеметным огнем, были бы патроны. Можете помочь нам доставлять их из парка? Иначе не продержимся.

– В моем распоряжении парки всего дивизиона. Я эшелонирую их до местного парка, они галопом будут доставлять вам все, без перерыва. Пойду распорядиться.

Генерал И. Беляев (в центре) в окружении офицеров парагвайской армии

– А потери? Моих два нижних чина убиты и один ранен, по-видимому, смертельно. Но я в отчаянии: убит мой младший офицер, почти ребенок – князь Церетели… Что я скажу его матери?

– Я его представлю к Георгию… вместе с командиром 13-й роты. Он тоже убит – четвертый сын командира дивизиона Кавказской гренадерской бригады… все они убиты. Он ездил на две недели жениться, и вот теперь.

– Что тут такое? Вы уходите на тыловую позицию? – спрашивает меня неожиданно выросший, как из-под земли, штабной. На нем чистенькая шинель и все с иголочки.

– “У меня приказ начальника отряда генерала Май-Маевского расстреливать всякого, кто сойдет с позиции”.

– Прика́жете вернуть австрийцам мои орудия? – спрашиваю опешившего штабного.

– Но у меня приказ… Я начальник штаба корпуса!

– Оставьте его, – кричит издали полковник Панфилов. – Это герой, я представляю его к Георгию за спасение батареи и личное руководство в атаке, которой он восстановил положение у нас на правом фланге, когда австрийцы сбили нас с позиции и захватили батарею.

На батарее меня ожидало новое горе: убит наповал мой верный трубач. Стакан разорвавшейся гаубичной шрапнели ударил его между лопаток, и он свалился без единой раны, без единого вздоха. Он был также любимцем, всей батареи. Ему на месте вырыли могилу, поставили белый крестик с надписью и убрали холмик цветами…

Бой длился без перерыва три дня и три ночи. Даже под Варшавой я не слышал такого ружейного огня. Парки летали галопом, едва успевая подавать ящики, которые мы поднимали на руках на гребень и распределяли по ротам. Мы все время били по обеим батареям ураганным огнем, заставляя их оставить в покое наших стрелков. Проливной дождь не мог загасить бешеного огня. К концу боя все великолепные чинары на гребне стояли голые… Солдаты ободрали кору, чтоб накрываться ею от дождя… Многие деревья были срезаны пулеметным огнем.

На четвертые сутки противник исчез. Перед нашими окопами окровавленные тела устилали землю в пять рядов. Между ними расхаживал полковой священник, неистово ругая санитаров, которые, не заботясь о раненых, выворачивали им карманы.

– Мы взяли пленных от различных 20 батальонов, – говорил Панфилов. – Думают, что у противника было не менее 5000 потерь. Как вы полагаете?

“Но знаю, что вы не считали”, – вспомнились слова Лермонтова.

Австрийцы откатились на 20 верст. А на другой день отступили и мы на 15. Почему?

Это было началом Великого Отступления Русской Армии…Курский полк ушел в другой отряд. Удивительно, он отделался потерями, ничтожными по сравнению с потерями противника. Солдаты уходили такие же веселые и беспечные, с булками на штыках, шли так же бодро, как пришли.

Вспомнилось “Слово о полку Игореве”: “И вы, куряне, под трубами, повитые, концом копия вскормленные”.

Мы остались одни при полках 74-й дивизии,…Наши арьергарды занимают ряд высот, отделенных между собой незащищенными пространствами в 5–6 верст.

Наш «Ляс Чарный» напоминает собой корабль, врезавшийся носом в необозримые луга и поля, где лишь кое-где виднеются рощи. Особенно выделяется одна, слишком близко подходящая к нашему правому флангу. У левой опушки нашего леса ютится покинутая жителями деревушка Ясиновец. Мы с командиром одного из полков дивизии подъезжаем туда уже в темноту, и он указывает мне линии, где пехота роет свои окопы.

Кроме наших батарей, мне придается еще мортирная под командой капитана Докучаева, бывшего моего товарища по 2-й бригаде…

Наблюдательный пункт я выбрал себе «на носу корабля», под прикрытием раскидистых деревьев и кустов. Со мной поместился Шихлинский и телефонисты всех батарей. Свою батарею я оставил на прогалине, в версте сзади, прочие по обе стороны леса: 1-я под укрытием деревушки, 3-я за уступом леса. Наблюдательный пункт Докучаева был рядом с моим, всего в 30 шагах, а его батарея крутой траекторией внедрилась в чащу леса. Таким образом, мы могли бить тремя батареями в любую сторону и всеми четырьмя с фронта. Я вернулся на ночлег, когда уже стемнело. За полчаса до рассвета мы были разбужены отчаянной стрельбой по всему фронту.

– Тревога! По местам! Орудия к бою!

Застегивая портупею на ходу, я лечу с разведчиками на наблюдательный пункт.

– Ни днем, ни ночью не дают покоя! – вырвалось у меня. Пехота отдыхает в резерве, офицеры уезжают на несколько дней или недель в тыл залечивать свои раны… Но нам нет отдыха!

Впоследствии Дзаболов не раз напоминал мне эти слова:

– Бог тотчас же услышал вашу молитву, – прибавлял он при этом всякий раз.

Австрийцы атаковали нас без поддержки артиллерии. Впоследствии я не раз слыхал от пленных, что их артиллерийские начальники – почти поголовно евреи – наблюдают издалека, откуда ничего не видно.

Атака была отчаянная. Наша пехота, – это уже не был ни Курский полк, ни наши кавказские стрелки. Наблюдательный пункт находился всего в 300 шагах от линии огня. Но ураганный огонь всех батарей, сосредоточенный на главной точке атаки, сделал свое дело. Наступление было отбито. Впереди наших окопов остались только раненые, которые махали платочками, умоляя прекратить огонь.

– Прикажи остановить стрельбу, – обратился ко мне Шихлинский, – дадим им убрать раненых.

– Ваше высокоблагородие! Говорит начальник дивизии. Иван Тимофеевич, дорогой! Что у вас там делается? От командиров полков не поступает никаких донесений. Ближайший в 8 верстах от окопов. Вы там совсем близко. Скажите, в чем дело?

– Сейчас все спокойно, ваше превосходительство! Австрийцы рассчитывали захватить нас врасплох, но были отбиты артиллерийским и ружейным огнем. Теперь перед фронтом остались одни раненые…

Казалось, бой затих… Но вот опять вызывает меня мой правофланговый разведчик Алавердов.

– Ваше высокоблагородие, в опасной роще, которую вы мне поручили наблюдать, заметно какое-то движение. Как будто устанавливают пулеметы.

– Пойду направлю туда батарею Докучаева, – говорю я Шихлинскому. – Пускай угостит их парой своих снарядов.

– Ты бы не высовывался из блиндажа…

Но добрые советы чаще всего пропадают даром. Я уже лежу на окопчике Докучаева.

– Махните-ка по этой роще!

– Слушаю.

В эту минуту чувствую удар по боку и сильную боль в руке. Кругом сыплются ветви, срезанные пулеметным огнем.

– Я убит?.. – Передаю команду старшему. – Носилки! Поддерживая левою разбитую правую руку, иду в блиндаж. Санитары уже тут. Появляется розовый бинт, меня раздевают.

– Вот человек, – говорит Антоненко, – сквозь просадило, а крови нету. Хватаюсь рукой за спину: между позвонков застряла пуля, она торчит под кожей, словно наперсток! Спереди маленькое сквозное отверстие.

– Не трогай руками! – кричит Рустам-бек. – В окопе это верный столбняк! Ложись на носилки, пусть они тебя несут на перевязочный пункт.

– Ну, прощайте! Телефонисты, передайте батареям; я ранен и передаю команду капитану Шихлинскому. Всем чинам сердечную благодарность за блестящие действия в сегодняшнем бою.

– В ногу, ребята, чтоб не побеспокоить раненого! – но четверо молодцов несут меня так заботливо, что я чувствую себя как младенец в руках любящей матери. Временами их сменяют другие, я вижу, как они отстают, чтобы стереть слезы… Меня несут мимо моей батареи. Я останавливаю носилки.

– Не вздумай говорить, – протестует доктор, – это может убить тебя.

– Но как же я могу расстаться с батареей, не попрощавшись…

– Радуйтесь, братцы! Мы победили, враг отступает по всему фронту. Стойте твердо, бейтесь крепко и… помолитесь о своем командире.

Мои солдаты вынимают платки.

До перевязочного пункта 8 верст. Только однажды, при переезде через какой-то ровик меня слегка встряхнули. Я лежу неподвижно, глядя на голубое небо, просвечивающее сквозь листву ясеней и кленов. На душе все ясно и спокойно, как в церкви в тихий воскресный день…».

Весной 1916-го года после лечения в госпитале Беляев вернулся в строй. Летом 1916-го года, командуя дивизионом тяжелых гаубиц, он участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве[78].

* * *

В 1917-м году Иван Беляев, произведенный в генерал-майоры, остро переживал моральное разложение армии, стоявшей, по его мнению, на пороге победы, но «погубившей её митингами и анархией». Отношение Ивана Тимофеевича к Временному правительству было крайне негативным, а его деятельность он считал однозначно гибельной для армии и государства. В марте 1917-го года на вокзале во Пскове, когда к генералу подошёл унтер с красным бантом на лацкане шинели, окружённый взводом пьяных, революционно-настроенных солдат, и потребовал снять погоны, Беляев ответил:

– «Дорогой мой! Я не только погоны и лампасы, я и штаны поснимаю, если вы повернете со мною на врага. А на “внутреннего врага”, против своих не ходил и не пойду, так вы уж меня увольте!»

В мае 1918-го года генерал-майор Беляев смог добраться до Новочеркасска. Там шло формирование частей Добровольческой армии. Генерал-лейтенант И. П. Романовский предложил ему должность начальника артиллерии. Командующий Добрармии А. И. Деникин поддержал его. У Деникина Иван Тимофеевич некоторое время исполнял обязанности заведующего снабжением армии. Однако вскоре он был отозван с этого поста самим командующим.

Генерал П. Н. Врангель отзывался об Беляеве как о человеке «прекрасной души», «храбром и добросовестном офицере», хотя и отмечал, что тот не всегда разделял и поддерживал взгляды своего начальства. Беляев выступал против реквизиции продовольствия у крестьян и предлагал создать специальные охранные роты, которые препятствовали бы грабежам. Все чаще и чаще он задумывался над тем, что цель не оправдывает средства, что избранные белыми методы не приближают, а, напротив, отдаляют освобождение России. Он с горечью наблюдал, как падает моральный дух в рядах его сподвижников, как порой деградируют люди, сражающиеся за Белое дело. И нет ничего удивительно в том, что самостоятельно мыслящий офицер, не мог долго удержаться на высокой должности.

Летом 1919-го года Добровольческая армия овладела Харьковом, и командующий приказал генерал-майору Беляеву наладить работу по выпуску оружия для фронта на остановившемся с начала войны харьковском паровозостроительном заводе. Иван Тимофеевич с головой погрузился в порученное дело. Пик успеха белых на Южном фронте, пришедший на лето – осень 1919-го года, оказался лишь прелюдией грядущей катастрофы. В ноябре 1919-го года командующим Добровольческой армией был назначен генерал А. П. Кутепов. При нем генерал-майор Беляев получил должность инспектора артиллерии армии и полную свободу действий в управлении всем её артиллерийским хозяйством.

«Кутепов относился ко мне с полным доверием, которое возрастало с каждым днем. Подобно Врангелю, он совершенно не мешал моей инициативе, но в то время, как с Врангелем я не знал покоя ни днем, ни ночью, здесь я был окружен полным комфортом, в котором нуждался после болезни, – писал о том времени Беляев. – Штаб следовал за войсками в экстренном поезде. Обедали мы все вместе – генералы, начальник штаба и я, что давало мне возможность поддерживать с ними непрерывную связь. У меня был свой вагон, где помещался я, заведующий артиллерийской частью полковник Хохлов и адъютанты. Лошади и конвой следовали все время за нами в том же составе, так что я мог поддерживать живую связь с войсками. Но войска были разбросаны на широком фронте, и это было не так-то легко. Однажды под Змиевым я чуть не поплатился за это. Когда я явился на находившуюся там на позиции мортирную батарею, маленький отряд, к которому она была придана, находился в полном окружении.

Путь на мост был под угрозой полка ГПУ, адъютант полковника Ползикова, рекогносцировавший путь, отступая, бесследно исчез, очевидно, попав в плен. Мы с Ползиковым отходим во главе полуроты, прикрывающей орудия. Подойдя к мосту, я обратился к солдатам: «Когда крикну “Ура”, бросайтесь все в штыки на мост и тащите за собой орудие». Противник не принял атаки, нам удалось даже захватить адъютанта полка, который сбился с дороги и попал к белым… Уже светало, когда мы очутились по ту сторону реки, я попал как раз к обеду.

– А вы только что ходили в атаку? – удивленно спросил у меня Кутепов. Он узнал об этом от Ползикова. Это ему пришлось по вкусу.

В Изюм мы прибыли рано утром. На улицах никого не было, только продавщица цветами. Когда я приблизился, к ней подошли две молоденькие барышни.

– Какие чудные цветы! Сколько! Три рубля? Ах, как дорого!

– Для вас не будет дорого, – сказал я. Я заплатил старухе и предложил каждой по букету.

– Не стесняйтесь принять это от старого солдата, – сказал я им, – ведь мы уже больше не встретимся.

В Харьков корпус вошел порядочно потрепанный после упорных боев. Общее количество штыков было ничтожно. В батареях оставалось по одному, по два орудия, прочие пришли в негодность, пулеметов почти не было. Заняв город и выдвинувшись на его окраину, мы едва держались.

Но значение этого успеха было колоссально. Мы захватили главный индустриальный центр южного края: Харьковский Паровозостроительный завод был первым в России. Кроме того, Харьков являлся первым коренным русским городом, моральное значение его было колоссально. Отсюда можно было дать начало новой России. Население не встретило нас взрывом восторга, оно было слишком подавлено красным террором. Но интеллигентные классы были прекрасно сориентированы и горели чувством истинно русского патриотизма».

Беляев прекрасно понимал вред репрессивной политики в отношении собственного народа и добился от А. П. Кутепова принятия срочных мер по укреплению дисциплины в армии. Отныне в Вооружённых силах Юга России за убийства и грабежи мирного населения вводилась смертная казнь. Однако принятие этой меры уже явно запоздало…

* * *

Летом 1924-го года через эмигрантскую газету «Новое время», выходящую в Белграде, И. Т. Беляев направил обращение ко всем русским, вынужденным жить за пределами Родины. Он обратился «ко всем, кто мечтает жить в стране, где он может считаться русским». Беляев призывал приехать в Парагвай и создать там национальный очаг, чтобы сохранить русскую культуру и традиции, оградить «детей от гибели и растления».

Военный министр Парагвая генерал Скенони 29-го июня 1924-го года передал Беляеву устное согласие президента Элихио Айялы на создание в Парагвае русского «культурного ядра». Ему было поручено организовать приезд в страну двенадцати специалистов (инженеров, путейцев, конструкторов, геодезистов и т. д.) для содействия восстановлению экономики Парагвая. При этом каждому специалисту гарантировалось жалование депутата парламента страны от 2500 до 5000 песо в месяц. Было отмечено, что первая группа станет базой для последующей иммиграции. Иван Беляев взял на себя ответственность за то, чтобы приглашенные специалисты имели соответствующую квалификацию и диплом, а также гарантировал непричастность каждого из них к службе в рядах Красной армии. На призыв Ивана Тимофеевича быстро откликнулись инженеры: Георгий Шмагайлов, Александр Пятицкий, инженер-путеец Евгений Авраменко, конструктор Борис Маковский, военный врач Евгений Тимченко.

В 1925 году по специальному приглашению парагвайского правительства в Асунсьон приехал бывший профессор Инженерной академии Санкт-Петербурга Сергей Павлович Бобровский, возглавивший группу русских инженеров, основавших «Союз Русских Техников в Парагвае». В свою очередь, Союз пригласил переехать в Парагвай инженеров: Алексея Каширского, Александра Богомольца, Бориса Воробьева, Владимира Башмакова и других, сформировавших впоследствии Национальный департамент Министерства общественных работ.

К сожалению, очень скоро из разговоров с военным министром Беляеву стало ясно, что, прежде чем приступить к созданию «Русского Очага» в Парагвае, русским придется в очередной раз воевать. С 1924 по 1932 год Иван Тимофеевич и ряд его русских помощников – группа топографов, геодезистов, геологов и разведчиков совершила тринадцать экспедиций в Чако.

«В то же время назревал конфликт с соседями, – писал Иван Беляев о тех событиях. – Правительство всячески старалось избежать этого, но это делало опасным какие-либо шаги. Несколько пограничных стычек в 1928 году и позднее доводили напряжение до кризиса. Между тем боливийцы проникали все глубже в страну. В конце 1930 года я находился в наполовину организованном штабе, начальником которого был назначен подполковник Эстигаррибия. С помощью его блестящего сотрудника, майора Фернандеса, мне удалось зафиксировать полную картину вооружения противника, наших сил и сравнительное состояние военных коммуникаций. Соотношение сил, по мнению военного министра генерала Скенони, было 1:8, и, по его мнению, сопротивление было невозможно. Но, кроме этого, все преимущества были на нашей стороне: внутренние линии операции позволяли в 24 часа выбросить подкрепления на любую точку. Патриотизм солдата и его воинственный пыл были выше похвал. Младшие офицеры были отлично подготовлены рядом революций.

Чако было превосходно исследовано. Мы имели полное господство на реках и линиях железных дорог. Касадо прошла на 190 км в глубину. Благодаря озабоченности внутренними делами, северные леса были покинуты без внимания, но я, по возможности, продолжал их исследовать, пользуясь всеми случаями (Карлоса Касадо и др.). В декабре 1930 меня вызвал генерал Скенони и подал мне письмо: «Элебук! Десять боливийцев на мулах прошли знак близ Питиантуты, которую ты поручил охранять. Если ты не явишься немедленно, Питиантута попадет в их руки…».

* * *

Самой тяжелой и продолжительной оказалась экспедиция в лагуне Питиантута она тянулась полгода. Тот 1930 год оказался самым трудным в судьбе русских первопроходцев Южной Америки. Разлив притоков Параны[79] и болота с малярийными комарами вставали на их пути. Экспедиция была тогда довольно многочисленной. И потому уже на исходе первого месяца встала проблема с продовольствием и водой. К сожалению, питьевой воды в тех местах явно не хватало.

«Питиантута была центром всех невидимых индейских коммуникаций в направлении на тыл противника, а также и наших. В пять дней оттуда можно было выйти на железную дорогу Касадо на 153 км, отрезав, таким образом, все наши гарнизоны, прикрывавшие селения вместе со штаг бом Кецаго, и выйти на берега Парагвая. Генерал Скенони понял опасность, и я был немедленно отправлен туда, а за мной отряд войск для ее занятия. Там произошло первое столкновение, ознаменовавшее начало военных действий», – позднее писал Беляев.

Ещё одной бедой для экспедиции стали страшные хищники – леопарды. Их грозный рык периодически тут и там сопровождал экспедицию, когда она пробиралась сквозь джунгли. Леопарды не боялись из засады нападать на отставших или одиноких людей. И однажды леопард набросился на индейца-носильщика, шедшего в хвосте отряда. С трудом людям удалось отбить у хищника этого человека. Но зверь покалечил его, оставив на его спине и плечах глубокие раны – следы когтей и зубов. После этого события Беляев приказал стрелять в диких кошек при первом их появлении на пути отряда. Люди, напуганные нападением, стали стрелять по кустам и зарослям при каждом постороннем шорохе. И это тоже стало проблемой, так как индейцы, жившие в этих местах, могли подумать, что стрельба была открыта по ним. Тогда генерал приказал беречь патроны и стрелять только в случае прямой угрозы со стороны хищников.

Тяжелее было справиться с малярией. Лекарств не хватало. Приходилось небольшими группами отправлять больных в редкие посёлки и городки, до которых можно было добраться на лошадях. Но несколько человек всё же умерло от малярии.

Индейцы, обитавшие здесь были немногочисленны, но прекрасно знали все дороги и уголки этого края. Когда они выходили навстречу отряда, Беляев одним из первых встречал их и пытался наладить с ними контакт. Он не жалел подарков для вождей аборигенов, угощал их, усаживая за общую трапезу, пытался вести с ними разговор. Порой проводники из индейцев, сопровождавших экспедицию, знали или понимали язык аборигенов и могли объясняться с ними. Это быстро решало исход дела. Беляев заводил дружбу с кем-либо из вождей, просил проводников. Дружественные индейцы приносили с собой продовольствие, показывали, где можно найти источники чистой воды.

Наконец благодаря индейцам экспедиция открыла и нанесла на карту большое озеро с пресной водой, столь необходимой в этих довольно засушливых местах. Скорее всего, озеро представляло из себя давно образовавшуюся старицу большой реки. Возможно то была старица реки Паранаиба, возможно и реки Риу-Гранди. Озеро питалось глубокодонными родниками и не давала старице пересохнуть или превратиться в болото.

При этом, благодаря исключительной общительности русского генерала, местные индейцы, до этого очень настороженно и даже враждебно относившиеся к белым пришельцам, стали верными союзниками официального Асунсьона. У них Иван Тимофеевич получил индейское имя Алебук («Сильная рука») и был выбран касиком (главой) клана Тигров. Короче говоря, он стал для индейцев не просто своим, но почти Богом. Один из парагвайских офицеров даже написал по этому поводу:

– «Если генерал Беляев когда-нибудь вздумает опубликовать свои воспоминания, люди узнают, какими трудностями, жертвами и страданиями была оплачена попытка обжить Чако и превратить индейцев, обитающих в пустыне, в наших лучших друзей и союзников в войне против боливийских захватчиков».

Пренебрегая опасностями, испытывая нужду и голод, Беляев и его спутники нанесли на карту обширнейшие участки неведомой территории, вошли в контакт с племенами, полностью оторванными от цивилизации, и разоблачили зловещие легенды, копившиеся вокруг них. Территория Чако перестала быть загадкой. На первом Конгрессе Панамериканского института географии и истории, состоявшимся в декабре 1932 года, делегат Парагвая Рамос Хименес, обосновал права своей страны на восточную часть Чако Бореаль. Выступление Хименеса базировалось на географических открытиях в Чако, совершенных под руководством «отважного ученого, которому Парагвай обязан многим». Делегатами были отмечены заслуги Беляева как картографа, биолога и климатолога, впервые составившего целостное описание этого географического района. Особо были отмечены этнографические заслуги Беляева.

* * *

Беляев положил начало исследованиям об индейцах Чако, ранее совсем не известных парагвайцам. До прихода испанцев на территорию Чако Бореаль, которая в последствии вошла в состав Парагвая, здесь господствовало сильное и многочисленное племя гуарани́. Испанцы, покорившие страну в XVI веке, пользуясь враждой местных касиков (вождей) друг к другу, не найдя там ни золота, ни серебра, ни драгоценностей, вскоре потеряли к ней интерес.

Вскоре её хозяевами сделались миссионеры-иезуиты. Они крестили индейцев и завоевали их полное доверие. Прививая им христианские нормы жизни, иезуиты приучали аборигенов к оседлому образу жизни и регулярному труду. Особенно ярко миссия иезуитов сказалась на судьбе индейцев гуарани́, которые активнее других принимали христианство. Но испанские и португальские власти решили вооружённым путём изгнать иезуитов из этих мест и положить конец их миссиям. Иезуиты не подчинились этому решению. Кровопролитная война, в которой главным защитником миссий стали гуарани́, длилась 4 года (1754–1758) и окончилась победой испано-португальских войск. Затем в 1768-м году последовало полное изгнание иезуитов из всех испанских владений в Америке. Многочисленные и богатые миссии и поселения пришли в упадок. Индейцы впали в бедность и вернулись кочевой жизни в лесах. Но некоторые миссии и поселения превратились в обычные латиноамериканские города[80].

Карта провинции Чако.

В то время как испанцы пытались препятствовать смешанным бракам, в Парагвае такие браки поощрялись. В результате образовался особый народ, на 95 % говорящий на языке гуарани́ (второй официальный язык в Парагвае), с высоким процентом индейской крови, которые с большой привязанностью относились к чистокровным индейцам, особенно к тем, кто говорил на гуарани́ и жил в отрыве от цивилизации.

Сами гуарани́ считали себя особым народом, который ничего общего не имеет с индейцами. Назвать гуарани индейцем – это значить оскорбить настолько, что он свободно мог пустить в ход нож или револьвер. Себя гуарани́ относили к белой расе. Путешествия Беляева в Чако стали первым шагом на пути к преодолению исторического отчуждения между народами Парагвая, началом долгой борьбы русского ученого за человеческие права индейского населения Чако Бореаль.

Открывая миру индейцев Чако, Беляев рассказывал о них, прежде всего, самим парагвайцам. Беляев считал, что ни в одной из американских стран коренное население не представляет такого интереса для этнографа, как в Чако Бореаль. Он отмечал, что различные группы аборигенов живут здесь на различных уровнях примитивной культуры и в различной степени контакта с цивилизацией.

Самые благородные племена Чако – тобас, мокко, сасиагуай. Они отличались высоким ростом. Внешний вид представителей этих племен, особенно в одеянии вождей, казался эталоном индейской красоты. Беляев отмечал, что безукоризненное сложение, энергичные черты лица и природное великодушие сообщают мужчинам этих племён дух благородства, а женщинам – ауру чистоты. Наиболее многочисленное и наиболее сопротивляющееся напору цивилизации было племя чиригуанос. Но они вели себя мирно, если не чувствовали опасности по отношению к своим женщинам. При описании племени чамакоко, Беляев отмечает, то мужчины были низкого роста, но очень выносливы и трудолюбивы. Женщинам этого племени нравилось раскрашивать лица и пользоваться ароматическими веществами. В целом индейцы Чако – порядочные и высокоморальные люди, физически превосходящие многих других. Они очень умеренны во всем, лишены жажды денег. Беляев считал, что путь к открытию их способностей лежит через серьезное отношение к ним.

Как лингвист Беляев составил словари испанский-макка и испанский-чамакоко. Он сделал доклад о языке племени макка, где выделил санскритские корни обоих индейских языков и проследил их восхождение к общей индоевропейской основе. Ему принадлежит теория об азиатской прародине коренных жителей Американского континента, которая была подкреплена записями фольклора индейцев макка и чамакоко, собранными исследователем во время путешествий в Чако.

Ряд трудов Беляев посвятил религии индейцев Чако. Он убеждённо свидетельствовал о схожести верований индейцев с ветхозаветными сюжетами, о глубине их религиозного чувства и в этой связи об универсальном характере основ христианской морали. Беляев разработал новаторский подход к вопросу о приобщении индейцев к современной цивилизации. Он принципиально выступал против любого насилия или навязывания индейцам европейской культуры сверху. Своей практической деятельностью он отстаивал принцип взаимообогащения культур Старого и Нового Света задолго до того, как эта концепция получила широкое признание в Латинской Америке. Всечеловечность Русского Православного Человека в который раз во всей полноте явила себя теперь уже в Новом свете.

Результаты исследований группы Беляева пригодились Парагваю достаточно скоро, так как 15 июня 1932 года боливийские войска внезапно атаковали парагвайскую армию.

* * *

Александра Александровна – Аля (как звал её Иван в семье) провожала мужа на фронт. Она собрала вещи, накормила Ивана, заварила чай. Сидя за столом они вели невесёлый, тревожный разговор.

– Я понимаю, Саша, что тебе нелегко отпускать меня на войну. Но тебе ведь не привыкать, – произнес Беляев после продолжительного молчания.

– Иван, знаю, что будешь осторожен и не полезешь на рожон. Ты уже не молод, а там нужны силы. Если что-то случится я надолго тебя не переживу, – отвечала Александра.

– Поверь, у меня хватит опыта, сохранить себя. Обещаю.

– Да, не забывай о своём обещании. А я буду молиться за тебя каждый день по несколько раз, – настаивала жена.

– Милая, ты даже не представляешь сколько раз твоя молитва спасала меня. Я чувствовал её в самые опасные моменты моей жизни, – успокаивал её Иван.

– И ещё, прошу тебя, ради Бога, помни не только обо мне, и о тех кому ты ещё очень нужен в этой жизни.

Слёзы навернулись ей на глаза. Дрожь и слёзы слышались в её голосе.

– Хорошо, моя дорогая, – обещал он.

Потом они пили чай. После чая Иван поднялся из-за стола и прочёл благодарственную молитву. Затем взяв вещмешок и чемодан в руки, направился к выходу. Александра провожала его. Они вышли во внутренний дворик своей небольшой усадьбы.

Стояла влажная, но тёплая погода. Небо было затянуто облаками. На улице накрапывал лёгкий дождь. С ветвей пальм и с широких листьев шёлковых деревьев стекали ручейки дождевой воды.

Александра троекратно поцеловала мужа и перекрестила его. Он целовал её в уста. Так они распрощались. За ним пришла легковая машина. Иван погрузил на заднее сиденье свои вещи и, усевшись рядом с водителем, отправился в дальний путь на запад.

* * *

Уже в августе 1932-го года Беляев отправился с отрядом в 6 тысяч штыков и сабель вверх по реке Парагвай, чтобы освободить захваченный боливийцами форт «Карлос Антонио Лопес». Однако главным врагом оказались не боливийцы, успевшие к приходу Беляева покинуть форт, а малярия. Вскоре весь отряд был поражен болезнью. Тем временем главные силы боливийцев переместились на более освоенные ими территории к югу от Питиантуты.

Сам Беляев сообщает о тех событиях так:

– «По взятии обратно Питиантуты я остался там для организации обороны на случай возможного ответа со стороны боливийцев. Вскоре весь маленький отряд, в том числе и я, стал жертвой малярии, занесенной боливийцами. Никаких медикаментов не было, патрулирование неслось лишь теми, у кого не было в этот день пароксизма. В сущности, это было совершенно напрасно, боливийцы обрушились на главный фронт. Очнувшись от пароксизма, я сел на коня и в пять переходов, по 30 км каждый, достиг Касадо (ж.д.), находившейся в 160 км. Четверо моих индейцев шли за мной следом, прибывая на полуденный завал. Я расседлывал и пускал пастись коня, а сам оставался почти без чувств до следующего утра, когда снова мог сесть в седло. Следующий день я шел беспрерывно, а на следующий – лишь опять до 12 часов дня.

Температура доходила до плюс 41 градуса. К счастью, индейцы были здоровы и своими заботами окружали меня, как только мы подходили к бивуаку. На железной дороге заботами капитана Ингрос, командира саперного батальона, я был погружен в вагон, снабжен хиной, целый ящик которой был отправлен в Питиантуту, и прибыл в порт Касадо. Заботами профессора Рекальде и уходом С. де Эстигаррибия и дона Хозе Касадо я был поставлен на ноги в восемь дней и тотчас вновь уехал в распоряжение командующего под Бокероном».

* * *

Сам ещё страдавший от малярии, в сопровождении четырех индейцев Беляев отправился под форт «Бокерон», где развернулись решающие бои. Туда он прибыл в сентябре. Там вместе со своим русским соратником майором Василием Серебряковым Беляев принял участие в планировании и строительстве аэродрома.

В начале боевые действия представляли собой беспорядочные и малоэффективные стычки в джунглях и борьбу за отдельные укрепленные пункты. Потом постепенно стало складываться какое-то подобие линии фронта. Обе стороны возводили на контролируемых ими территориях земляные укрепления. Парагвайцы, руководимые Беляевым, добавили к этому широкую сеть минных полей. Обе армии зарылись в землю и опутали свои позиции колючей проволокой. Беляеву пришлось позаботиться и о том, чтобы построить ряд укрепленных позиций и максимально блокировать осаждённый форт.

Его воспоминания и записи из его дневника, с последующей публикацией их в виде мемуаров, рисуют яркую картину происходивших событий и образы его соотечественников, вступивших на защиту новой Родины:

«Туда (под «Бокерон») я был вызван немедленно после первой стычки. Уже позднее, в штабе полковника Эстигаррибия, я получил телеграмму о том, что группа русских направляется в Чако: Щекин, Серебряков, Касьянов, Салазкин, Ширкин, Бутлеров, Ходолей, затем Корсаков, Малорож, Тарапченко, Дедов и Экштейн. Они были первыми. Я послал им поздравление. Вскоре они появились на фронте, а за ними Малютин, Тарапченко, Дедов. …и остальные показали себя с места блестящими офицерами.

Серебрякова я видел дважды под «Бокероном», где его бесстрашие вызывало общий восторг. «Нечего кланяться пулям, – говорил он офицерам, – ведь это неприятельские». Одна пуля пробила ему фуражку, другая прошла между ног. Накануне взятия Бокерона была дана команда – приказание атаки. Он пал ближе всех, в 20 метрах от неприятеля.

«Кэ линдо дия Gui lindo dio, – сказал он на рассвете, – пара морир! para morir». – Это было безумие, но, когда он поднялся, солдаты хватали его за ноги, чтоб не допустить встать, но он тут же пал, пробитый двумя пулями. На другой день форт выкинул белые флаги, несмотря на сопротивление коменданта полковника Марсака, так как запасы были полностью истощены, все подкрепления отбиты…

Остальные четверо были во 2-й кавалерийской у майора Ортис Кабрал, прекрасного человека и моего старого друга. Касьянов командовал эскадроном, я также его видел на линии огня, как всегда спокойного, выдержанного, выделявшегося мягкостью и деликатностью обращения.

Вскоре получил эскадрон и Бутлеров, в Доброармии бывший у Слащева и выработавшийся в партизанской войне. Я видел его позднее. Он обладал великолепной ориентировкой, ясным взглядом, абсолютным хладнокровием в делах. Выражался он по-испански плохо, держал ординарца, который передавал его лаконические, но ясные приказания на гварани (гуарани́), но его командование вселяло полную веру в подчиненных…

Полковник Эстигаррибия оставил меня в своем распоряжении и поручил мне наблюдение за артиллерией, которая была прекрасно подготовлена технически, обладала идеальным вооружением, но не имела наблюдательных аппаратов и только лишь ничтожное количество телефонного имущества. Благодаря этому лишь личным примером было возможно убедить того или другого юного офицера наблюдать свои выстрелы – в этих случаях двумя-тремя снарядами достигался полный успех.

В то же время это дало мне возможность бывать на всех передовых линиях и создавать ясную картину происходящего, о чем командование судило лишь по донесениям.

Я пытался убедить Командующего дать мне полное распоряжение 4 орудия с 500 снарядами и телефоном, ручаясь разбить укрепление за два часа времени, как делал это в Великую войну. О том же неизменно старались и прочие русские офицеры. Но я встретил совершенно непонятное тупое сопротивление и единственно, чем мог быть полезен, случайно вырывая инициативу на короткий момент.

800 солдат и офицеров гарнизона «Бокерон» сдались окружавшим их 3000 парагвайцев исключительно вследствие его полной изоляции, т. к. попытки подвести подкрепление извне были ведены недостаточными силами и своевременно ликвидированы. При дальнейшем наступлении я двигался с передовыми частями в направлении на форт Сааведру, ставший главным очагом неприятельского сопротивления, и при взятии Джукрос, Аро и Алигуате с цепями вошел в Платопильос. Оттуда одним ударом можно было выйти на сообщения Сааведры в Муньосе, но генерал Эстигаррибия не принимал доводов подчиненных, а меня, хоть и выслушивал, но, в большинстве случаев, безрезультатно…

Если взятие Питиантуты означало 25 процентов от общего успеха, то “Бокерон” уже довел его до 50 процентов, и лишь ряд последующих ошибок затянул войну на три года».

За операцию по взятию форта «Бокерон» Иван Тимофеевич Беляев в соответствии с декретом президента республики Эрнесто Айала получил воинское звание – дивизионный генерал. Вскоре он был назначен инспектором артиллерии при штабе командующего парагвайскими войсками в Чако полковника Эстигаррибиа. После взятия «Бокерона», парагвайские войска отбили у боливийцев и форт «Корралес», потерянный в первые дни войны. Но при попытке штурмовать боливийские укрепления, построенные в Чако еще до начала войны, парагвайцы были отброшены с большими потерями.

* * *

Целью задуманного генералом Кундтом наступления был выход к реке Парагвай в районе города Консепсьон, что позволило бы боливийцам перерезать тыловые коммуникации парагвайской армии. На направлении намеченного главного удара находился парагвайский форт «Нанава», в районе которого Гансом Кундтом было заблаговременно создано почти двукратное превосходство в силах. Однако вероятность удара на форт «Нанава» рассматривалась Беляевым еще во время его экспедиции в Чако в январе – феврале 1925-го года. Тогда он тщательно исследовал всю близлежащую местность, выявил ее тактические характеристики, подготовил в специальном докладе министру обороны предложения по усилению оборонительных сооружений, составил подробные карты местности.

Перед самым началом боливийского наступления генералы Иван Беляев и Николай Эрн хорошо подготовили форт к обороне. Под их руководством возвели новые укрепления и усилили старые. Чтобы сбить с толку боливийскую авиацию, имеющую подавляющее превосходство в воздухе были спланированы и искусно изготовлены ложные артиллерийские позиции. Оборонительные сооружения создавались в том числе и из подручного материала – из крепчайшей древесины кебрачо, в изобилии имеющейся в этой части провинции Чако.

Таким образом, удар по форту «Нанава» не стал неожиданным. Несмотря на подавляющее превосходство Боливии в боевой технике и живой силе, их наступление ожидали огромные трудности, так как боливийцы плохо знали местность, а местные индейцы встретили их враждебно. Парагвайская же армия имела подробные карты, составленные Беляевым. Те же индейцы с готовностью помогали ей, служа проводниками по непроходимым для чужаков болотам.

* * *

Уже 2-го января 1933-го года боливийские самолеты произвели бомбардировку позиций парагвайских войск, заблокированных в форте «Нанава». 10-го января 1933-го года боливийские войска при поддержке с воздуха трех эскадрилий бомбардировщиков начали штурм форта «Нанава», обороняемого частями 5-й парагвайской дивизии подполковника Луиса Иррасабаля.

Фронтовой опыт подсказал генералу Ивану Беляеву, как ослабить давление боливийских частей на форт «Нанава». В 1915– 1916-м годах он сражался с германцами в Карпатах – пересеченной и лесистой местности. Да и Николай Эрн имел немалый опыт партизанской борьбы и специальных операций, так как большую часть Первой Мировой провёл в Экспедиционном корпусе генерала Баратова в Месопотамии. Вот тогда обоим генералам и пришла интересная и оригинальная идея.

Братья Лев и Игорь Оранжереевы приехали в форт «Нанава» по приглашению Ивана Тимофеевича в самом начале 1933-го года.

* * *

Старшие офицеры из состава 5-дивизии во главе с её командиром были собраны в штабной палатке на совещание. Слово взял генерал Иван Беляев.

– Señores oficiales, los hemos reunido para discutir un asunto importante. Tenemos que formar un equipo pequeño pero especial, compuesto exclusivamente por voluntaries. Pero estos voluntarios solo pueden ser indios que conocen bien estos lugares. (Господа офицеры, мы собрали вас, чтобы обсудить важный вопрос. Нам необходимо сформировать небольшой, но специальный отряд, состоящий исключительно из добровольцев. Но этими добровольцами могут быть лишь индейцы, хорошо знающие эти места), – начал генерал.

– Señores, veo que sus palabras del respetado general Belyaev causan cierta sorpresa. Y por lo tanto, agregaré de mí mismo que este escuadrón realizará tareas exclusivamente especiales. Estas tareas incluyen: redadas de reconocimiento, sabotajes, provocaciones, ataques falsos, distracciones, simulaciones (Господа, вижу, что у вас слова уважаемого генерала Беляева вызывают определённое удивление. И потому добавлю от себя, что этот отряд будет выполнять исключительно особые задания. К этим заданиям относятся: разведывательные рейды, диверсии, провокации, ложные, отвлекающие удары, имитации), – добавил от себя полковник Иррасабаль

– ¿Quién estará al mando de esta unidad? Se necesita un buen conocimiento de las lenguas indígenas. (Кто будет командовать этим отрядом? Здесь нужно хорошее знание индейских языков) – задал вопрос командир 3-го пехотного полка майор Салазкин.

– Quiero presentarles a los señores de los Invernaderos (Оранжереевых) que me conocen desde hace mucho tiempo y que conocen bien la provincia del Chaco. Han realizado varias operaciones de reconocimiento conmigo en esta área y conocen bien varios idiomas y dialectos indios. (Хочу представить вам давно знакомых мне и хорошо знающих провинцию Чако господ Оранжереевых. Они неоднократно совершали со мной разведывательные операции в этой местности и неплохо знают несколько индейских языков и диалектов), – добавил Беляев и указал на Льва и Игоря.

Те встали и поклонились окружающим. Один из батальонных командиров офицер-метис задал вопрос на языке гуарани́. Лев, быстро и охотно отвечал тому. Это вызвало удивление и одобрение у многих присутствующих. Все заговорили, обсуждая предстоящее начинание.

– Señores oficiales, les pido que trabajen en sus compañías, batallones y regimientos e identifiquen a los voluntarios más confiables. Tendrán que explicar el propósito de la organización del destacamento y enviarlos a la sede de la division. (Господа офицеры, прошу провести работу в ваших ротах, батальонах и полках и выявить наиболее надёжных добровольцев. Этим людям надо будет объяснить цель организации отряда, и направить их в штаб дивизии), – произнёс генерал Николай Эрн, прерывая оживление среди офицеров.

– Caballeros, necesitamos asignar voluntarios 15–20 de cada batallón. En general, tenemos que recoger 150–200 los guerreros más inteligentes y listos para el combate. Y dígales que eligen sus propias armas. (Господа, нужно выделить по 15–20 добровольцев от каждого батальона. В общем нам нужно собрать 150–200 наиболее сообразительных и боеспособных воинов. И скажите им, что они сами выбирают себе оружие), – добавил генерал Беляев.

– Caballeros, les pido que procedan a esta tarea de inmediato. Considere que la orden ya ha entrado en vigor. (Господа, прошу приступить к исполнению данного поручения немедленно. Считайте, что приказ уже вступил в силу), – завершил дискуссию полковник Иррасабаль.

* * *

Через три дня в небольшом лагере, устроенном в зарослях в миле восточнее форта, было сформировано три отряда. В главном отряде числилось около ста воинов. Этим отрядом руководили братья Оранжереевы. Два вспомогательных отряда насчитывали по тридцать человек с небольшим. Этими отрядами руководили офицеры-метисы, хорошо знавшие язык гуарани́ и иных индейских племён области Чако.

Генералы Беляев и Эрн вместе с полковником Иррасабалем устроили смотр этим специальным группам. Солдаты этих отрядов были вооружены винтовками, гранатами, мачете. Но кроме того у многих воинов были луки со стрелами, копья для метания, боевые топорики, ножи. Большая часть воинов была одета в маскировочные куртки и штаны, но были и те, кто не носил ничего кроме штанов, но нанёс на тело боевую, маскировочную раскраску.

Наступившей ночью все три группы ушли малоизвестными тропами в тылы боливийской армии и растаяли в джунглях на западе. Никто не заметил этого выдвижения. Даже часовые и секреты парагвайских войск ничего странного не увидели и не услышали той ночью. Все задачи этих диверсионных отрядов были известны только старшим и высшим офицерам парагвайской армии и потому хранились в тайне.

* * *

Тёплая, летняя январская ночь спустилась на джунгли провинции Чако. Мириады насекомых издавали какие-то понятные им одним звуки ночной жизни, свистя, треща, жужжа, и подзуживая. Полная Луна высветлила небеса. Вокруг небольшого лагеря боливийских войск, расположившегося на пространстве, поросшем кустарником, казалось всё было тихо. Трое часовых с винтовками и примкнутыми штыками прохаживались по периметру лагеря и негромко перекрикивались, вероятно озвучивая пароли.

Спустя два часа после того как стемнело и в лагере произвели отбой, небольшая группа индейцев, одетых в камуфляж или разрисованных по всему торсу под окраску джунглей подобралась к часовым и одновременно сняла их стрелами. Каждого часового поразили не менее, чем три стрелы и каждый пал на землю без звука. Лагерь спал. Затем индейцы бесшумно подобрались к обозу, в котором на больших возах были установлены шесть железных бочек объёмом по 500 литров. От бочек пахло бензином и соляркой. Индейцы подложили под бочки по паре гранат, обвязали их бикфордовым шнуром и протянули шнуры длинной по пятьдесят метров. Как только шнуры были подожжены, диверсанты отбежали от лагеря метров на двадцать пять. Через полторы минуты под двумя бочками рванули гранаты. Пламя взрыва охватило ещё две бочки. Ещё две бочки были подожжены и подорваны индейскими стрелами, у наконечников которых были зажжены пучки смолёной пакли.

В боливийском лагере всё пришло в замешательство. Схватывались огнём палатки, горели возы с продовольствием, горело оружие, шквал огня жёг и убивал людей. В ту ночь со стороны высоты, которую занимал форт «Нанава», было хорошо видно, как милях в 12-ти юго-западнее полыхнуло большое зарево и спустя секунд десять до ушей парагвайцев, оборонявших форт, донёсся гул далёких взрывов.

Ещё через день диверсионная группа под руководством братьев Оранжереевых произвела подрыв и уничтожение транспорта, доставлявшего снаряды и патроны. Транспорт двигался на восток по дороге, пробитой в джунглях, в 20 милях северо-западнее форта. И опять в ход пошли индейские ножи, луки со стрелами, несущими горящую паклю, а затем копья и гранаты. Когда повозки и машины охватил огонь, стали рваться снаряды. Осколки поражали людей, секли джунгли, срубая ветви, а порой лианы и стволы деревьев. Транспорт и многие солдаты, сопровождавшие его, были уничтожены. Боливийцы, оставшиеся в живых, сдались в плен.

Существенное численное и техническое преимущество боливийцев всё отчётливее сводилось на нет, из-за их оторванности на 300 километров от тыловых баз. Отсутствие железнодорожного транспорта и труднопроходимых джунглей сделали своё дело. К 20-му января штурм форта окончательно провалился. Наступило временное затишье.

Диверсионные группы братьев Оранжереевых возвратились из рейда к исходу января. Они взорвали и уничтожили ещё два транспорта с оружием и продовольствием. В отдельном лагере в окрестностях форта они находились на отдыхе около двух недель. Затем пополнив личный состав, боеприпасы и продовольствие, они вновь ушли в джунгли на запад.

* * *

Но парагвайское командование понимая, что боливийцы не остановятся на этом. Генерал Беляев ещё трижды приезжал в округу форта и руководил инженерными работами.

10-го мая 1933-го года Парагвай наконец-то официально объявил войну Боливии. 3-го июня парагвайская авиация нанесла удар по боливийскому укрепленному пункту Платинильос. Следомб-го июля 1933-го года боливийские войска начали новый штурм форта «Нанава». На этот раз наступление шло под прикрытием двух огромных почти семитонных танков «Виккерс», управляемых немецкими капитанами Брандтом и фон Криесом. С воздуха атаку поддерживали десять бомбардировщиков. Впереди наступавших колонн шли устрашающего вида огнеметчики. Парагвайцы ответили на это градом гранат и артиллерийским огнем. Один из головных танков, подожженных парагвайцами, надолго задержал общее наступление. Другой «Виккерс» удалось остановить за шестьдесят метров до передовых окопов.

Отбив восемь волн боливийских атак на форт «Нанава», 14-го июля 1933-го года парагвайцы перешли в решительное контрнаступление. Боливийские потери вновь составили свыше 2-х тысяч человек. Ставший к тому времени генералом Хосе Феликс Эстигаррибиа, посетивший поле битвы под Нанавой, был поражен видом искалеченных тел, оторванных рук и ног боливийских солдат, разметанных убийственным огнем парагвайской артиллерии по всем близлежащим деревьям.

В сражении за форт «Нанава» генерал Кундт принес в жертву лучшую часть своей армии. Общие боливийские потери составили свыше 4-х тысяч человек. Парагвайцами же по инициативе начальника Генштаба парагвайской армии Беляева, неплохо знавшего прямолинейность тактики немецкого генерала и хорошо изучившего приемы германской армии на полях Первой Мировой войны, были созданы укрепрайоны, оснащенные минометами, пулеметами и окруженные минными полями с колючей проволокой. С этих баз парагвайцы совершали рейды против боливийцев.

Солдаты и офицеры парагвайской армии у захваченного боливийского танка.

К октябрю месяцу поражение боливийцев стало очевидным. Более того, парагвайские войска генерала Эстигаррибиа начали хорошо подготовленное наступление вдоль рек Пилькомайо и Монте-Линдо в северо-западном направлении.

В ноябре 1933-го года президент Боливии Даниэль Доминго Саламанка отправил генерала Кундта в отставку с поста главнокомандующего. Эта отставка стала следствием не только военных неудач, но и пошатнувшегося положения самого президента, обвиненного оппозицией во всех военных просчетах. На пост главнокомандующего был назначен генерал Энрике Пеньяранда дель Кастилло.

* * *

В конце 1933-го года по инициативе Ивана Тимофеевича и его брата Николая, а также парагвайского консула Хуана Лапьерра в Париже был создан «Колонизационный центр по организации иммиграции в Парагвай». Центр начал вербовку бывших офицеров и солдат белых армий в армию Парагвая. Почетным председателем центра был избран бывший председатель Донского правительства и преемник Петра Николаевича Краснова на посту атамана Войска Донского Африкан Петрович Богаевский[81]. Два раза в месяц начала выходить газета «Paraguay», девизом которой стали слова: «Европа не оправдала наших надежд. Парагвай – страна будущего».

Для организации русских колоний парагвайским правительством были выделены большие территории в междуречье рек Парагвай и Парана. В это же время Парагвай и Боливия заключили очередное «Рождественское перемирие».

* * *

9-го января 1934-го года, по истечении трехнедельного перемирия, парагвайские войска начали новое наступление в Чако. Теперь главный удар был направлен на боливийский форт «Балливиан» на реке Пилькомайо. Однако уже в начале марта боливийские войска остановили парагвайское наступление.

В апреле 1934-го года из Марселя в Южную Америку отправился первый пароход с русскими эмигрантами – около 100 казаков Добровольческой армии. В письме к генералу Ивану Беляеву председатель «Колонизационного центра» атаман Африкан Богаевский отметил «уверенность казаков в покровительстве» Беляева и выразил надежду на «беспрепятственное продолжение начатого процесса».

В начале мая 1934-го года боливийские войска атаковали передовой парагвайский форт «Канада». Форт был окружен, но парагвайские летчики организовали снабжение гарнизона по воздуху. 25-го мая подошедшие на подмогу парагвайские части деблокировали гарнизон форта «Канада». В июне месяце парагвайские войска вновь начали наступление на форт «Балливиан».

* * *

В начале июля 1934-го года Николай Беляев брат Ивана Тимофеевича проводил из Марселя вторую группу – 90 человек русских эмигрантов. В августе была подготовлена к отправке третья группа.

В это же время неугомонный Беляев разработал и подал для рассмотрения в Палату депутатов парагвайского парламента проект закона о правах и привилегиях русских переселенцев. Этот проект предусматривал свободу вероисповедания, создание национальных школ, сохранение казачьих обычаев и традиций, общинного владения землей. Проект вводил полный запрет на продажу спиртных напитков ближе, чем за пять километров от создаваемых станиц. В нем отвергалась дискриминация приезжающих по возрасту, полу, имущественному положению, физическим или умственным способностям. Все прибывающие освобождались на десять лет от уплаты пошлины на ввоз имущества.

Всего до конца 1934-го года в Парагвай было отправлено шесть групп русских эмигрантов. Теперь это движение приобрело массовый характер.

* * *

К концу 1934-го года парагвайскими войсками было захвачено более 30 тысяч пленных боливийцев. Наступил 1935-й год, и парагвайские войска перенесли боевые действия на территорию собственно Боливии, атаковав нефтяные месторождения у города Вилья-Монтес в шестидесяти километрах севернее аргентинской границы. В апреле месяце боливийская оборона была прорвана парагвайскими войсками по всему фронту. В конце мая боливийский гарнизон города Вилья-Монтес был окружен со всех сторон.

Парагвайские солдаты двигались на запад, распевая русские солдатские песни, переведенные на испанский язык и язык гуарани́. Тем временем генерал Беляев сопровождал в поездке по Чако специальную комиссию Лиги Наций по примирению. Последние победы Парагвая в корне изменили дипломатическую конъюнктуру. Возглавлявший комиссию американский дипломат Николсон остался очень доволен разумной и конструктивной политикой Парагвая. Он был потрясен военными успехами страны и развитием событий на фронтах. При этом комиссия Лиги Наций была в корне не удовлетворена позицией Боливии, не позволившей ее членам посетить боевые позиции боливийских войск в Чако

В частности, «Записках русского изгнанника» Беляев рассказывает, как после взятия города Питиантута парагвайскими войсками он занимался организацией его обороны на случай контратаки боливийцев[82].

* * *

Парагвайское наступление прекратилось лишь в 1935-м году. Подойдя вплотную к боливийскому нагорью, армия из-за растянутости коммуникаций вынуждена была остановиться. Истощенная же до предела Боливия уже не могла организовать эффективного контрудара. В этих условиях правительство Боливии обратилось в Лигу Наций с просьбой о посредничестве в заключении перемирия с Парагваем.

В результате 12-го июня 1935-го года между Боливией и Парагваем было подписано соглашение о прекращении огня, которое фактически завершило Чакскую войну, в ходе которой погибло 89 тысяч боливийцев и 40 тысяч парагвайцев (в плену оказалась почти вся боливийская армия – 300 тысяч человек).

28-го октября 1935-го года был подписан мирный договор между Боливией и Парагваем. После этого в Буэнос-Айресе открылась затянувшаяся на три года мирная конференция, и только в 1938-м году был подписал Договор о мире, дружбе и границах, в соответствии с которым Парагвай сохранил за собой три четверти территории Чако, а Боливия в обмен получила выход к реке Парагвай в узкой двадцатикилометровой полосе. Впрочем, это приобретение оказалось бесполезным – порт и железная дорога к нему так и не были построены. Но главная причина, из-за которой началась война, оказалась несостоятельной – никакой нефти в Чако так и не было обнаружено.

Карта военных действий, составленная генералом Этигаррибия