В марте погода на Северном Кавказе портится часто, но март 1918-го года выдался на редкость ненастным и суровым. Частый дождь, сменявшийся заморозками, превращал грунтовые дороги в сплошное месиво из грязи.
В самом начале второй декады марта как-то всю ночь лил дождь, не прекратившийся и утром. Солдаты шли по сплошным озёрам воды и жидкой грязи – по дорогам и без дорог, заплывших и пропадавших в густом тумане, стлавшимся над землёй. Холодная вода пропитывала платье насквозь, текла острыми, пронизывающими струйками за воротник. Шли медленно, вздрагивая от холода и тяжело волоча ноги в разбухших, налитых водою, сапогах. К полудню пошли густые хлопья липкого снега, и подул студёный ветер. Глаза, нос, уши, застилало, захватывало дыхание. Лица кололо словно острыми иглами.
Следом погода вновь переменилась. Неожиданно грянул мороз, ветер усилился, началась снежная пурга. Ослабленная в многочисленных боях и измученная ежедневными переходами то по размякшему, то по оледенелому кубанскому чернозёму, армия изнемогала под ударами стихии. К середине марта в дальних, синеющих горах выпал снег. Люди и лошади быстро обросли ледяной корой. Казалось, все промёрзло до самых костей. Покоробившаяся, будто деревянная одежда сковала тело. Трудно было повернуть голову, трудно поднять ногу в стремя. Древние седые курганы, деревья, крыши и стены куреней, всё покрывала ледяная кора.
Температура упала до 20 градусов ниже нуля. Шинели, промокшие от обильных дождей, оледенели. Раненых, лежавших вповалку на возах и телегах, покрыло ледяным ковром. Дошло до того, что вечером на отдыхе у жидких костров, их невозможно было отогреть, и приходилось сбивать эту ледяную кору штыками и прикладами. Обессилив от холода, раненые и больные один за другим уходили из жизни.
По плану командующего Добровольческой армии генерала Лавра Георгиевича Корнилова добровольцы и кубанские казаки из окрестных станиц должны были атаковать станицу Ново-Дмитриевскую. Корниловцы выступили. Но казаки почему-то в бой не вступили. Армия, превозмогая холод и бездорожье все же достигла окраин станицы. Маленький ручей перед ней из-за дождя превратился в ледяную реку. Офицеры решили переправлять бойцов через этот поток на лошадях по двое. Но вскоре кони отказались идти в воду.
Тогда генерал Сергей Леонидович Марков, взяв в руки винтовку со штыком, встал у кромки берега и громко прокричал:
– Вперёд!
По грудь в ледяной воде генерал перешёл поток. За ним смело и безоглядно шагнули в воду его офицерские роты. Люди окоченевшими кистями рук держали винтовки над головами словно самое дорогое, что у них было в те часы. Сами же, утопая в ледяной и мутной воде кто по грудь, кто и по погоны, отчаянно брели через стремительную реку на другой берег. У красных на околице стояла артиллерийская батарея. Из одного орудия они успели ударить. Снаряд удачно лёг в костёр, вокруг которого пытались согреться промёрзшие добровольцы. Один боец был убит, несколько ранено. Но второй выстрел орудие уже сделать не смогло – замёрз откатник.
И тут прозвучал приказ Маркова:
– Не стрелять! В штыки!
Уже в темноте, красные, не ожидавшие атаки, были выбиты из тёплых хат и куреней штыками промёрзших и вымокших до нитки добровольцев. Правда, станица была занята не вся. Только утром красноармейцы, ночевавшие в дальних куренях, оставили её окончательно. Большая часть отряда красных смогла отойти. Уже по окончании дела стало известно, что кубанский казачий отряд всё же выступил. Однако, сославшись на плохую погоду, казаки вернулись обратно и не приняли участия в атаке. Это не позволило добровольцам организовать преследование противника и добиться его полного разгрома.
Семь комиссаров, попавших в плен, были повешены на площади. Потери добровольцев оказались невелики. Офицерский полк потерял одного человека убитым и 10 ранеными. В других частях было также несколько человек раненых и погибших.
Бойцы отличившегося Офицерского полка в бою у Ново-Дмитриевской, стали называть полк «Марковским». Бой у Ново-Дмитриевской, предшествующие и последовавшие за ним переходы по покрытой ледяной коркой степи, в Добрармии прозвали «Ледяным походом». Утверждённое генералом Марковым название «Ледяной», впоследствии стало применяться в отношении всего Первого Кубанского похода Добровольческой армии.
17-го марта в Ново-Дмитриевской, состоялся военный совет командного состава Добрармии и руководства Кубанского казачества. Атаманы и старшины Кубанского войска отстаивали сохранение «самостоятельной боевой силы». Командование Добрармии в итоге подписало с ними официальный «союзный договор». Воинские формирования Кубанского краевого правительства числом 2 тысячи 185 штыков и сабель были включены в армию Корнилова. Кубанская власть обязалась содействовать пополнению и снабжать Добровольческую армию. Возможно в Кубанском соединении было и более 3-х тысяч 100 бойцов, так как кубанцы постепенно потянулись под знамёна Белого движения.
Началась реорганизация Добрармии. В результате численность армии возросла до 6 тысяч штыков и сабель. Здесь были сформированы 3 бригады по 2 полка каждая. Количество орудий увеличилось до 14. Юнкерский батальон был влит в Офицерский полк 5-й и 6-й ротами и составил 2-й батальон. Всего в полку стало 800 штыков и 12 пулемётов. Рота юнкеров Константиновского военного училища в 150 штыков была влита в Корниловский ударный полк (в ноябре 1917-го года юнкера-константиновцы вместе с корниловцами дрались за Киев). Всего в полку теперь числилась 1 тысяча штыков. 3-й батальон (из казаков) Кубанского стрелкового полка был влит 2-м батальоном в Партизанский полк. Всего в Партизанском полку насчитывалось 800 штыков. Все кавалерийские эскадроны были объединены в 1-й Конный полк. Численность Конного полка выросла до 700 сабель. Отдельными частями остались Чехословацкий батальон и Черкесский конный полк.
Командованием Добрармии была поставлена задача – взять Екатеринодар. Армия стояла в Ново-Дмитриевской до 22 марта. В штабе разрабатывали операцию по взятию столицы Кубани. Добровольцам выдано было жалование за прошедший месяц. Войска отдыхали. Правда пришлось и повоевать – отбивали постоянные атаки красных от станицы Григорьевской.
24-го марта добровольцы всеми силами атаковали станицу Георгие-Афипскую. Но части запоздали, и вместо ночной атаки получился дневной бой. Силы у красных были немалые – до 5 тысяч штыков. Но главное – у них была неплохая артиллерия и 2 бронепоезда. Только к вечеру, благодаря манёвру и фланговому удару конницы Партизанского полка, добровольцам удалось захватить станцию. Противник отступал.
Затем загремели орудия Добрармии, которые подавили пулемёты бронепоезда и вывели из строя его паровоз. Юнкерам 5-й роты «Марковского полка» при артиллерийской поддержке и удалось захватить этот бронепоезд. Тогда же добровольцы успели выгрузить из захваченного на станции горящего эшелона немалые трофеи. Это были ящики с 700 снарядов и с десятками тысяч патронов. Всё это пригодилось для предстоящего, намеченного генералом Корниловым взятия Екатеринодара. Никакого приказа по этому поводу еще не было. Однако, слухи о предстоящем деле разнеслись среди офицеров, казаков и солдат Добрармии и явно приподняли настроение людей.
Тем временем холода и дожди прекратились. С востока ветры принесли сухое тепло Прикаспийских степей и полупустынь. Раз от разу солнышко всё чаще показывалось на небесах и радовало человеческий глаз светом, а душу и естество теплом. Серая и, как казалось ранее, безжизненная, пустая степь понемногу просыпалась, дороги стали подыхать. В вышине появились оголодавшие соколы, кречеты и ястребы, вылетевшие из своих гнёзд и поднявшиеся высоко в небо, чтобы следить за проснувшейся мелкой степной живностью и охотиться. Землеробы – и казаки, и крестьяне, не оторванные войной от своего хозяйства, хорошие хозяева и разумные главы семейств ладили плуги, сошники, бороны, готовясь к яровой вспашке и севу. И вот первые пахари появились в полях, погоняя упряжку быков и упирая железный лемех в жирную, чёрную землю. Война – войной, но семью: детишек, жён, стариков кормить-то надо! «Умирать – ложись, а хлеб – сей!».
Стоял сухой и солнечный день 26-го марта, когда добровольцы начали переправу через реку Кубань у станицы Елизаветинская. От станицы до города всего 18 вёрст – один полуденный марш-бросок; рукой подать, и вот он – долгожданный отдых в богатой и сытой столице Кубанского войска. Там и удобные для постоя дома с водопроводом и удобствами, и кабаки с ресторанами, с запасами продовольствия и пива, и винные заводы, и подвалы с бочками вина, коньячного спирта. Но город заняла и готовилась к обороне Юго-Восточная армия РККА под командованием Автономова и Сорокина.
Соединение Красной армии, оборонявшей Екатеринодар состояло из нескольких отрядов и частей. Конная группа в составе отрядов: И. Кочубея, Г. Мироненко, М. Ильина и других предводителей красных занимала позиции в садах и рощах, примыкающих к северо-восточной части пригорода. Эта красная конница располагалась правее Черноморского вокзала. На Черноморском вокзале и вокруг него размещались: отряд из станицы Тимашевской, Приморско-Ахтарский пехотный полк П. Зоненко, отряд черноморских моряков, 2-й Северокавказский полк Д. Жлобы. На северо-западной окраине города находились: 154-й Дербентский пехотный полк, Латышский стрелковый полк, вновь сформированные отряды рабочих Екатеринодара, а также отряды из станиц Выселковской, Петропавловской, сформированные из иногородних, казачьей бедноты. На левом фланге в районе сельскохозяйственной фермы и кожевенных заводов стояли: 1-й Екатеринодарский пехотный полк, 1-й Северокубанский полк, Кавказский отряд и другие отряды красных. С юга железнодорожный мост и город прикрывал Варнавинский полк, бронепоезд «Истребитель» и другие части, занимавшие оборонительные позиции у станции Энем. Кроме того, в распоряжении командования красных имелся резерв из вновь формируемых рабочих отрядов и беспрерывно прибывавших на помощь Екатеринодару отрядов из Ейска, Тихорецкой, Армавира и других мест Кубанской области. Особенно много добровольцев было из заселённых рабочими городских окраин Екатеринодара, Дубинки и Покровки.
Итого под началом Автономова и Сорокина было 18 тысяч штыков и сабель, несколько бронемашин, 14 орудий. Красные превосходили добровольцев в три раза.
В период с 27-го по 31-е марта 1918-го года Добровольческая армия дралась за столицу Кубани. Сопротивление соединений Красной Армии было ожесточённым. Добровольческие части смогли захватить только предместья города – кожевенный завод и артиллерийские казармы. Однако, небольшой отряд из 2-го батальона Партизанского полка и 2-го батальона корниловцев под общим командованием генерала Казановича смог в ночь на 30-го марта проникнуть в город и дойти почти до его центра. Под началом Казановича было всего 250–300 бойцов с 2-мя пулемётами. И всё же другие части Добрармии не смогли поддержать этого прорыва. Уже утром Казанович вынужден был оставить Екатеринодар из-за малочисленности отряда. Правда, его бойцы смогли вывезти захваченную повозку с 52 снарядами. Это была небольшая, но удача.
Понеся немалые потери под жестоким обстрелом противника, добровольцы дальше продвинуться не смогли. Закончились снаряды. Казаки, мобилизованные в ближайших станицах, разбегались. Погибли многие командиры. В их числе – командир корниловцев полковник Неженцев. Понеся жестокие потери, Добрармия была обескровлена. Её потери при штурме составили около четырёхсот убитых и полутора тысяч раненых.
Когда добровольцы готовилась к последнему броску на Екатеринодар, назначенному приказом на 1-е апреля, неожиданно погиб командующий Добрармией Лавр Корнилов. Генерал велел устроить свой штаб в здание и во дворе одинокой фермы. Туда постоянно скакали связные и старшие офицеры. Несомненно, ферма и привлекла внимание красных артиллеристов. Был ли генерал сражён случайной гранатой? Возможно граната и не была случайной?
В тяжелейших условиях, почти в полном окружении многократно превосходящими силами противника, 31-го марта командование частями армии принял генерал Деникин. Он приказал прекратить штурм. Вечером того же дня им был дан приказ оторваться от противника и отходить. Для прикрытия отступления армии в бой была брошена конная бригада Эрдели, понёсшая большие потери, но остановившая преследователей. В 1-м Кубанском полку его бригады из 700 сабель в строю осталось всего около 200. Армия находилась на грани краха. Бойцы были морально подавлены и физически истощены. Даже старшие командиры порой обсуждали необходимость прекращения борьбы и распыления армии.
Раненые были оставлены в станице Елизаветинской. Из 252-х человек красногвардейцы оставили в живых только 28-м, остальные были заколоты штыками или расстреляны. Гражданская война явила свой страшный лик. Таких расправ с ранеными и пленными в годы Германской войны не позволяли себе ни германцы, ни австрийцы.
Генералу Деникину удалось в условиях непрекращающихся боёв, провести армию через станицы Медведовскую и Дядьковскую, а затем вывести её из-под фланговых ударов. По пути в станицах вновь было оставлено почти 500 человек раненых. В Дядьковской раненых оставили в здании школы. Уходя, добровольцы всем выплатили жалование – 300 рублей за 2 месяца, оставили с ними несколько сестёр милосердия и врача. Многие из этих людей также были убиты красными. Оставлены были раненые и в станице Песчанокопской, которых впоследствии расстреляли по постановлению станичного схода.
Теперь Деникин планировал двинуться обратно на Дон. Армия фактически представляла собой боевое охранение обоза. На одного добровольца приходилась одна повозка с несколькими ранеными. В немецкой колонии Гнадау 2-го апреля были преданы земле останки Неженцева и Корнилова.
Все эти ужасы и испытания видел и пережил молодой прапорщик Офицерского полка Николай Гольдшмит. К началу апреля армия вновь оказалась в окружении.
Прорыв армии во многом случился благодаря энергичным действиям командира Офицерского полка генерал-лейтенанта Сергея Леонидовича Маркова, отличившегося в бою у станицы Медведовская в ночь со 2-го на 3-е апреля 1918-го года. Это случилось при пересечении железной дороги Царицын-Тихорецкая.
Около 4 часов утра части Маркова стали переходить через железнодорожное полотно. Марков, захватив железнодорожную сторожку у переезда, расположив пехотные части, выслал разведчиков в станицу. Началась спешная переправа раненых, обоза и артиллерии. Внезапно бронепоезд красных тронулся к переезду, где уже находился штаб Добрармии с генералами Алексеевым и Деникиным. Оставалось несколько метров до переезда, и тут Марков, осыпая бронепоезд нещадными словами, бросился к нему наперерез.
– «Стой! Такой, твою мать! Сволочь! Своих подавишь!», – кричал генерал.
К удивлению добровольцев бронепоезд действительно остановился. Марков отскочил в сторону и сразу два трёхдюймовых орудия в упор ударили гранатами по цилиндрам и колёсам паровоза. Завязался горячий бой. Команда бронепоезда открыла шквальный огонь. Но теперь уже артиллерия и пулемёты Добрармии успешно крошили бронированные вагоны и паровоз.
На одном из пулемётов первым номером «работал» прапорщик Николай Гольдшмит. Пока орудия и пулеметы добровольцев были в деле, обоз с ранеными, боеприпасами, продовольствием и штаб, завершали проезд через железнодорожный переезд. Через пол часа переезд был оставлен позади. Команда бронепоезда была перебита, а сам бронепоезд уже горел. Орудия подцепили на передки и также переправили на другую сторону железной дороги. Но тут в дело включилась красная пехота и латышские стрелки. Двум пулемётным расчётам и пяти десяткам бойцов было приказано прикрыть отступление Добрармии. Одним из расчётов этого арьергарда стал расчёт Гольдшмита.
Прапорщик бил прицельно, короткими очередями. Пули его «Максима» взрывали щебёнку вдоль путевого настила, крошили шпалы, рикошетили от рельсов. Но главное – «клали» бойцов противника, которые, то прятались за насыпью, то пытались перебежать через железнодорожный путь. Пули красных ложились и вокруг пулемета. Поник, упал лицом на землю второй номер.
– Ранен?..
Нет возможности и времени перевернуть на спину, кричать в лицо:
– «Ты живой?»
Вода в кожухе закипает. Пули красных роют землю возле колёс «Максима».
Вот она!.. Ударила Николая в левую сторону груди. Прошла на вершок выше сердца. Ладони и пальцы онемели, особенно левая рука. В голове закружилось, всё поплыло перед глазами. Он отвалился от пулемёта на спину…
Всё, что он запомнил потом; его подняли на руки и потащили куда-то. За ними кто-то катил пулемёт. Здесь сознание оставило…
В яростной ночной атаке Добрармия прорвалась из окружения и вывела свой обоз с 3-мя тысячами раненых. Но основным успехом боя стали боеприпасы, захваченные в эшелонах на станции. Бойцы армии взяли более 30-ти снарядных ящиков (360 снарядов) и более 100 тысяч патронов.
Весна к тому времени полностью вступила в свои права. На небе – ни облачка! Солнце не сходило с небес целыми днями и ярко сияя, согревало людей и всё живое своим теплом. Степь, досыта напоённая дождями, быстро зазеленела. И почти за неделю всё в степи преобразилось. Быстро поднялись молодые травы, а вслед за ними, на их изумрудном ковре, яркими алыми мазками вспыхнули пятна распустившихся маков. В полях поднялись и пошли в рост озимые. Купины пирамидальных тополей и акаций, станичные и хуторские сады опушило зеленовато-розовой, молодой листвой. Даже ветви виноградников, ползущие и вьющиеся по плетням, подпоркам, столбам и крышам летних кухонь, покрылись красновато-розовыми побегами молодой лозы. Птицы в рощицах и купинах щебетали и пели денно и нощно. Казаки и крестьяне под присмотром вооружённых станичников выгоняли скот покормиться молодой травой. Людям порой не верилось, что среди всего этого буйства просыпающейся природы царят смертоубийство и война.
Тем временем изменилась и военно-политическая обстановка. Весь юг России был оккупирован германской армией, включая Ростов-на-Дону. Город красные сдали 1-му германскому экспедиционному корпусу без боя. Теперь в Ростове располагался штаб этого корпуса.
Добровольцы продолжили свое движение на север. После череды боёв под Успенской и Лежанкой с отрядами красногвардейцев, добровольцы сами совершили набег на станцию Сосыку и захватили большие трофеи – боеприпасы и снаряжения.
29-го апреля Добровольческая армия вышла на юг Донской области к станицам Мечётинская – Егорлыкская – Гуляй-Борисовка. На следующий день поход, ставший вскоре легендой Белого движения, был окончен. Добровольцы разместились по станицам. Казаки первоначально отказались принять раненых, но после недолгих жёстких переговоров, согласились. Раненых отправили в лазареты Ростова-на-Дону и Новочеркасска. Там в это время уже обосновались немцы, которые довольно благосклонно отнеслись к раненым добровольцам.
Прапорщика Гольдшмита оперировали ещё в полевом лазарете в Егорлыкской. Ранение было проникающим. Но пулю достали, рану промыли, перебинтовали. Но Николай всё же был тяжёл. В начале мая Гольдшмит оказался в лазарете в городе Новочеркасске. Здесь были лекарства, ему стали делать впрыскивания[57] и дело неспешно пошло на поправку. Весна также придала силы раненому Николаю. Она радовала его всплеском жизни и надеждой на будущее.
Тем временем закончился 3-месячный срок, на который добровольцы вступали в армию. Часть добровольцев разъехались по домам. Но через месяц многие вернулись.
«Ледяной поход» наравне с двумя другими «первыми походами» белых добровольцев, стал знаменем и спайкой Белого движения. Одновременно с «Ледяным походом» столь же значимым стал поход отряда Дроздовского[58] от Ясс на Дон и Степной поход донских казаков[59]. Все три похода показали участникам Белого движения, что можно бороться и побеждать при неравенстве сил, в условиях трудной, казавшейся порой безвыходной, обстановки. Эти события подняли на борьбу казаков Дона, Кубани, Терека, привлекая в ряды Белого движения всё новые и новые силы.
Несмотря на проявленные героизм и отвагу, Добровольческая армия в марте – апреле не смогла отвоевать территорию для собственного базирования, не заняла крупного административного центра – Екатеринодара, не подняла тогда кубанских казаков на борьбу с большевиками. Поставленные в начале похода цели достигнуты не были. Но нельзя однозначно утверждать, что поход явился неудачей (в военном отношении – поражением). Одно несомненно – именно три этих похода позволили в условиях тяжелейших боёв и лишений оформить костяк будущих Вооружённых сил Юга России – Белой армии, сохранить офицерские кадры и получить опыт ведения боев в условиях Гражданской войны.
Через несколько месяцев все участники похода получили в награду Знак 1-го Кубанского похода. Участники боевых действий – на Георгиевской ленте, остальные – на Владимирской.
Знак на Георгиевской ленте получил и прапорщик Николай Иосифович Гольдшмит. Он оправился от ранения только в июне 1919-го года. В июле того же года он вернулся в строй уже в чине подпоручика 1-го Марковского (бывшего 1-го Офицерского) полка. Затем было широкомасштабное летнее наступление Добровольческой армии. Марковский полк был развёрнут в дивизию, которая сражалась за Донбасс, вела бои в Малороссии, обороняла Ростов-на-Дону. Потом было отступление на Кубань и эвакуация из Новороссийска в Крым.
11-го мая 1920-го года, после переименования Вооруженных сил Юга России генералом Петром Врангелем в Русскую армию, Офицерская дивизия генерала Маркова была переименована в пехотную дивизию имени того же генерала. В составе 1-го армейского корпуса дивизия Маркова участвовала в боях в Северной Таврии и Заднепровской операции. Николай Гольдшмит был тогда уже в чине поручика. В последнем бою марковцы, не получив поддержки дроздовцев, дрогнули и начали отступать. С трудом они смогли прорваться в Крым.
Затем марковцы охраняли Чонгарский перешеек. Когда красные форсировали Сиваш, началось отступление белых на юг Крымского полуострова. Но марковским полкам приказ об отступлении не был доставлен вовремя. Все белогвардейские части и бронепоезда тогда уже ушли на юг. Командир дивизии понимая, что необходимо принять быстрое решение, в составе 1-го и 3-го полков, поспешно повел бригаду на юг. С опозданием на 3 часа пришло донесение, что следует отступать. Марковцы почти уже догнали свои уходящие колонны. Однако, параллельно им шла многочисленная красная кавалерия.
Южнее со станции Курман-Кемельчи, отстреливаясь, ушли последние два бронепоезда Русской Армии, и марковцы оказались в окружении. Сомкнув ряды на вокзальной площади, они залпами и пулеметными очередями не позволили красной кавалерии вклиниться в их ряды. В тот час поручик Гольдшмит сжимал рукояти «Максима» и давил на спусковой крючок, посылая короткие, огненные, точные и смертельные очереди противнику. Тогда опять в арьергардном бою он был ранен, но уже в правое плечо. Красные отступили, чтобы перегруппироваться. На землю спустились ранние осенние сумерки и позволили марковцам уйти в ночную таврийскую степь без очередных потерь.
Получив пулю, Николай не потерял сознание, помнил всё хорошо. Но зато болевой шок был очень силён. Верные боевые друзья и соратники подставили ему свои плечи и помогли добраться до повозки полевого лазарета. Врач осмотрел его. Слава Богу, пулевой ранение было сквозным. Ни лёгкое, ни артерии, никакие другие важные органы задеты не были. Но он потерял много крови. Рану обработали и забинтовали. Со станции Курман-Кемельчи обоз с ранеными следовал вместе с бригадой. Отрываться от действующих частей было нельзя, так как вероятность оказаться в плену у красных была очень велика. А плен в те дни означал верную смерть!
Бригада из 1-го и 3-го пехотных Марковских полков, возглавляемая полковником Петром Сагайдачным, участвовала в последних сражениях Русской армии в Крыму в начале ноября 1920-го года. Затем Марковская дивизия вместе с другими частями Русской Армии была эвакуирована из Крыма. 27 ноября в Галлиполи остатки дивизии были сведены в Марковский полк и Марковский артиллерийский дивизион. Рана Николая зажила довольно быстро, и он вскоре встал в строй. С 18-го декабря 1920-го года уже в чине капитана Гольдшмит в команде конных разведчиков Марковского полка служил в Галлиполи. Там же он получил чин штабс-капитана.
После того, как Галлиполийский лагерь был расформирован Николай временно обосновался в Праге. Там он снял военный мундир и устроился работать на строительстве топогеодезистом, хотя порой по совместительству работал и топографом. Благо образование, полученное в России, позволяло. Дотоле одинокий, ведущий холостой и вольный образ жизни, он вдруг женился. Эта была ещё одна яркая история в его судьбе.
Пришло православное Рождество 1926-го года. Гольдшмит в компании друзей решил отпраздновать начало Святок. После утренней литургии в русском храме Успения Пресвятой Богородицы на Ольшанах, компания направилась в полюбившийся ей «вычеп»[60]. На улице было холодно. Стоял лёгкий морозец, но на небе сияло солнце. Выпал лёгкий снежок и лежал на каменной мостовой. Они вошли в полуподвальное помещение пивного кабака. Ярко пылал камин и было хорошо натоплено. Электрического освещения не было, горели свечи, неяркий свет проникал через оконца, расположенные у основания кирпичных сводов. Николай скинул пиджак, и повесил его на вешалку, оставшись в одной белой сорочке. Друзья заказали по три кружки пива сразу на каждую персону, уселись за большой стол. Официант принёс по первой. Николай заметил, что в этот вечер пиво разносила ещё и «сервирка»[61]. Тем временем друзья чокнулись, выпили, завели разговор, допивая первую, и уже ждали, когда официант принесёт вторую партию.
В баре курили, пили, оживлённо и громко разговаривали. Кто-то из подвыпившей публики за соседним столом случайно толкнул «сервирку», державшую поднос с полными кружками. И тут бедная женщина, не удержав подноса, опрокинула его на спину Николаю, сидевшему за столом с друзьями. Одна из кружек упала на пол и разбилась. По плечам, по спине, и между лопаток у Николая потекло. От неожиданности он выругался и готов был уже дать неловкому обидчику в морду, но встав со стула и обернувшись, увидел испуганные голубые, прекрасные женские глаза…
Десница, сжатая в кулак, разжалась. Кто-то охнул. Но тут же раздался смех его друзей, перешедший в громогласный хохот. Николай улыбнулся, через секунду усмехнулся. Следом даже мужчины и дамы за соседними столиками, захохотали от души. Друг Николая – Алексей Пазухин изрёк сквозь приступ смеха:
– С омовением, тебя Коля!
– Ха-ха-ха! Коля, эта дама, излила на тебя священный эль! – сквозь слёзы смеха прошипел ещё один его товарищ.
– О, мой хосподин, прошу, ради Бога, простыть мэньа! – произнесла женщина. – Я отмыват, сушит и выгладыт ваш «козил», э-э – сорочка.
– Мадам, не волнуйтесь, оставьте. Я благодарен вам за это омовение, – только и смог произнести сквозь смех Николай.
После этих слов он поцеловал ей руку и уселся за стол. А она через пять минут принесла и поставила им на стол поднос с пятью полными кружками пива, налитыми за счёт заведения.
Спустя три часа, когда Николай и его кампания уходили из «вычепа», он подошёл к ней, взял её руку в свои и спросил:
– Мадам, как я смогу вновь увидеть вас?
– О, ни мадам! Ни – же́на. Ди́вка! Zítra večer budu doma (Завтра вечер буду дома). Стршижковска ulice (улица), дженена́кт (одиннадцать), – негромко отвечала официантка.
Её звали Вера.
Она сама открыла дверь, когда он позвонил у входа с улицы. И тут букет роз лёг в её ладони. Николай поцеловал ей руку. Она покраснела от удовольствия и промолвила:
– Jak jste galantní! (Как вы галантны!).
Потом он пригласил её в ресторан. Она не отказала, но попросила его подождать четверть часа, чтобы приодеться. Он, присев на стуле, подождал её в маленькой прихожей. Она вышла к нему одетой для прогулки, хотя он сразу и не рассмотрел этого. Они прошли до ближайшей остановки трамвая, а потом поехали на нём ближе к центру города. Николай уже неплохо знал Прагу и привёл Веру в один из знакомых ему ресторанов. Там они разместились за небольшим уютным столиком. Николай заказал красное сухое и они повели непринуждённый разговор. Официант принёс и открылку бутылку «Мерло», затем разлил по бокалам. Они выпили.
– Ty jsi Rus? (Ты – русский?) – спросила Вера.
– Я – русский, точнее россиянин, но не великоросс, – отвечал он.
– Jaké je tvé celé jméno, Nikola? (Как твоё полное имя, Никола?) – спросила она.
– Николай Иосифович Гольдшмит, – отвечал он
– Tvoji rodiče jsou Židé? (Твои родители – евреи?) – спросила Вера.
– На это вопрос сложно ответить однозначно. Такие фамилии носит очень много как природных немцев, так и детей Сиона. Мои предки перебрались в Россию в самом конце XVIII века. Они были католиками. Но уже мой дед принял Православие. А я – с колыбели крещён в этой вере, – медленно, пытаясь хорошо проговорить каждое слово, чтобы ей было понятно, рассказывал Николай.
– Zajímavé příjmení (Интересная фамилия), – произнесла Вера.
– Да. Фамилия в переводе с немецкого означает – «Ювелир» – «Klenotník» – отвечал он, переводя на чешский, а затем попросил:
– Расскажи мне о себе, Вера.
Вера отпила из бокала терпкого красного вина и стала рассказывать. Она родилась в большом селе в большой крестьянской семье близ городка Рудны. Она была старшей дочерью и потому ей с юных лет пришлось не столько учиться, сколько работать. С четырнадцати лет она работала, прачкой, потом мыла посуду и убиралась в богатых домах, и вот наконец, когда ей исполнилось восемнадцать, дальние родственники родителей позвали её работать официанткой в пивной бар в Прагу. В этом пивном баре она уже отработала около года и хоть уставала, но была довольна заработной платой и более-менее престижным местом. Больше половины своей зарплаты она теперь отсылала родителям, потому, что им приходилось растить ещё двоих братьев и двоих сестёр.
Николай внимательно слушал и смотрел на неё. Одета она была почти скромно; модная шляпка, синее платье чуть ниже колен, с небольшим разрезом на груди, серые чулки, кремовые туфли. Но её доброе и приветливое лицо заставляло любоваться им. Голубые глаза, густые светло-русые волосы, заплетённые в косы на затылке, прямой носик и полнокровные губы, – всё нравилось ему в ней.
– Díváš se na mě tak pozorně, Nikolaji. (Ты так внимательно смотришь на меня, Николай) – произнесла она.
– Это потому, что ты очень нравишься мне – «moc se mi líbíš», – тихо отвечал он.
Вера опустила глаза, и её щёки слегка порозовели. После ресторана Николай проводил её до дома. Так началось их знакомство, переросшее в любовь. Они стали встречаться при первой возможности. Через две недели Вера пригласила его к себе…Через три месяца она приняла православие, и они повенчались в русском храме Пресвятой Богородицы на Ольшанах.
В 1928-м году они перебрались в Париж. Уже из Парижа в 1930-м году Николай Гольдшмит с женой эмигрировал в Парагвай. В Парагвае в 1931-м году он поступил на службу в Парагвайскую армию в чине капитана. Некоторое время и в первые полтора года Чакской войны он служил начальником отдела картографии в Генеральном штабе парагвайской армии. За это время Николай неоднократно бывал на фронте и выполнял важные картографические работы в округе фортов «Нанава» и «Фалькон». Во многом ему помогал и консультировал его генерал Беляев, обладавший огромными знаниями в вопросах картографии Чако.
В один из пригожих и прохладных зимних дней конца июля 1933-го года капитан Гольдшмит работал со своим помощником-лейтенантом Яго Хермосо близ форта «Фалькон». Многочисленные, невысокие холмы и сухие пальмовые и кустарниковые редколесья[62], окружавшие форт, были погружены в тишину. Ни зверя, ни человека! Казалось, жизнь сосредоточилась только внутри форта и в его ближайшей округе. Лишь изредка то там, то тут над холмами высоко в воздухе парили хищные птицы. Их тревожный, хищный клёкот периодически достигал человеческого уха.
Неожиданно подъехав на грузовике, капитана и застал генерал Иван Беляев. Офицеры отдела картографии были столь заняты работой, что не заметили его появления. Капитан работал с нивелиром[63] и теодолитом[64] на вершине холма близ форта. Рядом с ним находилась артиллерийская буссоль[65]. Также с нивелиром работал лейтенант, который располагался метрах в ста пятидесяти от капитана на ближней к форту высоте.
– Прошу прошения, что нарушаю ваш рабочий режим, капитан. Здравствуйте, – произнёс генерал.
Гольдшмит оставил нивелир, улыбнулся, отдал честь генералу и поздоровался.
– Мне указали, где вы работаете, и я поторопился застать вас. Меня очень интересует один вопрос, касающийся вашей работы, – объяснился Беляев. – Вы наносите на карту все вычисленные высоты и обозначения? – спросил он.
– Так точно, господин генерал. Наношу и очень подробно записываю все параметры.
– Благодарю вас, капитан. Эта работа скоро пригодится нашим артиллеристам, особенно при наводке орудий. Обобщите и передайте все ваши вычисления и записи начальнику артиллерии форта «Фалькон». Но мне пришлите копии.
– Будет исполнено, господин генерал. Ну а как скоро пригодятся наши вычисления и расчёты?
– Предполагаю через неделю – возможно дней через пять – в начале августа.
– Неужели после неудачи под «Нанавой» боливийское командование ещё имеет возможность атаковать? – серьёзно спросил капитан.
– Поверьте, капитан, у них ещё достаточно сил. Их наступательный потенциал ещё далеко не исчерпан. Перелом в этой войне ещё не наступил, хотя, казалось, что их неудача под «Нанавой» и есть этот перелом, – отвечал генерал.
Тем временем капитан достал портсигар, раскрыл, вынул небольшую сигару и закурил. Затянулся.
– Конечно, сражение под «Нанавой» – немалый вклад в разгром противника. Но я также, как и вы, господин генерал, нахожу, что до перелома ещё мы не дожили. Однако, поражение под «Нанавой», лишило боливийцев инициативы, – высказал своё мнение капитан.
– Поверьте, капитан, они скоро попробуют свои силы здесь или где-то рядом.
– Хочется надеяться, что наши старания не останутся напрасными, – произнёс Николай.
– Не останутся, поверьте мне! Я слышал, что вы, Гольдшмит – корниловец и хорошо показали себя в «Ледяном походе»? Да и в Русской армии у генерала Врангеля тоже отметились, – молвил генерал.
– Бывало всякое, господин генерал, – отвечал Николай.
– Я скоро подумаю о вашем будущем, – промолвил Беляев.
Форты, расположенные севернее «Нанавы», генерал Беляев готовил к надёжной обороне не напрасно. После провала наступления в районе «Нанавы» и отхода 4-й боливийской дивизии от Гондры генерал Кундт решил взять форт «Фалькон» (Рохаса Сильву). Этим манёвром он попытался изменить общее впечатление о потере им стратегической инициативы. Не дожидаясь подкреплений, чтобы восстановить свои истощенные и уставшие подразделения, Кундт послал часть своих сил в новое наступление. Правда, этим силам пришлось преодолеть большое расстояние. По его приказу 3-го августа 1933-го года два полка 9-й дивизии под командованием майора Х. Родригеса вышли из форта «Алигуаты» и направились на северо-восток. После двух дней изнурительного марша 5-го августа боливийцы неожиданно вышли к форту «Фалькон».
Сторожевые посты и секреты парагвайцев проспали стремительную атаку противника. Боливийские подразделения, с легкостью овладев первыми линиям обороны парагвайцев, атаковали вторую линию и попытались её взять. Однако, форт был очень хорошо подготовлен к обороне в артиллерийском отношении. Как только боливийцы пошли в атаку на вторую линию, артиллерия парагвайцев начала крушить боевые порядки боливийцев. Потеряв внезапность, напоровшись на плотный артиллерийский огонь и столкнувшись с подошедшими подкреплениями противника, майор Родригес потерял много людей. Кроме того, оказавшись без боеприпасов, он был вынужден отступить в близлежашие горы, окопаться и занять оборону. После короткого отдыха поредевшие боливийские полки вернулись в «Алигуату».
Удачная оборона форта «Фалькон» быстро явила свои результаты. 12-го сентября 1933-го года 7-ая парагвайская дивизия подполковника Ортиса, насчитывающая около 3 тысяч штыков, успешно окружила два боливийских полка, которые защищали передовые позиции в округе форта «Алигуата» южнее Кампо-Гранде. Кундт и его начальник штаба Торо ошибочно полагали, что центр тяжести атаки противника будет направлен южнее Арсе. Но удар пришёлся на левый фланг – на Кампо-Гранде, где действовала почти вся усиленная парагвайская дивизия.
Боливийское командование отправило подкрепления в Кампо-Гранде, но этих сил было явно недостаточно. Да и ситуация к тому времени стала почти безвыходной. Боливийцы, продержавшись трое суток. Изнурённые жарой и жаждой, когда на одного бойца приходилось только пол-литра воды в день, они сдались 15-го сентября. Тогда капитулировали 509 солдат и офицеров. После этих боев среди боливийских военных началась деморализация. Они все больше и больше не доверяли приказам, которые получали от своего высшего командования.
После захвата Кампо-Гранде парагвайская армия освободила район Арсе и стала контролировать дороги из Арсе в Фернандес и из Арсе в Пуэсто-Соса и Муньос, что было непременным условием для последующего наступления на юг. Хосе Феликс Эстигаррибия получил звание генерала и стал единственным офицером в этом звании в парагвайской армии, участвовавшим в боевых действиях до конца войны.
Вскоре, в ходе военных действий, при формирования новых частей, и, верно, по рекомендации генерала Беляева капитану Гольдшмиту предложили занять должность командира 3-го кавалерийского полка в парагвайской армии уже в чине майора. Николай не раздумывая согласился.
В апреле 1934-го года майор Гольдшмит был вызван в ставку – в форт «Исла-Пои» в городке Пало-Санто к командующему Эстигаррибия. Вместе с ним в «Исла-Пои» прибыли комдивы и командиры полков 2-й и 7-й пехотных дивизий. Здесь в большом и просторном блиндаже генерал Феликс Эстигаррибия объявил им о своём решении нанести неожиданный удар по крупной группировке противника, расположенной в округе Боливийского форта «Балливиан» у самой линии боливийской границы. Генерал высказал своё мнение о необходимости прокладки дороги и концентрация парагвайских войск. Затем приступили к обсуждению. Когда очередь дошла до майора Гольдшмита, то командующий задал ему несколько вопросов.
– ¿Cuántos Sables tiene, mayor? (Сколько сабель в вашем распоряжении, майор?).
– Hasta la fecha, 755 Sables, Señor general. (На сегодняшний день 755 сабель, господин генерал).
– ¿Hay muchos guaraníes en su regimiento? (В составе вашего полка много индейцев гуарани?).
– Más de 200 cientos de personas. Aproximadamente la mitad de ellos no se sientan en sillas de montar, sino que prefieren, según la tradición, luchar a pie o luchar en reconocimiento y sabotaje. Es cierto que no se niegan a moverse en carros. Bueno, la segunda mitad, en su mayoría jóvenes, dominó voluntariamente la Equitación. (Более 200-х сот человек. Примерно половина из них не садятся в сёдла, а предпочитают по традиции воевать в пешем строю или подвизаться в разведке и заниматься диверсиями. Правда, они не отказываются передвигаться на повозках. Ну а вторая половина, в основном молодёжь, охотно освоили верховую езду), – разъяснил майор.
– ¿Estos soldados conocen bien la zona del río Cañada esperanza? (Эти солдаты хорошо знают местность в округе реки Каньяда Эсперанса?).
– Creo que lo saben, Señor general. (Полагаю, что знают, господин генерал).
– Esto es muy importante, ya que tenemos que construir un nuevo camino (o un buen sendero) en esta área. (Это очень важно, так как нам надо проложить новую дорогу [или хорошую тропу] в этой местности).
– Creo que nuestros soldados pueden hacer frente a esta tarea. (Думаю, наши солдаты справятся с этой задачей).
После этих вопросов военный совет продолжался ещё два часа.
Боливийский форт «Балливиан» представлял собой довольно мощный узел обороны у реки Пилькомайо, рядом с аргентинской границей. Его защищал I армейский корпус полковника Торо. Здесь было сосредоточено 18 тысяч штыков, 20 орудий, на вооружении корпуса было 600 ручных и станковых пулемётов. Для того, чтобы отсечь эту группировку от основных сил боливийской армии, парагвайцы разработали маневр по её обходу с севера и начали подготовку к операции – прокладку новой дороги (тропы) и концентрации войск. Прокладка тропы шла в сухих субтропических лесах Чако. Несмотря на то, что работы велись скрытно, по ночам, боливийской авиаразведке удалось выявить активность противника на этом направлении. Парагвайские войска, не подозревая о том, что их обнаружили, были окружены боливийскими войсками, которые скрытно подошли к тропе, чтобы устроить засаду, и ждали, пока значительное количество парагвайских войск тронется в путь.
Части парагвайской армии попытались обойти с фланга и захватить крупную крепость – форт «Балливиан». Это был краеугольный камень обороны Боливии вдоль границы с Аргентиной. Битва произошла примерно в 60 км к юго-западу от Каньяда Стронгест, недалеко от высохшего русла реки под названием Каньяда Эсперанса
10-го мая 2-я и 7-я парагвайские дивизии I-го армейского корпуса численностью 5,5 тысяч штыков и сабель начали наступление. Они прошли между районами обороны I-го и II-го боливийских корпусов по проложенной дороге и вошли в боевое соприкосновение с ослабленной, как казалось, 8-й боливийской дивизией. Затем, уже 15-го мая, нащупав разрыв в боливийской обороне – между 3-й и 8-й дивизиями 2-я парагвайская дивизия начала обходить 8-ю боливийскую с севера[66].
Парагвайская кавалерия и пехота бесшумно продвигались на юго-запад среди сухих холмистых лесов провинции Чако по тропе Лобрего – маршруте между первыми парагвайскими линиями и Каньяда-Эсперанса. Майор Гольдшмит во главе своего кавалерийского полка шёл в составе 2-й пехотной дивизии. Он был в седле и, периодически поднимаясь на стременах, останавливал коня и в бинокль всматривался вперёд – на юго-запад, туда, где двигались передовые колонны дивизии. Его разведчики-гуарани периодически приносили неутешительные сведения.
– Me confunden los datos de nuestra inteligencia. Nuestros oficiales de reconocimiento del regimiento informan que tenemos 15 millas por delante no hay parte boliviana hasta el cauce del río Cañada esperanza. (Меня смущают данные разведки. Наши полковые разведчики сообщают, что впереди по курсу движения на пятнадцать миль нет ни одной боливийской части до самого русла реки Каньяда Эсперанса), – произнёс майор, отрывая бинокль от глаз.
Он произнёс это, обращаясь к начальнику штаба полка – капитану Педро Кобреро.
– Parece que los Bolivianos huyen hacia el oeste hacia el fuerte Ballivian. (Похоже боливийцы бегут на запад к форту «Балливиан»), – ответил тот.
– No, amigo mío, los exploradores informan que sus unidades se dirigen hacia el Norte. Ellos se separan ante nosotros. (Нет, мой друг, разведчики сообщают, что их отряды движутся в северном направлении. Они словно расступаются перед нами).
– Y, sin embargo, se retiran. Casi no encontramos resistencia. (И всё же они отступают. Мы практически не встречаем сопротивления).
– Es malo que no haya resistencia en nuestro camino. (Вот это-то и плохо, что сопротивления на нашем пути нет).
– ¿Crees que están maniobrando? (Ты думаешь, что они маневрируют?).
– Me temo que sí. Pero hay muchas otras razones para el descontento. (Боюсь, что так оно и есть. Но немало и других причин для недовольства).
– ¿Qué te confunde Nicolás? (Что тебя смущает Николай?) – спросил капитан Кобреро.
– Es muy malo que tengamos pocas ametralladoras y ninguna artillería en absoluto. (Очень плохо, что у нас мало пулемётов и совсем нет артиллерии), – отвечал он начальнику штаба.
– Y también me temo que la pelea comenzará inesperadamente para nosotros, y no como lo planea nuestro comando. (И ещё боюсь, что схватка для нас начнётся неожиданно, и не так как это планирует наше командование).
Майор оказался прав. Схватка завязалась неожиданно примерно в 60 км к юго-западу от Каньяда Стронгест. Боливийцы атаковали недалеко от высохшего русла реки под названием Каньяда Эсперанса. Место было ими выбрано удачно, так как болотистые берега сохнущей реки прикрывали их с левого фланга. В этих диких местах 19-го мая 1934-го года усиленная 9-я пехотная с юго-запада, и 3-я боливийские дивизии с северо-востока, ударили под основание парагвайского «клина» и отсекли его от основных сил. Казалось, парагвайцы были стиснуты со всех сторон. Но, почуяв неладное, они среагировали моментально. «Отважные гуарани» не стали дожидаться милости от боливийцев и пошли на прорыв. 8-я парагвайская дивизия полковника Ортиса смогла пройти по бездорожью, лесами и холмами, параллельно путям, перехваченным противником. С тяжёлыми боями значительная часть парагвайского корпуса вырвалась из котла. Вместе с этими частями вышел из окружения и 3-й кавалерийский полк майора Гольдшмита. Но сам майор и несколько десятков добровольцев из его полка остались в арьергарде, чтобы прикрывать отход своих товарищей.
Из окружения удалось вырваться не всем. Наиболее глубоко вклинившаяся в боливийские порядки 2-я дивизия подполковник Х. Веры, замешкалась и не смогла оторваться от противника. С ней остался и один из батальонов 7-й дивизии. Под началом капитана Д. Эстигаррибии, двести солдат и офицеров этого батальона в течение шести дней сдерживали атаки многократно превосходящих сил противника, прикрывая отход своих товарищей.
Парагвайский отряд численностью 250 человек, посланный для наблюдения за передвижениями боливийцев, также был окружен и в конечном итоге взят в плен 25 мая на тропе Лобрего. Однако, целой парагвайской дивизии удалось вырваться из окружения вместе с несколькими разрозненными подразделениями.
Николай Гольдшмит залёг за пулемётом системы «Льюис» и в прицел следил за приближающимися, крадущимися солдатами противника. Его пулемётное гнездо было хорошо замаскировано – укрыто ветвями пальм и какими-то травами. Враг явно не видел его. Николай сейчас не думал о том, что ждёт его через полчаса, через час или два. Нет, он вспоминал, как прощался со своей Верой, уходя на войну, вспоминал, как расставался со своими сослуживцами-однополчанами, приказав им идти в прорыв из окружения. Он тогда успел поручить своему другу – начштаба полка Педро Кобреро передать письмо жене. Николай внимательно следил за приближающимся противником, но представлял, как Вера получит письмо, обрадуется, развернёт его и прочтёт в самом начале, написанные им, слова любви…Далее его фантазия словно окутывалась туманом. Но на душе у Николая было спокойно, торжественно, бесконечно высоко…
Опытный глаз военного человека чётко различал границу, за которой поражение противника огнём пулемёта ещё малоэффективно. Он почти интуитивно определял тот рубеж жизни и смерти, с которого нужно жать на спусковой крючок.
И вот этот момент наступил. Пришёл неотвратимо, навсегда, жёстко и просто. Правый указательный плавно надавил курок. Железная машина, сеющая смерть, забилась в его руках. Короткие очереди хлёстко стеганули свинцовыми гроздьями по цепи противника. Там не ожидали. Кто-то залёг, кто-то открыл огонь, кто-то упал и уже корчился в предсмертных судорогах.
Через тридцать секунд Николай сменил позицию – пули боливийцев стали ложиться совсем рядом. Ещё одна короткая очередь, затем ещё одна… Пули врага содрали кору с кебрачо в нижней части ствола. Николай залёг.
Рядом ударил ещё один пулемёт – это бил по врагу его ординарец-метис, прикрывавший командира. Слава Богу, однополчане, уходя в прорыв, оставили им два пулемёта и несколько цинков с патронами.
Николай поднял голову, увидел, как бесшумные стрелы гуарани разят боливийцев с флангов. Те в ответ открывают огонь из винтовок и автоматов по невидимому врагу, скрывавшемуся в джунглях. Словно мощным мачете пули срубают ветви пальм и кустарника. Птицы разлетаясь во все стороны с криками и кружат над лесом.
Николай ещё раз устроился за поваленным деревом, прицелился, дал две коротких очереди. Словно ударами кирки на стволе дерева вновь выдрало щепу… Николай понял, что по нему прицельно бьёт вражеский пулемёт.
– Неплохо бьют, суки, – подумал про себя майор. – Посмотрим кто-кого перебьёт!
С этим он перекрестился и дал ещё очередь. Пулемёт противника захлебнулся. И тут в середину груди толкнуло что-то огненное. В голове закружилось, в глазах померкло. Последнее, что он запомнил, как два разведчика-гуарани тащат его в глубь леса, закинув его руки к себе на плечи…
Сражение при Каньяда Стронгест – длилось с 10-го по 25-е мая 1934 года. Это сражение считается крупной победой боливийской армии за всё время той войны. Боливийцам эта победа далась дорого. Они потеряли до пятисот солдат и офицеров убитыми и ранеными.
Да, целой дивизии парагвайской армии удалось прорвать окружение, но всё же это была крупнейшая победа боливийцев. Потери парагвайских дивизий составили более 400 человек убитыми, более 1500 пленными. Несколько сотен парагвайцев пропало без вести. Трофеи, захваченные боливийцами в ходе этого сражения, не могли возместить им ущерба от катастрофы Кампо-Виа, но захваченный автотранспорт, артиллерия, стрелковое и лёгкое вооружение, боеприпасы и провиант стали не только моральным удовлетворением победителям. На войне любой трофей оказывается к месту, если только он не ведёт к дезорганизации и разложению личного состава.
Командир 3-го кавалерийского полка майор Николай Иосифович Гольдшмит погиб близ Каньяда-Строгест 20-го (возможно 22-го) мая 1934-го года. Имя его запечатлено на памятнике русским воинам, что стоит на перекрестке у площади «Federación Rusa» в Асунсьоне.