То не ветер ветви клонит,
Не дубравушка шумит —
Волчья сотня красных гонит
Мать-земля под ней дрожит…
Офицер Кубанского казачьего войска, георгиевский кавалер, герой Первой Мировой Андрей Григорьевич Шкуро в 1915-м году был произведён в есаулы «за отличие в делах». Излечившись от очередного ранения и пользуясь затишьем на фронте, он предложил командованию проект формирования специального партизанского отряда. Получив одобрение, в декабре 1915-го – январе 1916-го года есаул приступил к его организации. «Конный отряд особого назначения» формировался в основном из кубанских и терских казаков-добровольцев.
Возглавив отряд, есаул Шкуро маневрировал и совершал диверсии в тылу противника. Сначала он проявил себя на Западном фронте, затем – в Минской губернии, и, наконец, в Южных Карпатах. В ходе своих стремительных рейдов его казаки взрывали и уничтожали мосты, железнодорожные пути и стрелки, артиллерийские склады, обозы с продовольствием и снаряжением.
Чёрное знамя «Кубанского конного отряда особого назначения» несло то изображение волчьей головы, то шапки из волчьего меха. Боевой клич казаков, подражающий волчьему вою, и символы знамени породили неофициальное название этого отряда, прозванного «Волчьей сотней». Немцы уже оценили голову Шкуро в 60 тысяч рублей. Отряд же прославился на фронте своей лихостью.
Поручик уланского полка Георгий (в быту Юрий) Михайлович Бутлеров, узнав о подвигах Шкуро и его казаков, подал рапорт о переводе его в «Конный отряда особого назначения». Однако командование не сочло нужным удовлетворить просьбу, изложенную в рапорте поручиком. Его вызвали в штаб полка и начштаба подполковник Георгиевич объявил, что поручик нужен сейчас здесь, и должен нести службу в составе 12-го уланского Белгородского полка 12-й кавалерийской дивизии. Бутлеров временно отложил своё решение служить под началом есаула Шкуро.
Терские казаки
К исходу 1916-го года «Конный отряд особого назначения» под командованием генерала графа Ф. А. Келлера был расквартирован близ Кишинёва. Тогда же Шкуро дослужился до чина полковника. Отряд совершал набеги на тылы германских войск на Румынском фронте. Но тут началась Февральская революция. Это не остановило неугомонного казачьего предводителя. Он подал рапорт о своём переводе в состав Кавказского Экспедиционного корпуса генерала Баратова. Вместе с ним подали рапорты и некоторые его соратники.
В апреле 1917-го года Шкуро и несколько офицеров-кубанцев из его окружения были переведены на Кавказский фронт. Там они приняли участие в боевых действиях против турецких войск. Затем его поставили во главе отдельного «партизанского» отряда, продолжившего традиции «волчьей сотни». В распоряжении полковника Шкуро оказались три конные сотни при 2-х орудиях и 6-ти пулемётах.
В Персии в русском Экспедиционном корпусе генерала Баратова, Шкуро совершал глубокие рейды по турецким тылам, крушил и нарушал их коммуникации, взрывал склады. Со своими казаками он доходил до границ Месопотамии, где по приказу генерала Баратова вступал во взаимодействие с британскими войсками. После начавшегося исхода русских соединений Экспедиционного корпуса из Персии в Россию, Шкуро прикрывал их отход. Затем в начале декабря 1917-го года у границы Российского Закавказья он распустил отряд и уехал на Северный Кавказ.
Во второй половине декабря 1917-го года полковник Шкуро организовал новый партизанский отряд в районе Кисловодска, где в то время жила его семья. Там он был ранен в стычке с неизвестными, после чего в Кисловодске лечился в госпитале. По распоряжению одного из красных комиссаров Шкуро был арестован и отправлен под охраной в Пятигорск к Григорию Анджиевскому[37]. Тот в свою очередь направил Шкуро во Владикавказ с заключением о его контрреволюционной деятельности. По одной версии председатель Совета Народных Комиссаров Терской народной республики С. Г. Буачидзе[38] принял решение об освобождении Шкуро под честное слово.
По другим свидетельствам Шкуро совершил побег из тюрьмы в Кавминводах. Во главе отряда числом 80 верных ему казаков Шкуро бежал на Кубань. С мая 1918-го года он повёл широкомасштабную, открытую борьбу с большевиками. Природная лихость, склонность к авантюризму и неожиданным решениям выдвинули его в первый ряд военачальников Белого движения. В мае 1918-го года он начал подготовку восстания казаков в округе станицы Бекешевской Баталпашинского отдела Кубанской области. Ночью 10-го июня 1918-го года казаки Бекешевской первыми подняли восстание против советов под началом Шкуро. На следующий день станица Суворовская примкнула к восстанию, усилив Шкуро более чем на 250 сабель. Из Суворовской казачий полковник повёл свой отряд в станицу Воровсколесскую. Там к восставшим присоединились казаки числом 300 штыков и сабель[39]. Свой первый бой восставшие приняли 12-го июня под станицей Бекешевской. Это была короткая, но жестокая схватка с красными карателями. Те были разбиты и бежали, а победителям досталось 400 винтовок и 3 пулемёта. Отряд Шкуро потерял всего 10 бойцов убитыми и 12 ранеными. Уже 14-го Шкуро выступил к станице Баталпашинской. «Волчья сотня» возродилась и повела борьбу против советской власти и большевистских порядков.
Пламя восстания заполыхало в самом сердце Северного Кавказа. В окрестных станицах казаки, стреляли, вешали большевиков и их сторонников, порой упраздняли и советскую власть. Казачество всё яснее осознавало, что советы – власть большевиков, что эта власть не оставит казаков в покое, не смирится с их исконными дедовскими порядкам, законами и устоями жизни, наработанными в течение веков. Казаки всей своей русской, православной душой чувствовали, знали, что они – суть той древней великорусской воли, проложившей России «дорогу на простор» – в бескрайние пределы Евразии, что они носители того уникального начала Русского Человека, который вёл всю остальную Россию за собой. Селясь, осваиваясь в необжитых, диких и опасных местах, у рубежей Православного мира, этот уникальный тип Русского Человека вступал в общения с десятками разноликих, разноязыких и разноверных народов. Он находил с ними общий язык, сживался, роднился и в значительной степени, приобщал их к своей культуре, или же воспринимал и воспроизводил в своей среде самые лучшие и яркие стороны этой ранее чужой культуры и традиции, освещая их Православием. И всё это накладывало на российское казачество особую миссию, особую значимость и уникальность, включая и осмысление, сохранение этой значимости. История Терского казачества, сложившегося на Северном Кавказе, наиболее ярко выражала эту сторону жизни, характеризуя общение великороссов с народами на стыке Европы и Азии. История эта насчитывала к началу XX века уже около четырехсот лет.
Городок Андреев (Андрей)
В 1520 году в связи с присоединением к Москве Великого княжества Рязанского, произошло первое переселение вольных и части городовых рязанских казаков на Волгу, Яик (Урал), Дон и Терек. Следом в 1557-м году атаман Андрей Шадра, о котором упоминает в своей «Истории Российской» историк В. Н. Татищев, с тремя сотнями единомышленников ушёл с Дона в Кумыцкие степи на Терек. В устье реки Акташе он основал городок под названием Андреев, дав начало Гребенскому казачеству[40].
Те́рские казаки-«гребенцы́» – селились на Северном Кавказе вдоль рек: Терек, Сунжа, Аргун, Асса, Кура, Малка, Кума, Подкумок. Терское казачье войско – второе по старшинству в казачьих войсках. Официально оно ведёт своё начало с 1577 года, когда Терские казаки впервые действовали под царскими знамёнами.
Широкий путь русских на Кавказ открылся при царе Иване IV Грозном после присоединения Астраханского ханства (1556) и женитьбы царя на кабардинской княжне Марии Темрюковне (1561). К этому времени казаки на Тереке, Сунже, Аграхане уже жили не менее полувека. Некоторые историки связывают появление сунженских (гребенских) и аграханских (каспийских) казаков даже с поморами-ушкуйниками, мигрировавшими по Волге и Каспию в XIII – XIV веках. Характерно, что в составе большого кабардинского посольства 1556-го года, просившего о вхождении в состав России, были и казаки Притеречья, которые заявили о покорности царю Ивану IV и о даровании им царской милости. По преданию, царь пожаловал гребенцов рекою Терек, велел беречь кабардинскую вотчину. И в дальнейшем известны совместные делегации и сборы казаков и кабардинцев в Москве и Астрахани.
Но доподлинно известно, что в 1563-м году воевода Плещеев во главе 500 стрельцов впервые пришёл на реку Терек. Вслед за стрельцами на Тереке появились и волжские казаки (потомки донских), которые разорили кочевья ногайского мурзы Тинехмата (территория западного Прикаспия к северу от Терека называлась Ногайской степью). В 1567-м году в районе современного Кизляра русские воеводы построили Терский город, который под давлением Турции им пришлось оставить. В 1577-м году русские из Астрахани вновь отстроили Терский город. На Терек начался приток русских переселенцев, связанный с репрессиями против волжских казаков стольника Ивана Мурашкина. Во время похода князя Хворостина в Дагестан (1594) около 1000 терских казаков присоединились к русскому войску. Но поход не удался. Также неудачным был поход воеводы Бутурлина (1604), к которому вновь присоединились терские казаки. Однако неудачи воевод превратили Терек в относительно вольное место для казаков и беглых людей. К рубежу XVI – XVII веков известны четыре казачьих города на Тереке и Сунже: Терки, Тюменьский новый городок, Сунженский городок и городок Андрей.
В дальнейшем Терские казаки, единые в своей множественности, делились на: гребенских, низовых терцев, аграханцев, кизлярцев, моздокцев, горцев, сунженцев.
Первоначально городок возведен был в устье Сунжи. Несколько раз сносился, восстанавливался и переносился. Как город сформировалось в дельте Терека на исчезнувшей ныне речке Тюменке (левобережье русла Старого Терека к северо-востоку от Кизляра). Город являлся оплотом укрепления Великорусского государства на Северном Кавказе и Западном Прикаспии. Расположение города делало его важным военно-стратегическим пунктом на южных окраинах страны. Административно он относился к Астраханскому краю, имел своего воеводу, который, в свою очередь, подчинялся астраханскому воеводе.
В 1565-м году в Кабарду (в старорусском варианте в «Черкасскую землю») по просьбе Кабардинских князей было отправлено русское посольство во главе с воеводой Григорием Семёновичем Плещеевым и стрелецким головой Григорием Врасским. В те годы князь Кабарды Темрюк Идарович возглавил борьбу кабардинцев против экспансии Крымского ханства. В сентябре 1565-го года на помощь князю кабардинцев (в старорусском – к «пятигорским черкасам») Темрюку, царь Иван IV направил два военных отряда. Первый отряд возглавлял воевода князь Иван Дмитриевич Дашков. Под его рукой были «дети боярские муромцы и мещеряне», а также «все казаки Рязанской украйны». Во главе второго отряда был поставлен воевода Матвей Иванович Ржевский-«Дьяк». Ему подчинялись черкасские казаки и стрельцы.
В 1566-м году было отправлено посольство от князя Темрюка в Москву с просьбой, «чтобы государь пожаловал для бережения от недругов его, велел город на реке Терке усть Сююнчи реки [в устье Сунжи] поставить с русскими ратными людьми, вооруженными пушками и пищалями». С июня по август русские отряды воевод Ивана Дашкова и Матвея Ржевского воевали в Кабарде на стороне Темрюка против Кабардинского князя Пшеапшоки Кайтукина. В декабре Темрюк Идарович через своего сына Мазлова, отправленного посланцем в Москву, вновь просил Ивана IV поставить крепость «на Терке реке усть Сююичи реки» «для брежениа от недругов его». 2 февраля 1567-го года «отпустил царь» Иван IV из Москвы князя пятигорских черкас Мазлова Темрюковича, и, согласно просьбе его отца, послал с ним воевод «для городового дела»: князя Андрея Семёновича Бабичева и Петра Протасьева: «отпустил царь и Великий князь для городового дела князя Андрея княж Семенова сына Бабичева да Петра Протасьева со многими людьми, да наряд, пушки, пищали с ними в Черкасы послал, а велел на Терке-реке Темгрюку-князю по его челобитью город поставити». Отряд шёл по Волге на судах «со многими людьми, да и вёз наряд, пушки и пищали». На Тереке, в районе впадения в него реки Сунжи, русским отрядом был построен острог (согласно русским источникам, это была территория Кабарды). По крымским свидетельствам, на реку Сунжу русских людей пришло тогда «тысячи две-три». Так самая ранняя русская крепость на реке Сунжа была построена в начале 1567-го года. Крепость эта стала камнем преткновения для Турции и Крыма. Сам факт появления русского города восприняли как вмешательство России в пределы подконтрольных им территорий. Находившийся в качестве посла в Крыму русский посол А. Ф. Нагой прислал в Посольский приказ отчет о посольстве и недовольстве крымского хана Девлет-Гирея постройкой русской крепости на реке Сунже. Вскоре крымский хан Девлет-Гирей сам прислал царю Ивану Васильевичу грамоту с требованием снести Терский город. В ответной грамоте крымскому хану царь Иван IV писал, что город возведен по просьбе его тестя Темрюка Идарова: «А город на Терке-реке поставити велели по Темрюкову-княжому челобитью, что есмя его пожаловали, взяли дочь его за себя. И мы для своего имени его пожаловали, город для его береженья поставили есьмя велели на его земле и от недругов его велели есмя беречи». Эта мотивировка постройки крепости на реке Терек многократно повторялась и в 1568-1570-м годах в дипломатической переписке с Крымом и в наказах русским гонцам, посланным к крымскому хану. Русские прочно укоренялись на берегах Терека и в предгорьях Северного Кавказа.
Поход турецко-татарского войска 1569-го года через Азов и Дон на Астрахань закончился неудачно. Однако султан продолжал доказывать, что владеет черкасской, в том числе кабардинской, землей и уничтожит крепость в устье Сунжи. Готовясь к новой войне с Ираном, султан стремился обеспечить свободу пользования северокавказским путем, который вел в Закавказье. Настойчивые требования султана и хана снести Терский город и «отпереть» астраханскую дорогу, известия из Крыма о военных приготовлениях хана и о крымских походах на Кабарду, в то время как война за Ливонию продолжалась, заставили Ивана Грозного дать распоряжение снести русскую крепость на Сунже. Т. о., первая русская крепость на Северном Кавказе – Терский город просуществовала всего 4 года и была снесена в 1571-м году.
Однако ситуация от этого не изменилась – на этом месте продолжали селиться русские беглые – «гулящие люди» и казаки, промышлявшие разбоем, охотой, рыбной ловлей. Тёплый, мягкий климат, порой безлюдные, порой опустошённые войнами земли, горные и речные долины с непуганой дичью, Терек и его полноводные притоки, изобилующие рыбой – привлекали русских казаков и беглых людей. Понемногу, обзаводясь хозяйством и семьями, возделывая плодородные земли, русские убедились в том, что здесь можно собирать хорошие урожаи пшеницы и овощей. Фруктовые деревья: яблони, груши, смоквы удивляли обилием своих плодов. Но более всего русского земледельца радовала лоза (виноград), дарующая в конце сентября после долгого и жаркого лета полновесные гроздья сладких ягод.
Укоренившись на этой земле, казаки испросили себе прощение у царя Ивана Грозного и, присоединившись к Терскому казачьему войску, обязались охранять пограничные владения.
Через 7 лет Россия вновь установила свой приоритет в овладении существенной частью Северного Кавказа. Поводом явилось обострение турецко-иранских отношений. Весной 1578-го года в Москве во главе большого посольства побывал Кабардинский князь Камбулат Идарович Черкасский. Его приезд был связан в первую очередь с предстоящей турецко-иранской войной и стремлением султана и крымского хана овладеть северокавказским путем. Кабардинцы, как и десять лет назад, просили царя построить русскую крепость при впадении Сунжи в Терек для охраны перевоза [переправы] через реку. Московское правительство, стремившееся владеть этим важным узлом, отправило на Терек воеводу Луку Новосильцева для строительства острога.
Сам воевода писал об этих событиях: «А Камбулат-князь… бил челом государю, чтоб государь наш пожаловал их, велел им город поставить в Пятигорских черкасах на Терке-реке, на усть Сунцы-реки, и плотников бы пожаловал дал, кому город делати, и воеводу бы своего пожаловал послал с вогненым боем, который бы их оборонял от крымского царя и от иных недругов их. И государь наш царь и Великий князь пожаловал их, послал меня, Лукьяна, воеводою в Черкасы со многими людьми и с вогненым боем и плотников для городового дела. И яз, пришед в Черкасы в Пятигорские, и на реке на Терке на усть Сунцы-реки город поставил». В устье Сунжи русскими повторно был построен острог, в котором закрепились стрельцы и городовые казаки.
Уже осенью 1578-го года Крымский царевич Адиль-Гирей с 35-тысячным войском по требованию турецкого султана проследовал через Северный Кавказ в Закавказье на помощь туркам, сражавшимся в Иране.
В своих отчетах в Разрядный приказ воевода Лука Новосильцев писал тогда: «А как крымский калга Алды-Гирей царевич шел своею ратью мимо государя нашего город Терку и лез Сеунчю-реку у Горячево Колодезя, а с ним было ратных людей с пол-третьятцать тысечь, и прислал ко мне, государеву воеводе, в Терку прошати у меня дороги, и казаков бы мне государевых в то время велети унятии, чтоб им Сеунчю-реку [Сунжу] от терских казаков перелести здорово». Но в иранских владениях крымское войско было разбито, а Адиль-Герай убит. Остатки татарских войск численностью 10 тысяч человек возвращались в Крым прежней дорогой. По письменному отчёту воеводы Новосильцева, крымцы «перелезли Сеунчю-реку далече от Терского города, безвестно… И яз, их дошед, з Божию помочью и государевым счастьем тех людей побил на голову и лошадей их отогнал». Из текста очевидно, сколь важна была служба терских казаков, живших по Тереку и охранявших государев городок и как важен был факт использования дороги и переправ в условиях присутствия на Сунже русского острога.
В войне с Ираном Турция позже имела успех в Закавказье. И в значительной степени это было обусловлено тем, что северокавказским путем через Дербент в тыл иранским войскам проходили по приказанию султана войска крымского хана и турецкие отряды. Русский острог и терские казаки, чинившие препятствия на пути движения крымско-турецких войск, являлись для турецкого султана и крымского хана актом прямого вмешательства России в северокавказские дела. Вновь от Москвы было потребовано объяснения по этому поводу. Звучала угроза и настояние снести городок и унять терских казаков. Под давлением турок в 1579-м году острог был снова оставлен. Он просуществовал в междуречье Терека и Сунжи чуть более года. Точная дата снесения острога осталась неизвестной.
Иван Грозный в своей грамоте от 1580-го года дипломатично отвечал крымскому хану, что крымцев в 1578-м году «пограбили» черкасы, «а изводят на наших казаков». Строительство крепости царь объяснял тем, что он «учинил кабардинцев под своею рукою», полагая, что они «безгосударственные люди». Но и после ликвидации русской крепости конфликты Турции и России в районе Сунженского перевоза не прекращались. Уже в 1583-м году военачальник турецких войск в Дагестане Осман-паша при проезде из Дербента в Крым подвергся нападению терских казаков. Как свидетельствовал Осман-паша, «собрався на Терке государя вашего казаки человек с тысячю. И пришли на меня, и яз их побил всех, только утеклых человек з 200». Русский посол в Турции Борис Благой на этот выпад отвечал, что по требованию султана «тот город государь наш велел сметати и воевод и людей велел с Терка всех свести. И на Терке людей никаких не осталось ни одного человека. А то ныне нечто живут на Терке воры – беглые казаки. А государь наш того не ведает и на Терке людем своим жити не велит никаким». Однако выдворить русских казаков с берегов Терека и из предгорий Северного Кавказа стало уже невозможно.
В связи с этим эпизодом путь через Северный Кавказ получил название «Османовской дороги», а брод через реку Сунжа – «Османов брод». После этих событий турки пытались построить три города на Тереке для обеспечения «бесстрашного похода» в Иран. Немалый турецкий обоз со строительными материалами и рабочими уже направлялся к Дербенту, чтобы строить крепости, но терские казаки не дали осуществиться этим замыслам, устроили засаду и перебили охранение вражеского обоза. Все строительные материалы оказались в их руках. Но всё же Россия лишь на время официально утратила власть над северокавказской дорогой.
Кроме как «Терским городом», эта крепость также именовалась «Тюменским новым городом» и «Тюменским острогом на Терке». Вероятно, это название пошло от реки Тюменки, либо, от наименования ранее существовавшего здесь города Тюмени.
До 1586-го года правительство царя Фёдора I Иоанновича приказало восстановить крепость на Тереке, чему способствовал ряд причин. С одной стороны, московское правительство стремилось закрыть проход в Закавказье турецким союзникам и посольствам. С другой, необходимо было препятствовать строительству на Тереке турецких крепостей. Ну и наконец, надо было создать условия, препятствующие новому крымско-турецкого походу на Астрахань. В сентябре 1588-го года в Астрахань, после некоторого перерыва, прибыло посольство из Кахетии. Его целью, как и нескольких последовавших за ним кахетинских посольств, был вопрос о постройке русской крепости на Тереке, чтобы держать там «многих людей» и перекрыть «от бесермен» дорогу в Грузию. В 1588 – 1589-м годах в дельте Терека на его протоке – реке Тюменке, воеводами Михаилом Бурцевым и Иваном Протасьевым был основан острог. Он был бревенчатым, вооружением его был «наряд [пушки]», основной силой острога были стрельцы с «огненным боем». Первым воеводой в Терки в 1589-м году был назначен князь Андрей Иванович Хворостинин.
Стратегически важным на Северном Кавказе, имеющим также первостепенное политическое и хозяйственное значение в XVI веке являлось место слияния рек Терека и Сунжи. Здесь скрещивались сухопутные военные и торговые пути между землями Северо-Восточного Причерноморья и землями у побережья Западного Каспия. Через этот же узел шли пути из России на Кавказ – в Грузию, Кабарду, Чечню, Дагестан. Из Крыма вели пути на Кавказ, в Астрахань, в Иран. Здесь, на Тереке и Сунже, находились удобные броды и переправы. Потому это место служило предметом соперничества между Северокавказскими феодальными правителями, Россией и Турцией, вместе с ее вассалом – Крымским ханством. Владетель волостей Притеречья и Присунжья – скрещения дорог, имеющих в тот период международное значение, получал преобладающий политический вес на всем Северном Кавказе. Русские письменные источники позволяют фиксировать присутствие гребенских и горских казаков в восточной части Терско-Сунженского междуречья в 70-90-е годы XVI века, когда казаки, находясь на службе московского царя, охраняли этот край[41]. Они несли службу в дозорах и в сторожах, создавали заставы на подступах к российским опорным пунктам – Сунженским городкам, сменявшим один другой у места слияния Терека и Сунжи.
В 1590-м году на старом месте у слияния Сунжи с Тереком русские воеводы построили новый острог. В отличие от двух первых, он получил название Сунженский, потому что Терским городом был назван построенный в 1588-м году в устье Терека новый российский форпост «Тюменский новый городок». Благодаря строительству двух российских крепостей путь из Крыма в Дербент снова оказался под русским управлением.
В 1589-м году русские послы Семён Звенигородский и Торх Антонов в сопровождении большого отряда и обоза шли в Грузию мимо старого городища (1578-1579-го годов). При возвращении их в 1590-м году в отчете было указано: «А послы Семен и Торх пришли на Суншу ко государеву острогу майя в 31 день». Возможно, Сунженский острог был воздвигнут силами того отряда, что сопровождал послов в Грузию. Тогда из Терского города были посланы провожатыми русских послов 250 астраханских и терских пеших казаков, 43 терских вольных казака и 90 конных стрельцов.
Основная цель российской политики на Кавказе в 1590-е и в начале XVII века русское правительство стремилось ослабить военные успехи Турции в Закавказье и турецкое влияние на Северном Кавказе и, использовав сложившуюся обстановку, продвинуться в сторону Ширвана, чем обеспечить пути сношения с Грузией и Азербайджаном. В 1591-м году Москва предприняла поход на шамхала – главу крупного феодального владения в Дагестане. Строительство в 1588-м году Терского города в устье Терека, в 1590-м году Сунженского острога в устье Сунжи, и поход в 1591-го года на шамхала явились одной из причин набега крымского хана Казы-Гирея на Москву в 1591-м году.
Поход на Москву в 1591-м году завершился полным провалом. Потому в последующий период состоялся еще ряд походов русских войск. Целью их было прервать сношения шамхала с Турцией и Крымом, «очистить» дорогу русским послам и войскам через Дагестан в Грузию и отрезать крымско-турецким силам путь в Закавказье через Северный Кавказ. Поход русских войск возглавил воевода Григорий Засекин, который занял устье р. Койсу (Сулак). В 1593-1594-м годах воевода Андрей Хворостинин поставил там Койсинский острог.
В 1592-м году в Турцию были посланы в качестве послов Григорий Нащокин и подьячий Авдей Иванов. Им пришлось дать ответ на многие вопросы, вызывавшие протест Турции, раздражение по поводу похода Григорий Засекина в Дагестан, постройки Терского города и набегов донских казаков. Послы отвечали: «О войне на шевкала мы не ведаем, и как есьмя поехали от государя своего, про то не слыхали. А город на Терке поставлен давно по челобитью кабардинских черкас для береженья. А черкасы кабардинские из давних лет служили отцу государя нашего. И ныне служат Великому государю нашему по-прежнему». Русский посол намеренно умолчал о постройке в устье Терека нового царского Терского города и вел речь о Терском городе 1567-го года. Постройка обоих укреплений значительно усилила позиции России на Северном Кавказе. Благодаря им путь из Крыма в Дербент (Железные ворота) снова оказался под русским контролем.
Ирано-турецкая война, начатая в 1578-м году, продолжалась и тянулась с перерывами до 1639-го года. Естественно, русские укрепления на Тереке вызывали недовольство Турции. В 1593-м году в Москву была доставлена грамота турецкого султана Мурада царю Федору Ивановичу с требованием возвратить пленных, снести Терский и Сунженский остроги: «Да на Терке, да на Сунще остроги поделали, да на море блиско Дербени на Кулзумском море (Каспийском море) городы поставили. Да усть реки Сунши, где впала Сунша в Терку, тут остроги поделали. И под нашим, в счастье пребывающим государством, под Дербенью несколько времян стоят, …, и тем людем шкоту чинят и побивают. И то нам подлинно ведомо». Перечисляя русские остроги на Северном Кавказе, султан имел в виду Терский город 1588-го года, Сунженский острог 1590-го года и Койсинский 1593-го года.
Гребенской казак Терского войска
В ответной грамоте турецкому султану Мураду царь Федор Иванович писал: «А на Терке, на Сунше, в Кабардинской земле и в Шевкальской городы наши велели есьмя поставить для того, что изначала кабардинские и горские черкасские князи и шевкальской были холопи наши резанских предел и от нас збежали с Резани и вселились в горы». Этот вымысел о русском происхождении кабардинцев и даже кумыков должен был оправдать строительство русских крепостей в землях горцев. Далее в царской грамоте султану, как и в прежние годы, повторялось то, что кабардинцы «в царской воле учинились», а отец Федора Ивановича взял в жены дочь кабардинского князя Темрюка. И по челобитью кабардинских князей «велели есьмя в Кабардинской земле и в Шевкальской, на Терке и на Сунше, городы поставить и людей своих в тех городех устроили для береженья. А людей турецких и крымских велели пропущати безо всякого задержанья и зацепки, и дорогу твоим ратным и торговым людем через Кабардинскую землю отворити велели».
Согласно письменным источникам в XVI–XVII вв. установились непосредственные связи кабардинцев с казаками, проживавшими на Тереке. В 1628-м году служилые иноземцы С. Фрич и И. Герольд видели казачьи гребенские острожки, расположенные на берегах Терека выше укреплённых селений (вероятно усадеб), принадлежавших сыновьям (Ильдару и Келмамету) малокабардинского владетеля Ибака-мурзы. Известно, что в первых российских крепостях на Северном Кавказе постоянно и совместно несли службу и проживали терско-гребенские казаки и кабардинцы. В частности, Сунженский острог занимали гребенские казаки и служилые инородцы князя Муцала Сунчалеевича. С созданием города в устье Терека также вместе с казаками там поселился кабардинский князь Мамсрук со своими слугами и подданными. Позднее подобное прослеживалось в Кизляре.
Пророссийская позиция казаков в этот период формировалась во многом под влиянием кабардинцев. Родоначальник рода князей Черкасских Сунчалей привел в подданство царю Ивану Грозному нижнетерское Тюменское владение, превратившееся потом в терское воеводство. Затем его сын и внук «служили русским интересам верою и правдою». А кабардинский владелец Каспулат в 1661-м году получил от царя Алексея Михайловича жалованную грамоту, по которой он «в Терском городе, над Охочаны и над Черкасы, которые нам, великому государю, служат на Терке, быти князем и их в ратном строеньи и во всех наших делах ведать и судить».
Наделение кабардинских князей определенными административными полномочиями расширяло их власть, предоставляло возможность руководить, объединять действия пророссийских сил на Тереке. Кабардинцы и казаки Терека выполняли общую и важную политическую миссию – приводили к присяге новых подданных России. Так, в середине XVII века по указанию терского воеводы к шамхалу Дагестана были посланы кабардинцы и казаки для получения «шерти»[42] и взятия аманатов[43]. Кроме того, они сопровождали послов, охраняли дороги, перевозы, российские крепости, оказывали необходимое содействие терским воеводам.
Связь кабардинцев с русским государством «не была искусственной, покоилась не на завоевании и принуждении», а на добровольном согласии и сознании, что, только опираясь на помощь и поддержку Москвы, кабардинцы могут сохранить свою независимость, самостоятельность и самобытность от притязаний крымских ханов и других соседей. Поэтому даже в то время, когда, казалось, Российское государство, находилось на грани падения под ударами захватчиков, «кабардинцы посылали своих послов к царю и заявляли о своей верности и готовности служить ему». Аналогичные выводы можно сделать и в отношении терско-гребенского казачества.
На протяжении XVI – XVIII веков кабардинцы и казаки постоянно заявляли о подданстве (присяги приносились каждому новому царю). Но оно понималось, прежде всего, как служба («быть постоянно на службе и идти туда, куда царь прикажет»), за которую полагалось жалование. Со второй половины XVII века жалование выплачивалось регулярно и превратилось в один из источников обеспечения. Более всего терцы нуждались в огнестрельном оружии и продовольствии. От российского правительства они получали пушки, ружья и порох, а также сукна и деньги.
С одной стороны, новые подданные обязывались защищать интересы России, выступать против ее недругов, а с другой стороны, российские власти должны были оказывать им всяческую помощь и покровительство («земли кабардинские оберегать»). Все это обусловило тесное военное взаимодействие кабардинцев и казаков. Так, уже в 1569-м году кабардинцы вместе с гребенцами участвовали в разгроме турецких войск под Азовом. В XVI–XVII веках вместе с кабардинцами гребенцы участвовали в походах на Казыевы улусы, на шамхала Дагестана, на крымцев и ногайцев, обороняли Сунженский острог и другие российские укрепления от персидских, кумыкских и других войск. Кабардинцы и казаки защищали интересы России не только на Северном Кавказе, но и далеко за его пределами. В 1645-м году они помогали защитникам Черкасского городка. В 1677-м году казаки Терека вместе с черкасами-кабардинцами князя Каспулата сражались с турецкими и крымскими войсками под Чигирином (в Малороссии). И не случайно то, что в военной области казаки ценили и заимствовали кабардинское холодное оружие, конское снаряжение и т. п. До конца XVIII века казаки Терека посылались на службу в Кабарду, оттуда получали необходимые сведения, обменивались подарками с кунаками. Известны и встречи кабардинских князей в казачьих городках.
В процессе дальнейшего взаимодействия происходило заимствование в области материальной и духовной культуры кабардинцев и терских казаков. Добрососедские отношения облегчались сходным хозяйственно-культурным типом и связанными с ним ментальными установками, общими политическими устремлениями.
Не последнюю роль в налаживании отношений с казаками и Россией сыграла христианизация кабардинской знати. Во второй половине XVI века крестились сын Темрюка Михаил (что позволило ему стать московским боярином), затем – его сын и племянник. В XVII веке крещение приняли Сунчалей Сунчалеев, Алей-мурза Алегуков и ряд других представителей кабардинской знати. Вскоре этот процесс затронул и низы кабардинского общества. Так, в 1637-м году кабардинский мурза Муцал Черкасский сообщал о крещении в Терках его дворовых людей. Кабардинские ясыри (холопы-пленники), которые бежали в русские крепости и станицы, принимали крещение, назад их бывшим господам не выдавали. Указанный процесс привел к появлению компактных поселений крещеных кабардинцев. Например, уже в XVII веке рядом с крепостью Терки находились Черкасская слобода и квартал новокрещеных черкас.
В казачьи городки бежали и оседали здесь те, кому грозило наказание за проступки, кровная месть и т. п. В начале 30-х годов XVII века посол шамхала сообщал о беглом «черкашенине», который «жил у казаков». В свою очередь известно, что «воровские казаки» тайно жили в Черкасской слободе, где их «кормил» уздень[44] Казбеков.
Часть служилых кабардинцев, вошедших в состав казачьих войск на Тереке, со временем приняла крещение, обрусела, и лишь фамилии (Черкасский, Черкесов, Губжоков, Тамазин и пр.) напоминали о прежних этнических корнях. В целом, кабардино-казачьи связи и совместная служба оказали серьезное влияние на политические процессы, протекавшие на Северном Кавказе, на формирование кавказских черт в культуре гребенцов и терцев.
Служилые инородцы, находившиеся под началом кабардинских владетелей (князей Бековичей-Черкасских) многие десятилетия, в дальнейшем составили ядро Терско-Кизлярского войска, образованного в 1735-м году. В этом войске служили лучшие на Северном Кавказе разведчики, проводники, переводчики.
С укреплением позиций России на Тереке, особенно во второй половине XVIII века поток кабардинских ясырей, которые бежали в крепости и станицы, усилился. Переселение кабардинцев в российские пределы привело к привлечению их к казачьей службе. С основанием Моздока в 1765-м году была создана Моздокская казачья команда, которая состояла из крещеных осетин и кабардинцев. Ими руководил кабардинский князь Кургока (в крещении Андрей) Кончокин. Казаки этого отряда большей частью выполняли функции разведчиков, переводчиков, вестовых, военных почтарей и т. п.
В первой половине XIX века казачье-кабардинские отношения приобрели новые черты. Если раньше кабардинцы служили в основном в казачьих частях Моздока и Кизляра, то теперь география их службы значительно расширилась. Помимо армейских полков Северного Кавказа офицеры-кабардинцы проходили службу практически во всех казачьих войсках (Донском, Черноморском, Оренбургском, Уральском и в других). Сведения о них содержатся в справочном издании исследователя А. В. Казакова, опубликовавшего около 900 биографий кабардино-адыгских офицеров, сражавшихся на стороне России в дореволюционный период, дослужившихся до высоких чинов и наград. Но по признанию автора даже эти материалы далеко не полны.
Одна часть кабардинцев указами правительства зачислялась в казачье сословие, другая – сохраняла особый статус «казачьих братьев» (т. е. служила в Горском полку по мере необходимости, военной опасности и пр.)[45].
Анализ послужных списков, опубликованных исследователем А. В. Казаковым, показывает, что в первой половине XIX века значительная часть кабардино-адыгских казачьих офицеров (чуть более 100 чел.) проходила службу в линейных войсках и полках: в Волгском, Горском, Моздокском, Хоперском, Лабинском, Владикавказском, Кубанском, Кавказском, Сунженском, Ставропольском, Гребенском. Т. е. кабардино-адыгские казачьи офицеры служили практически во всех линейных подразделениях Северного Кавказа. Они представляли разные сословные группы горского общества (князей, дворян, даже вольноотпущенных холопов). Но подавляющая часть казачьих офицеров происходила из узденей.
Почти треть офицеров-кабардинцев в этот период были выходцами из казачьей среды[46]. И в конце XIX века черкесы (кабардинцы) были здесь второй по численности этнической группой, составляя около трети населения. Казаки-кабардинцы начинали службу рядовыми и благодаря своим дарованиям и храбрости впоследствии становились офицерами (от хорунжих до войсковых старшин).
Включение в первой половине XIX века кабардинцев в состав линейных казачьих частей было обусловлено рядом причин. С одной стороны, старые казачьи группы на Тереке по-прежнему были ориентированы на прием людей со стороны. И северокавказская среда выступала постоянным внешним источником демографического роста казачьих общин. С другой стороны, включением кабардинцев и других «инородцев» в состав казачества правительство пыталось решить ряд проблем, в частности, пополнить казачьи части, которые несли серьезные боевые и иные потери. Кроме того, по мнению верховной власти, совместная служба должна была сближать русских и горцев, а система поощрений (чины, должности, ордена, и пр.) – способствовать созданию слоя северокавказцев, преданно служивших российскому государству. Наличие в ряде казачьих полков на линии большого количества старообрядцев приводило к тому, что власти из-за недоверия к ним предпочитали назначать командирами мусульман. Наконец, кабардинцы, переходя в казачье сословие и даже в православие, пытались решить земельную проблему (наделялись земельными наделами по достаточно высоким нормам, как в местах нового, так и прежнего проживания). Причисление к казачьему сословию для не богатых и мелкопоместных узденей открывало новые социальные перспективы и возможности.
В целом, включение кабардинцев в состав линейного казачества, начавшееся в XVIII и продолжившееся в первой половине XIX века, способствовало дальнейшей интеграции северокавказцев в российскую военную и социальную структуру, что можно рассматривать как одно из проявлений тенденции к равноправному историческому партнерству народов Северного Кавказа. Во второй половине XIX – начале XX века служба кабардинцев в казачьих частях не была столь заметна. В основном, моздокские кабардинцы продолжали нести службу в полках Терского казачьего войска (Волгском, Кизляро-Гребенском и др.) и даже занимали командные должности. Так в русско-турецкой войне 1877–1878-го годов 2-м Горско-Моздокским полком Терского казачьего войска командовал кабардинец Т. Х. Алтадуков[47].
Терские казаки уже с середины XVI столетия установили добрососедские отношения с чеченцами. Живя бок о бок, иначе поступить было нельзя. Особенно близким для казаков оказался чеченский тейп варандой, часто принимавший крестьян, бежавших от крепостной зависимости. По свидетельству очевидцев, почти вся артиллерия имама Шамиля обслуживалась беглецами. Неслучайно и сегодня варандой называют «русским тейпом». Но был и обратный процесс. Чеченцы, пытавшиеся скрыться от исламской экспансии, переправлялись через Терек и оказывались в казачьих селениях. Многие из них обосновались в станице Червленная (ныне – Шелковский район Чечни).
Терские казаки часто являлись кунаками чеченцев, они гордились такой дружбой и передавали ее из поколения в поколение. Толстой писал, что вплоть до второй половины XIX столетия «казацкие роды считались родством с чеченцами, у кого бабка, у кого тетка чеченка была».
С казаками часто роднились представители чеченского тейпа гуной. Здесь традиционно был высокий процент смешанных браков. Среди терских казаков даже в типе их наружности проглядывают черты, общие с горцами; особенно характерны эти черты у казачек. Интересное наблюдение о генетическом смешении русских и чеченцев оставил в 1915-м году краевед Ф. С. Гребенец. Он так описывал женщину станицы Новогладковской: «Она приобрела легкий стан от кавказского горца, а от казака заимствовала рост, мускульную силу и трезвый характер русской женщины»[48].
С XVII столетия началась активная исламизации Чечни. Источники отмечают, что процесс этот проходил чрезвычайно болезненно. Нередко дагестанские мюриды приказывали вырезать тех, кто противился воле Аллаха, целыми селениями. Многие чеченцы, не пожелавшие принимать новую веру, стали постепенно заселять свободные левобережные территории и окрестности терских поселений. Некоторые из них в итоге оказались основателями будущих казачьих станиц. Так, основателем станицы Дубовской считается чеченец из тейпа садой по имени Дуба. Со временем многие левобережные села и пастбища сохранили древние чеченские названия.
Утихающие и вновь возобновляющиеся волны переселения продолжались вплоть до эпохи Петра I. К. этому времени чеченцы вошли в тесное соприкосновение не только с бытом казаков, но и с обычаями христиан-староверов, с которыми были вынуждены вместе покидать обжитые места правобережья Терека.
В начале XIX века уже непосредственно мусульманские старейшины способствовали выселению за Терек чеченцев, не желающих исполнять предписаний ислама. Находясь в положении мусульманских протестантов, они были чужими и среди христиан, и среди магометан. Единственным местом, где их прияли оказались казачьи станицы.
Одной из причин непринятия чеченцами ислама стали традиции свиноводства, от которых многие не захотели отказываться. Точно установлено, чеченцы целыми семьями и даже родами принимали христианство – так они более органично вписывались в терский казачий этнос, а их потомки стали уже полноценными казаками. Хотя история знает более редкие и обратные примеры, когда уже терцы обращались в ислам.
Оказаченные чеченцы были более адаптированы к местному климату, чем переселенцы из глубин России, среди которых фиксировался больши́й процент заболеваемости и смертности. Отмечались случаи, когда почти все русское население, к примеру, Каргалинска, Кизляра, Святого Креста покидало уже обжитые места, спасаясь от болезней. А некоторые станицы, в их числе, Святой Крест, неоднократно подвергались полному опустошению. Это и способствовало устойчивости нахской антропологии, и преобладанию чеченской топонимики.
Казаки-гунойцы всегда хорошо знали свою родословную, и, приезжая в село Гуной, безошибочно показывали дома своих предков. В Гуное существует легенда о том, как исламский проповедник шейх Берса сбросил с горы котел со свининой, после чего значительное количество представителей этого тейпа выселилось на Левобережье Терека.
Тейпы гуной и варандой долго сохраняли родословные связи с казаками. Только в одной станице Червленной в середине XX столетия проживало несколько десятков фамилий казаков гунойского происхождения, среди которых: Гришины, Асташкины, Гулаевы, Денискины, Велик, Тилик, Полушкины, Тихоновы, Метрошкины, Рогожины[49]. Ученые подтвердили их этнографическую и антропологическую близость чеченцам. Любопытно, что порой внешнее сходство представителей обоих этносов было настолько сильным, что исследователи не могли отличить в станицах чеченских детей от казачьих.
Российский писатель чеченского происхождения Герман Садулаев считает, что процесс взаимопроникновения казацкой и горской культур был взаимным. Так, по его мнению, спустившиеся с гор вайнахи именно у казаков научились ватажничеству, корпоративности, разбойным операциям и лихому молодечеству.
Первые тесные связи осетин-горцев с казачьим населением Терека относятся к XVI веку, когда появились станицы Гладковская, Курдюковская и Щедринская. С этого времени численность станичников увеличивалась не только за счёт беглых крестьян, но и за счёт горцев. Со многими горскими обществами казаки поддерживали тесные экономические связи. Известно, в частности, что осетины имели довольно оживленную торговлю со станицами Щедринской и Червленной. Но самое тесное сотрудничество осетин и терских казаков началось с XVIII века, когда был основан Моздок. Первые осетины-горцы появились в Моздоке в 1764-м году, т. е. уже через год после основания крепости. В это время здесь проживало 6 осетинских семей. В 1785 году в Моздоке уже насчитывалось 223 осетина, составлявших 88 семейств. Со дня появления первых осетин в Моздоке их стали привлекать к воинской службе. В 1764 году была сформирована горская команда из осетин и кабардинцев для несения охранной службы. Некоторые из них впоследствии стали офицерами и были награждены боевыми наградами.
Начиная с XIX века, к первой группе переселенцев-осетин, именовавшихся «цайта», прибавилась вторая группа – осетин-«ерашти» из дигорского клана. Как и цайта, ерашти переселились на равнину по причине нехватки земли и притеснений со стороны местной знати. Первыми переселенцами из Дигории, основавшими в 1804 году в 25 километрах от Моздока поселение Черноярское, стали братья Кургосовы, капитан русской службы Тавсурко и священник Алексей. Вслед за Кургосовыми в Черноярское быстрыми темпами стали переселяться другие семьи из Дигорского ущелья, а также осетины-«иронцы». Уже спустя год поселение насчитывало 40 дворов.
Через пять лет после основания Черноярского на моздокскую равнину переселилось селение Масыгкау Дигорского клана. В трех километрах от Черноярской они построили селение, названное Ново-Осетинское, но в народе долгое время хранилось название «Масыгкау».
Первоначально, дигорские переселенцы несли службу на охранных постах, пока в 1824 году не произошло знаменательное событие – поселения Черноярское и Ново-Осетинское были переименованы в станицы, а их жители причислены к казакам. С этого времени казаки-осетины на равных со всеми терцами участвовали во всей деятельности Терского казачества. В 1850 году в двух станицах было 207 дворов, а в 1900 году – 533 двора. Кроме этого, при осетинских станицах существовали еще хутора Тускаева, Елбаева, Гокинаева, Аркалова, Савлаева.
Здесь стоит отметить, что до 1824 года еще не существовало не только Терского войска (образовалось в 1860 году), но и даже Кавказского линейного войска (образовалось в 1832 году). Будущее Терское войско именовалось – «поселенные на Кавказской линии». В 1824 году по инициативе Главнокомандующего на Кавказе генерала А. Ермолова из Моздокской горской команды, казаков Луковской и Екатериноградской станиц, нескольких русских и осетинских селений (переименованных в станицы) был образован Горский казачий полк. В 1870 году он был объединен с Моздокским полком в Горско-Моздокский казачий полк. В большинстве своем в этих частях и служили казаки-осетины станиц Черноярская и Ново-Осетинская.
Сейчас трудно сказать, чем руководствовался генерал Ермолов, зачислив в казаки осетин. Возможно, это была попытка привлечь на свою сторону некоторую часть горцев. Будущее показало, что генерал Ермолов очень прозорливо увидел в осетинах «цайта» и «ерашти» верных союзников.
Казаки Горско-Моздокского полка
При том, что большинство населения станиц Черноярской и Ново-Осетинской были потомки переселенцев-дигорцев, среди них встречались и выходцы из других субэтнических сообществ. Так появились Цаллаговы из селения Унал Алагирского ущелья, Белаевы и Тотиевы (ставшие Латышевыми) – из Нарской котловины. Некоторые из беглых осетин, опасаясь преследования своих феодалов, записались на русские фамилии – Ивановы, Горчашевы и другие. Также стоит отметить, что почти все из переселенцев осетин-мусульман крестились, и лишь некоторые сохранили прежнюю веру (Тургиевы, Мистуловы). Всего в осетинских станицах проживало более 70 фамилий. Одни фамилии принадлежали одной семью, другие нескольким десяткам. Отдельные фамилии проживали в обеих станицах.
Примечателен и тот факт, что, несмотря на неоднократные перемещения казачьего населения на Северном Кавказе, казаки-осетины смогли сохранить компактность проживания, при этом оставаясь неотъемлемой частью всего казачества.
Военная доблесть, лихость, удаль, беззаветная отвага и решимость – победить или умереть – все эти качества объединяли казаков и осетин. Военное дело стало основным ремеслом уроженцев станиц Черноярской и Ново-Осетинской. Уже в 1843 году, в первом для них большом сражении, черноярцы продемонстрировали качества настоящих воинов – отвагу, храбрость и мужество. 3 марта 1843 года, отражая нападение отряда одного из наибов имама Шамиля в районе Моздока, погибла почти вся осетинская казачья сотня. В 1903 году в память об этом событии был сооружен памятник, на котором были запечатлены имена погибших героев.
В составе Горского и Моздокского полков казаки-осетины участвовали в многочисленных походах и сражениях во время Кавказской войны, в русско-турецкой войне 1828–1829 гг., в походе на Польшу в 1831 году, в Восточной (Крымской) войне 1854–1856 гг. и в русско-турецкой 1877–1878 гг. С отличием казаки-осетины показали себя в Русско-японской и Первой Мировой войнах.
На апрель 1913-го года в Терском казачьем войске служило 338 офицеров, из них русских было 256, остальные 72 – представители кавказских народов. Из этих 72-х: три ингуша (приписные казаки: полковник Нальгиев и его сыновья), один армянин (генерал Арютинов), остальные осетины. Если учесть, что много терских казаков служило в Кубанском казачьем войске (около 40 генералов и офицеров), в других казачьих войсках и различных частях русской армии, то получается, что к началу Первой Мировой войны на службе находилось около 400 генералов и офицеров-терцев. Из них осетином (уроженцем двух из семидесяти станиц Терского войска) был примерно каждый четвертый. На июль 1914 года, начало Первой Мировой войны, они были распределены по всем терским частям.
Из полков Терского казачьего войска больше всего офицеров-осетин служило в 1-м Горско-Моздокском полку. Целый ряд офицеров-осетин Терского войска проходил службу в различных частях русской армии. В Кубанском казачьем войске: есаулы Иван Гулуев, Архип Белаев, Александр Сосиев, подъесаулы Георгий Хутиев и Петр Галаев. В Забайкальском казачьем войске служили: есаулы Иван Хамилонов и Александр Сабеев. В Дагестанском полку служили: подполковник Яков Хабаев, ротмистр Даниил Хабаев и штаб-ротмистр Георгий Кибиров, а в Осетинском конном дивизионе – штаб-ротмистр Николай Гуржибеков и прапорщик Николай Цаллагов. Старшим адъютантом штаба 13-й кавалерийской дивизии был штабс-капитан Георгий Татонов. Он и Георгий Хутиев – единственные из осетин-казаков, окончившие Академию Генерального Штаба (во всем Терском войске таких офицеров было всего несколько человек). В Кавказском запасном кавалерийском дивизионе служил штаб-ротмистр Иван Хабаев. В рядах 17-го драгунского Нижегородского полка были поручик Константин Тускаев и корнет Михаил Хабаев. Офицером-воспитателем в Николаевском кавалерийском училище Санкт-Петербурга служил подъесаул Абубекир Тургиев. По управлению Государственного коннозаводства числились полковник Петр Тускаев и поручик Андрей Вазагов. Все вышеназванные офицеры – терские казаки, но в частях Терского войска служили и числились офицеры-осетины, не являвшиеся казаками.
Большое количество офицеров из этих станиц объясняется несколькими факторами. Во многом, это началось с момента зачисления жителей Черноярской и Ново-Осетинской в Терское войско и получения некоторых льгот. Это привело к тому, что осетины-ерашти стали смотреть свысока на остальных осетин. Со временем они превратились в некую «касту избранных». Даже брачные союзы с осетинами не казаками они старались не допускать. В то же время, военная карьера помогала казаку устроиться в жизни, они получали работу (хотя и опасную), затем пенсию, возможность дать детям хорошее образование. В условиях земельной тесноты все это было немаловажным фактором. Свою роль сыграло и крещение осетин-ерашти, хотя при этом оставшиеся мусульмане ни в чем не ограничивались в правах. Более того, из четырех первых генералов, выходцев из осетинских станиц, трое были мусульмане.
В который раз подтверждается факт, что казачьего народа в этнографическом смысле нет. Казачий народ сложился в России, как значительное социальное явление, национально-политическая сила и своеобразный духовный мир, со своим историческим укладом жизни, формировавшимся веками.
Первопоселенцы-казаки, оказавшись среди горцев, быстро переняли хозяйственные занятия местного населения – рыбачили, плетя сети из конопли особого сорта, которая была широко распространена на чеченских землях и в Кабарде; охотились, используя методы и приемы, привычные горцам во время ловли зверя. Живя в соседстве с горцами, русские переселенцы переняли от них и завели породы лошадей, наиболее приспособленных к местным условиям. Русские переселенцы заимствовали у горских народов не только местные породы скота, но и способы его содержания. Казаки нередко отгоняли свой скот на летние пастбища, часто нанимая для этого пастухов-ногайцев. Существовали и другие формы выпаса скота. Скотоводческое хозяйство давало казакам, как и горцам, необходимые для жизни продукты, утварь, одежду.
В XVII – XIX веках гребенские и горские казаки роднились с наиболее известными и чеченскими и кабардинскими династиями, представленными военной элитой этих народов. Казаки сватали и выкупали невест у чеченцев и кабардинцев. Многие казачьи семьи гордились таким родством и поддерживали родственные и дружеские отношения со своими сородичами-иноверцами.
Горцы также многое заимствовали у русских. Представители горской знати стали строить для себя большие бревенчатые дома в русском стиле. С XIX века чеченская и кабардинская знать стала одеваться на русский манер и носить русские костюмы. Переняли горцы и многие способы приготовления различных традиционных русских блюд.
Уже в XIX веке в казачьих станицах можно было наблюдать смешанное строительство жилищ: русские бревенчатые избы – и горские сакли в одном дворе. Горское влияние ощущалось и в домашней обстановке. На стенах, украшенных чеченскими истангами – традиционными войлочными коврами – висело оружие: кинжалы, шашки, разное другое оружие кавказского горца. На полу стояли пестрые сундуки, а на них разложены перины, ковры и коврики азиатского образца. В сакле, где казак жил зимой и летом вместе со своей семьей, большинство членов её и сидело по-чеченски, поджавши под себя ноги; …«и из мебели в ходу чаще чеченская треногая скамеечка, нежели стул или русская скамья».
Оружие для чеченца, кабардинца, осетина и казака – спутник жизни. Среди чеченцев было много искусных оружейников – мастеров по изготовлению кинжалов, шашек, позднее – огнестрельного оружия. Особым мастерством отличались атагинские и даргинские оружейники. Славились булатные клинки, называвшиеся «атага́», по имени чеченского аула, где они изготовлялись. Слава о них проникла даже в казачьи песни:
«Уж потешилась ты вволю – наша шашка – атага́…!»
В наиболее крупных терских станицах устраивались по пятницам и воскресеньям большие базары. У казаков издавна существовал обмен, обусловленный обоюдными потребностями, с горцами Северного Кавказа. Из-за Терека и из Кабарды в станицы пригоняли лошадей, привозили черкески, бурки, башлыки, лес, таркалы, обручи.
Местные кавказские традиции проявились и в одежде казаков и казачек. Они переняли более приспособленную к местным условиям удобную, практичную, в то же время – изящную одежду горцев. Одежда и манера ее ношения гребенскими казаками являлись подражанием чеченским и кабардинским джигитам. Казаки носили кавказскую бурку, мягкие сапоги, папаху, башлык, черкеску, бешмет. Украшали себя кавказским поясом, кинжалом и газырями с металлическимм или серебряными наконечниками. В большей степени горский покрой одежды повлиял на костюм казачек. Гребенские казачки носили сверх юбки и кофточки черный сатиновый бешмет с широкими отворотами рукавов, на груди нанизывали на цепочку серебряные монеты… Костюм казачки вполне походил на костюм, который носили осетинки или чеченки.
Но самое главное, то, почему они оставались русскими среди множества иных народов и племён – так это то, что они сохраняли свой язык и свою веру, унаследованную ими от отцов и дедов. Но в местах ранних поселений казаков со второй половины XVII века распространилось старообрядчество, так как многие представители древлеправославной веры, гонимые правительством, бежали на Терек и распространили там своё вероучение, нашедшее благодатную почву среди значительного числа беглых и гулящих людей. Казаки в массе своей, не одобрявшие крепостнической политики правительства, активно проводившейся во второй половине XVII – XVIII века, явно сочувствовали проповедям старообрядцев, обвинявшим власти и официальные церковные круги, в проведении крепостнического курса.
Среди казаков особенно активно распространилось беспоповство, хотя возможно иногда казаки прибегали и к услугам беглых попов. Их проповедники-священники явно отличались от священнического сословия официальной Православной Синодальной Церкви, так как вели жизнь мирскую, как и все остальные казаки. От казны священникам-старообрядцам выплачивалось мизерное жалование и существовать им приходилось, в основном, за счёт приношений станичных казаков-прихожан. Правда часовни и молельные дома, казаков-староверов порой находились в весьма ветхом состоянии. Часто там отсутствовали даже самые необходимые богослужебные принадлежности. Да и сами священнослужители казаков-старообрядцев не отличались особенно чистотой нравов и часто были замечены в пьянстве.
Обозревая историю терских казаков-староверов обнаруживаем в политике российского правительства по отношению к ним явные отличия, в сравнении с той, которая проводилась в других областях России. Уже в середине XIX столетия какое-либо силовое давление на терских староверов практически исчезло, ибо их принадлежность к военно-служилому сословию являлось надёжным гарантом от посягательств на их веру. Поскольку Россия нуждалась в казаке-воине, она была готова оставить без внимания его конфессиональную принадлежность. На основе анализа архивных материалов видно, что наибольшее число старообрядцев служило в полках раннего образования: Гребенском, Кизлярском и Моздокском. В других полках, образованных из числа переселенцев с Дона и с Кубани в более позднее время (в XVIII – начале XIX века), влияние старообрядчества было менее значительным.
К началу XX-го века общая численность терских казаков превышала 278 тысяч человек. Самым древним ядром их являлись староверы, число которых достигало 15-ти тысяч человек.
В казачьем отношении к вере, к сбережению «Бога в душе» проявлялся народный характер, самобытность казачества, отстаивавшего право свободного выбора, во что верить и как верить. В целом же для казачества религия выступала своеобразным духовным и нравственным мерилом в повседневной жизни. Трепетно сберегая «Бога в душе» терцы, по образному выражению философа-казака А. Ф. Лосева, переживали «самоутверждение личности в вечности». Искренне веря в Бога, казаки терпимо относились ко многим религиям, так как в терско-гребенских станицах представители неправославных верований появились давно. Ещё в процессе формирования казачества на Тереке целыми группами в его состав входили пассионарии многих этносов, живших по соседству или волею судьбы попавших в Терские края. Так, в среде казачества были и горцы-магометане и калмыки-буддисты. Всего же в терское казачество влилось до 40 этносов, представлявших различные конфессии и вероучения. Внимательное изучение проблемы значения религии в духовной жизни казаков показывает, что долгое время идея казачества преподносилась как «борьба за Веру, Царя и Отечество».
Богата боевой славой, военными и хозяйственными традициями многовековая, древняя история Терского и Гребенского казачества! Всечеловечность русского Человека, по сути – православного христианина, проявила себя во всей полноте на протяжении многовекового периода общения с ближними ему народами. На вопрос же о том: «Кто ближний мой?», – ответил в проповеди Сам Спаситель мира. Но вот разразилась революция 1917 года. Следом вывернул на изнанку историю России большевистский октябрьский переворот. Пришла и установилась власть большевиков, казалось, сначала справедливая, понятная и простая. Но христианское отношение к ближнему было подменено большевистской властью лозунгами и бредовыми теориями о интернациональном единстве всех трудящихся. Россия и подавляющее большинство представителей её сословий оказались не готовы противостоять агрессивному интеллигентско-пролетарскому меньшинству, несущему новую, ниспровергающую традиционные устои идеологию. Православная Русская Церковь в тот период, ослабленная в период синодального правления, не смогла выдвинуть из своих рядов лидера, который мог бы повести за собой российское большинство. Не явилось тогда из церковной среды таких святых и праведных, как митрополиты Московские Пётр или Алекси́й, Се́ргий Радонежский или Иосиф Волоцкий, патриархи Филарет или Гермоген, и даже таких, как митрополит Филарет Московский или Иоанн Кронштадтский.
Казаки же довольно быстро, быстрее иных сословий России оценили угрозу и увидели подмену. Власть Советов и большевиков быстро показала казачеству свой истинный лик и характер; коварный, разрушающий все эти устои и порядки. Временные иллюзии, связанные с надеждами на советскую власть, на Северном Кавказе быстро растаяли весной 1918-го.
В те дни поручик Бутлеров наконец добрался до восставших казачьих станиц и получил возможность встретиться со своим героем. Но встреча эта чуть не стоила головы поручику. Он, одетый тогда в драную солдатскую шинель, с солдатской фуражкой на голове, шёл по ночам от станицы к станице. Днём прятался и спал на сеновалах, в заброшенных ригах, овинах, скотных дворах. За отворотом шинели у поручика был спрятан револьвер. Документы и погоны его были зашиты в подкладку. У него с собой в солдатском вещмешке был небольшой запас сухарей, головка сахару, кулёчек чаю и кисет махорки. Но попался Юрий на том, что поздним вечером развёл костерок в небольшой балке, поросшей кустарником. Набрав воды из ручейка, он хотел было вскипятить чаю, но не успел привесить котелок на жердь над костром, как совсем рядом услышал шорох и лёгкие шаги.
– А ну стой! Не вздумай, стрелять! Руки-то подними вверх! – прозвучал негромкий приказ на чистом русском.
Юрий поднял руки, а котелок с водой съехал по жерди вниз и почти залил костёр.
– Хто таков, а ну кажи?! – прозвучало уже на южнорусском диалекте.
Вслед за этим кто-то передёрнул затвор. У Юрия похолодело под сердцем.
– А вы кто такие? Чего хотите? – набравшись смелости, спросил поручик.
– Будешь задавать вопросы, в ответ пулю получишь, – вновь прозвучало на твёрдом русском.
– Оружье маешь? Дак положь у чоботив, – сказал тот же на южно-русском.
Юрий утвердительно махнул головой и, достав револьвер, положил его к подошвам сапог. Тут же из кустов вышел офицер-сотник в серой черкеске и красном бешмете с винтовкой в руках. За ним следом вышли два рядовых казака в черкесках и в кубанках. Один также держал винтовку наперевес, другой держал обнажённую гурду. Увидев это, поручик с облегчением вздохнул и, перекрестившись, молвив:
– Слава Богу!
– Шо тут ховаешьси? Лазутчик, красный? – угрожающе спросил казак с обнажённой шашкой.
– Подожди, Силенков, дай разобраться, – произнёс офицер.
Да, шо с им разбираться, ваш бродь. Пулю на его жаль. Сей час развалю его гурдой, и нэхай ховаэтся в ентем логу. Побачте, яка на ём сряда. Большевик, к собачьей его матери, – зло произнёс казак, крутя шашкой и готовясь нанести удар.
– Не крути гурдой казак, не бери греха на душу. Не красный я. К вам шёл, – почуяв беду, вымолвил Бутлеров.
– А вот час сей и подывымся, чи ты ни красный, як тоби кровя пустым, – грозно произнёс казак.
– Ради Бога, господин сотник, позвольте достать документы. Я – офицер, пробираюсь в отряд полковника Шкуро, – умоляюще промолвил Бутлеров.
– Какой он большевик, видишь, как Крест на себя наложил? – сказал сотник, поднимая руку и предупреждая этим удар казака.
– Егда смерть в глаза лызэ, и болшевик Хрест на себя положить, – произнёс второй казак, что держал винтовку.
– Предъяви документы! – приказал офицер
Казак с гурдой отступил. А Бутлеров трясущимися руками разорвал подкладку шинели, достав удостоверение и свои погоны. Сотник, засветив фонарик, внимательно прочёл поданные документы, рассмотрел погоны и, наконец, приказал:
– Поручик Бутлеров, следуйте за нами!
– А ну пшёл! – толкнув Юрия в спину прикладом, велел казак. – Замыслиши тикать, али стрэбать, куля тэбэ догонить, – добавил он.
Через час Бутлеров был доставлен в штаб, где после тщательного допроса, кто он, откуда и куда идёт, где воевал, готов ли воевать в отряде полковника Шкуро, ему вернули документы и вручили только казачью шашку, зачислив в состав пластунской сотни под начало сотника Литовченко. Вручение шашки означало, что, сражаясь холодным оружием, он должен был доказать свою верность Белому делу и добыть в бою винтовку. Лишь после того ему обещали вернуть револьвер.
Дело не заставило себя долго ждать. В бою под станицей Бекешевской поручик Бутлеров показал себя храбрецом и в штыковом бою срубил двоих красных.
В течение 14-го – 15-го июня отряд вел кровопролитные бои в округе Бекешевской и города Кисловодска. Партизаны вновь захватили много оружия, снаряжения, денег и, кроме того, вывезли из Кисловодска нескольких членов бывшей императорской фамилии.
После боев в округе Кавминвод Шкуро предполагал захватить станицу Баталпашинскую. Бой за станицу произошёл 18-го июня. Это была упорная и кровавая схватка. Кубанцы пошли в атаку, а две сотни терских казаков-пластунов вышли в тыл на правый фланг красных. Однако оказалось, что неприятель был вчетверо сильнее, так как в Баталпашинской у красных было сосредоточено около 7 тысяч штыков и сабель. Мало того, у неприятеля было явное преимущество в артиллерии и в боеприпасах.
Орудия красных открыли огонь ещё издали и смогли отбить фронтальную атаку казаков. Началась перестрелка. Но в самый разгар боя в станице неожиданно завязался рукопашный бой. То пластуны-терцы и кубанцы смогли прорваться почти в центр позиций противника. Вместе с пластунами в той атаке участвовал и поручик Юрий Бутлеров. Подобравшись вплотную к станичным постройкам по небольшому логу, пластуны обогнули какой-то овин, и тут им навстречу в штыки ударили красные. С шашкой-атагой в правой и револьвером в левой Бутлеров оказался в самом центре рукопашной сечи. На его глазах пластуны стали сажать на штыки, колоть и сечь красных кинжалами и гурдами. Те также ловко орудовали прикладами и штыками. Поручик видел, что какой-то солдат с красной лентой на папахе и в разорванной гимнастёрке летит на него с винтовкой и штыком наперевес. Бутлеров успел увернуться, и в прыжке нанёс косой удар атагой влево. Солдат охнул, словно споткнувшись упал на колени. Поручик, не раздумывая, тут же выстрелил ему в голову. Следующим ударом он снёс правую кисть руки матросу в тельняшке, целившему в казака. Матрос заорал благим матом, упал на спину и стал кататься по земле. Тут его и закололи казаки. Но вдруг с крыши большого дома с противоположной стороны ударил пулемёт, и пластуны прянули за овин. Затем последовал приказ отступать и оставить станицу. Силы были слишком неравны…
Потери красных были велики, особенно после рукопашного боя. В отряде Шкуро раненых оказалось 20 бойцов. В основном это были казаки, попавшие под артиллерийский и пулемётный огонь. Несколько человек были тяжело ранены в штыковой атаке. Вскоре они ушли из жизни. Батюшка из храма Баталпашинской отпел героев. Хоронить же покойников повезли в родные станицы.
К концу июня отряд Шкуро насчитывал уже около 7 тысяч сабель и штыков. 24-го июня белые партизаны приняли неравный бой с красными, попав в окружение под станицей Воровсколесской. Ночью отряд почти без потерь вырвался из вражеского кольца. 27-го июня казачий полковник сосредоточил свои силы в 4-х верстах от Воровсколесской. Там на военном совете он принял непростое для казаков решение. Чтобы сохранить отряд следовало идти на соединение с Добровольческой армией Деникина на Кубань. Добрармия вела тогда бои в районе Тихорецкой. Шкуро двинул свои силы на Ставрополь. Часть белых партизан не захотела оставлять свои станицы. Полковник Шкуро никого не удерживал силой, и тогда численность его отряда сократилась до 4-х тысяч бойцов.
В конце июня 1918-го года отряд Шкуро захватил станицу Темнолесскую, позже Бешпагир, Птичье, а 7-го июля был взят и Ставрополь. В знак благодарности за освобождение города от большевиков 15-го августа 1918-го года, в день празднования Успения Пресвятой Богородицы, духовенство после молебна на площади кафедрального Софийского храма Ставрополя преподнесли полковнику Андрею Шкуро икону. При этом церковная площадь была «запружена народом, и акт благодарности духовенства носил торжественный характер».
В августе большая часть отряда Шкуро влилась в состав Добрармии и перешла под начало полковника Улагая. Но традиции «Волчьей сотни» были сохранены в отряде. Казаки-повстанцы значительно пополнили ряды Добровольческой армии Деникина. Оставшуюся часть лета белые партизаны провели в боях в окрестностях Ставрополя.
Тем временем в июне 1918-го года Георгий Бичехаров – известный руководитель национального движения осетин и других горских народов на Юге России[50] поднял на Тереке антибольшевистское восстание. Он собрал немалый отряд числом около 12 тысяч штыков и сабель, который возглавил осетин-мусульманин генерал-майор Эльмурза Мистулов. Терское казачество поддержало Бичехарова и Мистулова. Осетинский народный совет, также приступил к формированию своей армии и объявил призыв мужчин нескольких возрастов. Хотя армия и не была создана, осетинское население в целом сочувственно отнеслось к восстанию. Но население ингушских и чеченских аулов приняло сторону красных.
На IV-м съезде трудовых народов Терека, созванном во Владикавказе 23-го июля 1918-го года, примирительно настроенные к Ленину и большевикам социалисты и казачья фракция во главе с Бичераховым, потребовали ликвидации всех антиказачьих совдепов. Они наивно полагали, что политика репрессий в отношении к казачеству не связана с властью в Москве, но проводится местными большевиками. Однако, прибывшие на съезд представители центральной власти – чрезвычайный комиссар Юга России Г. Орджоникидзе и народный комиссар труда А. Шляпников повели себя нетерпимо и враждебно по отношению к казачеству. Казаки не заставили себя долго ждать. 6-го августа работа съезда была сорвана нападением на город казачьих отрядов, к которым присоединились повстанцы многих осетинских сёл и даже осетины из числа делегатов съезда. Но на помощь большевикам пришли ингуши, и взять Владикавказ казакам и осетинам не удалось.
После поражения под Владикавказом в стане казаков началось брожение. Многие станицы митинговали, решая, продолжать ли войну с большевиками или искать мира. Ряд станиц заявили о нейтралитете. Непростая обстановка сложилась в те дни на Северном Кавказе. Подобно казакам, богатый, владевший пахотными землями и покосами народ Кабарды, имевшие многочисленные стада скота и табуны лошадей карачаевцы и балкарцы, по отношению к советской власти разделились. Многие из них, в отличие от казаков, не хотели воевать против мусульман – чеченцев и ингушей. Предводитель горцев-мусульман Назир Катханов, поддерживая большевиков, сформировал 1-ую Ударную Шариатскую колонну. С другой стороны, князь Даутоков-Серебряков собрал отряд кабардинцев и поддержал восставших казаков. Страсти накалялись. Горцы и казаки, веками жившие в мире, роднившиеся между собой, заключавшие дружеские обеты, бывшие кунаками и свояками, порой и угонявшие друг у друга коней или скот, но очень редко доводившие бытовые споры до кровопролития, вдруг вступили в открытую, непримиримую, братоубийственную войну. Кровь пролилась в схватках и между самими горцами. Осетины и кабардинцы по древней своей традиции и в большинстве своём были всё ж на стороне казаков. Карачаевцы и балкарцы дрались по обе стороны в равной степени. Чеченские и ингушские аулы были на стороне красных, но как показали дальнейшие события, их союз с красными оказался недолговечен.
В течение лета-осени 1918 года Бичерахов был фактическим правителем Терека. Он был избран председателем Терского Казачье-Крестьянского Совета, а затем с образованием Временного Народного Правительства Терской республики стал его председателем. Терские казаки под началом Бичерахова и Мистулова вступили в борьбу и сражались как против терских большевиков и их союзников, так и против их врагов – горцев, коих возглавил Нажмудин Гоцинский[51].
В начале августа уже подъесаул Юрий Бутлеров был направлен офицером связи к Георгию Бичерахову. Он был свидетелем того, как в бою за станицу Грозненскую Бичехаров лично водил в атаку казаков, осетин и кабардинцев. На горячем вороном коне, в синей черкеске и белом бешмете, в лохматой белой папахе и с обнажённым клинком предводитель восставших вёл их за собой.
Разрывы снарядов, пыль и песок повисли в воздухе, свист осколков, визг пуль, дрожь земли под ногами и копытами коней. Повстанцы, атакующие станицу, залегли за плетни, попрятались за стены сараев и сеновалов, кто-то ведёт перестрелку. С крыши какого-то дома прицельно бьёт пулемёт красных. Атака, казалось, захлёбывается. Но тут появляется верховой в белой лохматой папахе, крутит гурдой и гортанными криками то на русском, то на осетинском призывает:
– Казаки, братья, за веру, за волю! Мефзымэры! Иратта, разма! (Братья! Осетины, вперед!)
И казаки, осетины, кабардинцы поднимаются во весь рост и, обнажая клинки, с криками бросаются туда, где засел враг, огрызающийся выстрелами винтовок и пулемётными очередями. Кто-то, скошенный очередью «максима» упал вниз лицом, обливаясь горячей кровью, бьющей из груди, кого-то на бегу сразила меткая пуля, но он сгоряча пробежал еще несколько шагов и словно припал на колени, а потом завалился на бок, кому-то пуля прошила правое плечо, и он, выронив винтовку со штыком, и замедляя ход, стал зажимать левой рукой рану, из которой хлестала кровь. Но большинство, разгорячённое атакой и призывом своего вождя, добежало до вражеских позиций. И тут началось!
Кубанские казаки
Окованные приклады, штыки, шашки, кинжалы – всё пошло в ход. Выстрелы почти прекратились. Даже пулемёт и орудия замолчали. Но их сменили гортанная брань и матерная ругань, срежет зубов и скепанье стали. Вот матрос ударил молодого осетина в синем бешмете штыком в бок. Но молодой терской казак – кунак осетина ссёк тому матросу правую руку по самое предплечье. Вот кабардинец заколол кинжалом под сердце пожилого бородатого солдата. Но другой солдат – помоложе, всадил кабардинцу штык между лопаток. Какой-то солдат с красной повязкой на рукаве получил удар прикладом в голову и, охнув, рухнул навзничь. А рядом с ним пал терской казак, получивший пулю в грудь навылет. Казалось, это братоубийство будет ещё более нарастать, а люди превратятся в зверей. Но тут с шашкой в руке явился всадник в синей черкеске на вороном жеребце и во весь голос заорал:
– Комиссары предали! Красные бегут!
А красные солдаты и матросы, услыхав это, словно очнулись и стали быстро отступать, оставляя место схватки. Их почти никто не преследовал. Через пять минут бой прекратился полностью. Победители стали оказывать помощь раненым, порой перевязывая и своих, и чужих. А ещё через пять минут кто-то вспомнил, как Бичехаров, прокричал, что красные отступают, а комиссары предали, и все вдруг дружно захохотали. И этот истерический и полубезумный хохот сотрясал людей ещё четверть часа.
За хорошо укреплённую станицу Боргустанскую, казаки и осетины дрались с ещё большим ожесточением. Тут штыковые и рукопашные случались ещё чаще, так как патронов у повстанцев становилось всё меньше. Патронный и снарядный голод сковывал манёвренность повстанческих отрядов.
И таких схваток было немало. Бутлеров постоянно курсировал между отрядом Шкуро и соединениями повстанцев. Обо всём он подробно докладывал казачьему полковнику. А тот отправлял Бичехарову с подъесаулом важные сведения, повозки с патронами и снарядами. Но силы оказались неравны. В ходе боев восставший Терек со всех сторон был окружён частями Красной армии. К ним примкнули союзники – горцы и так называемые «интернационалисты», включая, 1-й отдельный Китайский отряд чекистов. Китайцы в карательных действиях отличались особой жестокостью. От них пощады не было ни раненым, ни пленным, ни мирному населению, поддержавшему восставших. Тяжёлые бои развернулись за станицу Грозненскую, которую большую часть времени удерживали за собой большевики, и за станицу Боргустанскую, которую в ходе кровопролитных боёв защищали казаки.
Тем временем в августе 1918-го года полковник Шкуро с двумя смешанными сотнями хопёрцев и терцев отправился в Баталпашинский отдел набирать новую партизанскую бригаду, так как еще не все станицы восстали против советской власти. Недовольство этой властью нарастало. Казачий полковник смог поднять на борьбу с большевистскими советами ещё несколько тысяч казаков.
12-го сентября в Моздоке был созван чрезвычайный Казачье-Крестьянский съезд, призвавший «поднять оружие против изменников». Таковыми считались узурпировавшие власть на Тереке Орджоникидзе и его сторонники – большевики. Однако, в отношении к советской власти и к социалистическому государственному строю в РСФСР и в Баку Казачье-Крестьянский совет был настроен лояльно. Мало того, он запросил у Бакинского совета военной помощи против Орджоникидзе. Но это были последние, наивные, несбывшиеся надежды и призывы.
Поздней осенью 1918-го года восстание всё же с трудом было подавлено большевиками. В станице Прохладной 7-го ноября 1918-го года, не желая принять позорную сдачу в плен, застрелился Эльмурза Мистулов. Через день 9-го ноября станица была взята большевиками. Однако, отряду казаков в 2 тысячи сабель под командованием генерала Колесникова и отважного Бичерахова удалось прорваться на восток, на Червленную и далее на Порт-Петровск. Другая группа войск числом 4 тысячи бойцов во главе с полковниками Кибировым, Серебряковым и Агоевым с боями отступила через горы на запад в район Баталпашинска, где присоединилась к Добровольческой армии Деникина. В ходе боёв и репрессий на казачье население Терека, включая женщин, стариков и детей пали тяжкие испытания и утраты. Вместе с повстанцами, оставляя родные станицы, спасаясь от мести большевиков и китайских карателей, отступали тысячи мирных жителей.
Именно в это же время Таманская красная армия численностью 27 тысяч штыков, 3 с половиной тысячи сабель при 15 орудиях отступала с боями с Таманского полуострова вдоль побережья Черного моря на Новороссийск и Туапсе. Далее красные таманцы прорывались к своим через Кавказский хребет на северо-восток[52]. Вместе с Таманской армией шли колонны беженцев – мирного населения численностью около 10 тысяч человек. И всё это отступление также сопровождалось жуткими трагедиями и утратами.
Древние противоречия и обиды между казаками и иногородними, между населением долин и горцами, между православными и мусульманами, споры, давно утратившие силу и, казалось, ушедшие в небытие, вдруг возродились и обрели новую силу. Над Северным Кавказом заполыхало пожарище кровавой Гражданской войны – трагедии более страшной, чем Германская война, так как в этой братоубийственной войне не щадили не только противника, но и мирное население.
Всё это своими глазами видел и по-своему переживал молодой подъесаул Бутлеров. Неразрешаемые, чудовищные в своей неприглядности и жути вопросы и проблемы вставали и возникали в его уме и душе. Ранее, казалось, единый и понятный ему родной русский народ и другие народы России, за которые он дрался на Германском фронте и готов был отдать жизнь, вдруг неожиданно, почти на ровном месте перессорились внутри самих себя и передрались насмерть.
– И для чего нужны были эти великие жертвы Германской войны? Для чего эти сотни тысяч жизней сильных людей, готовых умирать за Родину, загубленных на полях сражений? Для того ль, чтоб в страшной братоубийственной мясорубке перебить ещё в несколько раз больше? – спрашивал сам себя ротмистр.
И, хватаясь за голову, понимая, что неспособен ответить на эти страшные вопросы, он наливал себе стакан самогона и пил. Самогон лишь на время притуплял эту душевную и умственную боль. Но она возвращалась снова и снова, особенно после каждого кровопролитного боя. Бутлеров не мог силой или волевым решением изменить ход своей жизни. Но он в душе просил Бога лишь о том, чтобы тот, как-то остановил безумную череду этих страшных и трагических событий. Порой же Юрию казалось, что он интуитивно ищет смерти и эта мысль пугала и останавливала его, не давая принять крайнее решение.
Тем временем 9-го ноября 1918-го года Шкуро был назначен начальником Кавказской конной (с ноября – 1-й Кавказской казачьей) дивизии, развёрнутой на основе Кубанской Партизанской отдельной бригады. В ноябре того же года он участвовал в деятельности Кубанской рады. Полковник придерживался великодержавных взглядов и был настроен против сепаратистов-самостийцев, выступающих за автономию Кубани.
За боевые отличия 30-го ноября 1918-го года Андрей Григорьевич Шкуро был произведён в генерал-майоры. В декабре новый генерал был награждён Кубанской радой крестом Спасения Кубани 1-й степени. В конце 1918-го – начале 1919-го годов по ходатайству станиц Кардоникской, Беломечетинской Бекешевской Баталпашинского отдела и Николаевской Лабинского отдела Шкуро был утверждён в звании «почётного старика» этих станиц.
В конце 1918-го – начале 1919-го годов казачий генерал участвовал в боях на Кавказе. Его войска осенью 1918-го года наконец заняли станицу Баталпашинскую, 29-го декабря 1918-го года – Ессентуки, 5-го января 1919-го года Шкуро взял Кисловодск.
Набрав в Кисловодске специалистов и техники, он организовал в Баталпашинске производство снарядов, патронов, сукна, кожаных сапог, бурок и полушубков для Белой армии. В Зеленчуке по его же приказу началось строительство лесопильного завода для восстановления разрушенных станиц. Позже его войска вынуждены были отступить из Кисловодска, им удалось вывезти многих представителей дворянства. В их числе: князей Голицыных, Волконских, Оболенских, графов Воронцовых-Дашковых, Бенкендорфа, Мусина-Пушкина, промышленников: Нобеля, Гукасова, Манташева, Рябушинского, спасавшихся от красных на известном кавказском курорте.
На Кубани Шкуро сформировал новый отряд. Яков Александрович Слащёв[53], служивший в то время начальником штаба у Шкуро, впоследствии описал эти события, отметив, что советская власть закрыла базары и стала отбирать излишки продуктов. И тогда совершилось «чудо», так как «идея Отечества, не находившая до этого отклика в массах, вдруг стала понятна… настолько, что организации отрядов не приходилось уже агитировать, а станицы сами присылали за офицерами и выступали „конно, людно и оружно“».
Среди добровольцев, вливавшихся в ряды Добрармии, было много молодёжи. Подъесаул Бутлеров, приставленный к делу организации новых соединений, теперь все силы полагал на то, чтобы обучить новобранцев, добиться боевого слаживания и установления единоначалия над отдельными отрядами. Он с головой ушёл в дело, что значительно отвлекало его от неразрешимых проблем. Теперь молодой подъесаул вошёл в непосредственное подчинение генерала Слащёва, выполняя его распоряжения и часто советуясь с ним. Тот заметил талантливого, молодого и опытного офицера и между ними завязались добрые, деловые, почти дружеские отношения.
Так в течение месяца Шкуро сумел организовать и вооружить в Баталпашинском отделе ещё одно соединение численностью около 5 тысяч штыков и сабель.
В трудах и в кровавых боях прошёл и завершился 1918-й год. На большей части Северного Кавказа всё же преобладала Добрармия и союзные ей силы. Положение красных было более шатким и неустойчивым. В феврале 1919-го года Шкуро вступил в командование группой войск 1-го армейского корпуса Кавказской Добровольческой армии (по сути Конного корпуса).
Ранней весной соединение генерала Шкуро, срочно перебрасывали на Дон. В начале марта Донское казачество восстало против советов в Верхнедонском округе. Центром восстания стала станица Вёшенская. Силы восставших превышали более 30 тысяч сабель и штыков, но у них было мало боеприпасов и артиллерии. Красные обложили восставшие станицы и стали быстро стягивать кольцо окружения. Казаки отчаянно сопротивлялись. Вступив на земли Всевеликого Войска Донского, кубанцы и терцы оказали большую поддержку донцам, оттянув от восставших станиц значительные силы Красной армии.
В одной из первых схваток на Дону казачий генерал 1-го армейского корпуса Кавказской Добровольческой армии предварительным отступлением и обманным манёвром отрезал обозы одной из дивизий Красной армии. Утром силы Шкуро в конном строю обрушились на красных. Три стрелковых полка РККА сложили оружие. Шкуро сдались пять тысяч человек. Многие из них потом добровольно влились в состав Добрармии.
В ночь на 7-е апреля Добровольческая армия подошла к Горловке. Один из стрелковых корпусов Белой армии сковал силы Махно вдоль железной дороги Рутченково – Ясиноватая – Скотоватая. В этот момент конный корпус Шкуро ударил со стороны станции Доля вдоль железной дороги, что вела в Мариуполь. Тут же генерал приказал немедленно взорвать железнодорожные мосты к северу от города, чтобы блокировать красных и не дать им возможность получить подкрепления. В том ночном бою подъесаул Бутлеров повёл за собой один из отрядов пластунов и спешенных казаков на штурм бронепоездов, защищавших городскую железнодорожную станцию. Атака была отчаянной и стремительной. Красные знали, что силы Добрармии сосредоточены недалеко, но точное местоположение белых было им неизвестно. От шквала пулемётного огня «максимов» атакующих спасла тёмная южная ночь. С бронепоездов били орудия, выплёвывая смертельные горячие очереди, рокотали пулемёты. Окрестности, покрытые чёрной, ночной вуалью, озарялись вспышками выстрелов и разрывами снарядов, прочерчивались трассами очередей. Но, Слава Богу, красные били наугад в разных направлениях, скорей для успокоения. Потому их огонь нанёс небольшой урон колоннам штурмующих. Казаки подобрались к противнику вплотную, а следом по сигналу полезли на орудийные платформы и бронированные вагоны. И вновь закипела рукопашная сеча. Личный состав красных бронепоездов, чаще всего набранный из матросов, железнодорожных рабочих и добровольцев солдат-большевиков был крепко спаян, дрался увереннее и жестче, чем солдаты стрелковых полков, набранные из мобилизованных крестьян. Но в рукопашной схватке и они уступали казакам и горцам из состава конного корпуса Шкуро. В почти кромешной темноте, словно в преисподней, раздались громкие: лязг железа, матерная ругань, стоны, проклятия. В том ночном бою неожиданный штурм сделал своё дело. И через полчаса горячего боя казаки захватили два бронепоезда. Ещё час раненых и попрятавшихся по вагонам, отстреливающихся красных добивали без жалости. Этих было приказано живыми не брать. Но казакам и без приказа было всё ясно. К утру подъесаул Бутлеров отёр какой-то чужой, рваной гимнастёркой пот с лица, а со своей серой черкески вражескую кровь. Затем дрожащей рукой принял кружку горилки, поданную ему вестовым казаком-кубанцем, перекрестился и выпил её до дна, занюхав и утёршись рукавом.
9-го апреля Добровольческая армия захватила Юзово, Авдеевку, Благодатное и Анадоль, развернув свои силы и закрепившись севернее Волновахи. Это был значительный успех белых. При взятии станицы Иловайской, в плен к Шкуро сдались почти полторы тысячи красноармейцев. Всё это были мобилизованные крестьяне южных и чернозёмных губерний. Затем генерал-майор наголову разбил конную группу Махно. За эти успехи генерал Юзефович представил 32-летнего Шкуро к произведению в чин генерал-лейтенанта. В след за этим казачий генерал-лейтенант был назначен командующим конным корпусом, состоящим из двух дивизий. Весной – летом 1919-го года корпус Шкуро участвовал в боях в Новороссии, за Екатеринослав, Харьков.
Именно Харьков стал местом русской боевой славы. Ко второй половине июня 1919-го года основные силы Добровольческой армии (большая часть сил 1-го армейского и 3-го Кубанского конного корпусов – 6 пехотных и конных дивизий) под командованием генерала Май-Маевского вплотную приблизились к Харькову, контролируемому Красной армией, и начали готовиться к штурму. Основное наступление на город планировало силами 1-го Армейского корпуса генерала Кутепова с юга и юго-востока. 20-го июня началось концентрическое наступление на Харьков, со стороны Волчанска, Чугуева, Змиёва и Лозовой.
Существенную роль во взятии Харькова белыми сыграл рейд Терской дивизии генерал-майора Сергея Топоркова по тылам Красной Армии. Безостановочно наступая и тесня перед собою части 13-й и 8-й армий РККА, Терская дивизия 15-го июня взяла Купянск, и затем, обойдя Харьков с севера и северо-запада, отрезала сообщения харьковской группы РККА с Ворожбой и Брянском. Терцы уничтожили несколько эшелонов с подкреплениями, захватили в плен большую группу пленных и нескольких комиссаров.
С 20-го июня на подступах к городу завязались бои у железнодорожной станции Лосево, а затем в районе Паровозостроительного завода. В это же время силы красных заняли оборону у станции Основа. Несколько атак Добрармии на станцию оказались отбиты. Большие потери понёс сводно-стрелковый полк Добровольческой армии. К 21-му июня Терская дивизия вышла на Белгородское шоссе и неожиданно попыталась атаковать Харьков с севера. Но под натиском броневиков РККА терцы отступили на север, потеряв часть артиллерии и обозного имущества. Затем дивизия отошла от шоссе восточнее и выпустила из города значительные силы Красной армии, которые отступали в сторону Белгорода. Приказа удерживать красных в городе не поступало.
Решающую роль в прорыве обороны Харькова сыграли Дроздовские части 1-го Армейского корпуса под командованием полковника Туркула, переброшенные под Харьков по железной дороге из района Изюма и Балаклеи. Высадившись 23-го июня из вагонов за несколько вёрст до узловой станции Основа, дроздовцы 24-го июня с утра атаковали позиции красных, опрокинули их, и преследуя отступающих по железнодорожной ветке до станции Харьков-Левада, перешли реку Харьков по деревянному мосту у харьковской электростанции. Перейдя мост, бойцы Добрармии вошли в центральную часть города по улице Кузнечной. Сопротивление дроздовцам на центральных улицах города оказал броневик красных «Товарищ Артём». Однако вскоре он вышел из строя по техническим причинам. Экипаж бронемашины, состоявший из 4-х матросов, оставил броню и попытался скрыться. Но дроздовцы разоружили матросов и тут же в присутствии народа расстреляли их на Николаевской площади у стены Харьковской городской думы. Харьковчане так настрадались от советской власти и произвола большевиков, что полностью поддержали дроздовцев.
Принявший 25-го июня командование красными частями гарнизона, Александр Пархоменко с отборным отрядом харьковских большевиков, курсантов и моряков в ходе контратаки овладел привокзальным районом города. Это была последняя попытка красных спасти положение. Отряд Пархоменко был окружён. Основные силы Добровольческой армии вступали в город уже утром 25-го июня по пути, проложенному дроздовцами, и высадились на Южном вокзале. После короткой стычки они захватили бронепоезда и бронеплощадки, оставленные красными.
Войска Добрармии следовали по улице Екатеринославской парадным маршем в сторону центра города. Возглавлял парадный строй командир дроздовцев генерал Витковский. Дроздовцы идут: загорелые, исхудавшие, усатые; чёткий, печатный шаг, стройные ряды бойцов, фуражки с малиновым верхом, где-то чёрные, где-то выцветшие гимнастёрки, стройные линии винтовок и штыков, блистающих на солнце. Всё – люди, готовые умереть за Россию. Фотографы того времени донесли до потомков память о тех событиях. Ими был отснят Белозерский полк Белой армии, входивший в город. Во главе шёл командир полка полковник Штейфон. Подъесаул Бутлеров хорошо запомнил этот день 25-го июня, так как сам был в том парадном строю. Кубанские и терские соединения входили в город вслед за дроздовцами. На Екатеринославскую высыпали тысячи горожан. Все кричали «Ура!», бросали шапки и шляпы в воздух, рукоплескали войскам. Девушки и женщины в белых блузах, синих передниках и красных юбках с букетами роз и ромашек встречали колонны бойцов-освободителей.
Терцы и кубанцы ехали верхом. Казаки щурились от солнца, улыбались, заткнув ногайки за пояса, поправляя лохматые папахи, подкручивая усы и оглаживая бороды, приветственно махали девушкам руками. Кони цокали подковами о мощёную камнем мостовую, бряцали дедовские шашки, кинжалы, правленые серебром, под ветерком развивались флажки на высоких пиках, подрагивали винтовки за правым плечом. Тем временем отряд Пархоменко к ночи опять завязал бой. Прорвав кольцо окружения к утру 26-го июня, Пархоменко оставил город.
Белая Добрармия отбила русский Харьков у красной Украины. А бойцов Добрармии засыпали цветам, встречали овациями, угощали всем, чем могли. До поздней ночи на улицах толпился народ. Обсуждали события, пили за здоровье освободителей, играли гармошки, гитары и скрипки, люди пели и танцевали. В экстренном выпуске харьковской газеты «Новая Россия» от 25 июня 1919 года сообщалось о тех событиях:
«К 9 часам центр города был уже занят войсками Добровольческой Армии. Дальнейшему их продвижению было оказано сопротивление большевиками, засевшими на Холодной горе, где ими были установлены орудия и скрыты в зелени горы пулемёты. После недолгой перестрелки добровольцы орудийным огнём заставили замолчать батареи красноармейцев и шаг за шагом под пулемётным и ружейным огнём очистили гору от последних отрядов большевиков. Остатки красной армии отступили по Григоровскому шоссе, так как все железнодорожные пути были перерезаны ещё утром. Этим объясняется и поспешность, с которой запоздавшие комиссары покидали днём в автомобилях Харьков. Население города оказало вступившим войскам самый радушный приём».
В результате Харьковской операции Добровольческая Армия уничтожила сильный узел сопротивления РККА на пути к Москве[54]. Белым достались огромные трофеи: бронеавтомобили, бронепоезда, пулемёты, амуницию и боеприпасы. Добрармия овладела важным промышленным центром. Таким образом ВСЮР захватили не только важный в стратегическом отношении город, но также пополнили свои ресурсы и получили возможность использовать промышленный потенциал Харькова. 2-го июля 1919-го года, учитывая взаимодействие частей 3-го Кубанского конного корпуса с британскими войсками, король Георг V наградил генерала Андрея Шкуро орденом Бани. А уже 3-го июля Деникин, посетив Харьков, провозгласил свою Московскую директиву и начался Поход на Москву. Город стал местом размещения командующего Добрармией – генерала Май-Маевского.
В конце лета 1919-го года в ресторане лучшей гостиницы Харькова «Метрополь», напротив которой находилась штаб-квартира Добрармии, Шкуро вместе с командующим Май-Маевским устроил банкет по случаю присвоения ему звания генерал-лейтенанта. Звучали здравицы, лилось шампанское, затем вино и водка. В изобилии было и закусок. После здравиц и поздравлений вышел пианист в чёрном фраке, поклонился публике, выпил поднесённый ему от генеральского стола бокал шампанского, и в банкетном зале зазвучало фортепьяно. Тут из-за кулис вышла стройная, обаятельная дама с круглым приятным лицом и курносым носиком и под аккомпанемент запела. Это была Надежда Плевицкая – известная исполнительница народных песен и романсов, прозванная в своё время государем Николаем II «курским соловьём». Бархатным мелодичным голосом она спела: «За царя, за Русь святую», что вызвало бравурные и долгие аплодисменты. Затем исполнила «Чайку», «Однозвучно гремит колокольчик», что также порадовало слух уже хорошо подогретой кампании. Пела и ещё что-то в том же репертуаре. Празднование продолжалось. Офицеры стали закуривать. И тут заиграл небольшой оркестр: три скрипки, контрабас, виолончель и два саксофона. Зазвучала плавная танцевальная мелодия. Кавалеры стали приглашать дам.
На том банкете подъесаул и познакомился со своей будущей женой. Он заметил эту молодую, красивую даму, сидевшую за одним из боковых столов. Она мало общалась с подругами и молча, слегка омочив губы, маленькими глотками отпивала шампанское из бокала. Её пышные русые волосы были заплетены в косы, красиво уложенные на голове. Маленькая шляпка ловко уместилась, между кос. Но более всего подъесаула подкупило небольшое пенсне, сквозь стёкла которых на окружающих смотрели внимательные и умные синие глаза. Он встал из-за стола и пригласил её к танцу. Она не отказала и с удовольствием пошла с ним под руку.
Устав танцевать они присели у её стола и пили холодное шампанское. Меду ними завязался непринуждённый разговор. Её звали Натальей. Она окончила высшие женские курсы в Киеве в 1914 году по физико-математическому отделению. Ее отец служил в Телеграфной конторе Харькова и сделал протеже дочери, устроив её техническим инспектором (инженером) в той же конторе и на Телефонной станции. Наталья увлечённо и непринуждённо рассказывала ему о себе, с интересом расспрашивала Юрия о его службе. К концу вечера Бутлеров понял, что не может и не хочет расставаться с этой умной, красивой и приветливой женщиной. Провожая её домой, он, перед входом в парадный подъезд её дома, неожиданно склонился, поцеловал ей руку, а затем столь же стремительно и неожиданно приник к её устам. Она не сопротивлялась и отвечала ему взаимностью.
Через две недели он повёл её под венец.
Во время Московского похода Донской конный корпус Мамонтова получил приказ занять Воронеж. 17-го сентября 1919-го года казаки неожиданно прорвали линию фронта и успешно выполнили приказ, взяв около 13-ти тысяч пленных и много вооружения. Донцы пошли в глубокий рейд по тылам красных. Командование Красной армии в короткий срок сформировало ударную группировку войск, которым была поставлена задача взять Воронеж и разгромить правофланговые соединения самых боеспособных частей армии Деникина с последующим наступлением на Курск в тыл главных сил Добровольческой армии. В октябре красные начали масштабное наступление на Воронеж на нескольких участках фронта. В состав этой группы РККА входили: самые боеспособные 4-я и 6-я конные дивизии Конного корпуса Семёна Будённого с подчинёнными ему конной группой Филиппова и 56-й кавалерийской бригадой, 42-я стрелковая дивизия и 13-я кавалерийская бригада 13-й армии. Вспомогательная роль была возложена в данной операции на 12-ю стрелковую дивизию 8-й армии. В целом в ударной группе было 12 тысяч штыков, 8,4 тысячи сабель, 94 орудия, 351 пулемёт.
Ей противостояли: 3-й Кубанский генерала Шкуро, переброшенный под Воронеж, 4-й Донской генерала Мамонтова, а также приданные им конный корпус Добровольческой армии и 3-й конный корпус Донской армии (Всего: 5,3 тыс. штыков, 10,2 тыс. сабель, 60 орудий, 337 пулемётов, 6 броневиков, 3 танка).
Главный удар красных в направлении Воронеж – Касторная наносил 1-й Конный корпус Будённого (7600 сабель, 147 пулемётов, 21 орудие). Непосредственная задача, поставленная корпусу командованием, заключалась в том, чтобы встречным боем разгромить 4-й Донской и 3-й Кубанский корпуса противника в районе Воронежа и создать условия для выхода 8-й армии к реке Дон.
Кульминация сражения пришлась на 19-е октября, когда корпуса Шкуро и Мамонтова, усиленные пехотой (9500 сабель, 2000 штыков, 42 орудия, 235 пулемётов), силами двенадцати конных полков нанесли удар на стыке 4-й и 6-й кав. дивизий в направлении на Хреновое. Мало, кто из командования белых в тот момент знал, что ком. кор. Будённый, стремясь ослабить наступление корпусов Мамонтова и Шкуро, бросил навстречу им, приданные ему части новобранцев 12-й стрелковой дивизии (8-й армии). В завязавшемся сражении, когда части корпуса генерала Шкуро вступили с ними в лобовое столкновение и уже, казалось, отбросили 12-ю дивизию, Будённый ввел в бой еще свежую 4-ю кав. дивизию своего корпуса. Эта дивизия неожиданно атаковала в левый фланг, наступающие части корпуса Шкуро. Кубанская конница не выдержала удара превосходящего числом противника и в ходе кровавой схватки отошла на несколько верст западнее.
Подъесаул Бутлеров участвовал в обходном маневре кубанцами высот, на которых закрепились стрелковые цепи красных. Совершенно неожиданно для казаков после трехверстного галопа, с холмов на них покатилась лава красной конницы, преследующей кубанский полк, что еще двадцать-двадцать пять минут назад сам успешно атаковал и захватил высоты, выбив оттуда батальоны 12-й стрелковой дивизии.
Кубанские казаки
Под обстрелом кубанцы потеряли уже полторы сотни сабель. Две тачанки с пулеметами поливали их с высоты. Красных вдвое больше. И вот уж красная конница мнёт и давит кубанцев.
– Надо спасать казаков! – мелькает в голове Бутлерова.
И тут какой-то есаул кричит в силу всей глотки:
– Со-отня! В отры-ыв! За-а мной! – указывая направление гурдой…
Кубанские и терские сотни гонят коней на запад.
Стремясь сравнять положение, а затем взять инициативу в свои руки, генералы Мамонтов и Шкуро ввели в бой передовые части Донского корпуса, направив их удар в левый фланг 4-й кав. дивизии корпуса Будённого. Но красный ком. кор, предугадав маневр белого командования, ввел в бой самые боеспособные части – 6-ю кав. дивизию корпуса и бросил ее навстречу донцам.
Ох уж эта 6-я кавалерийская дивизия! Прославленная, лихая, полу-разбойничья, полупартизанская, набранная из беднейших казаков и иногородних юга России в корпус Будённого. По всей удали и ловкости – те ж казаки, но лишенные звания казачьего сословия и всех его привилегий, и, потому, еще страшнее и злее самих казаков! Сам Семен Михайлович Будённый из них. Из того ж южнорусского теста, из того ж южнорусского плебса. Голь и рвань, «гулящие люди», «голытьба», «голутва» казачья – так назывались они в XVII «бунташном» веке. Но, именно с такими «голутвенными» казаками Степан Разин сначала бил и грабил купеческие караваны на Волге, а потом разорял Персидские города по берегам Каспия. Освобождал атаман из «магометанского плена» десятки тысяч русских «полоняников», татарами и ногайцами захваченных, уведенных, и проданных в рабство к персам. А ведь не смогли сделать того ни русские дворяне, ни бояре, ни даже сам «Великий государь Всеа Великая и Малая и Белая России самодержец» Алексей Михайлович. А ныне-то многие из «голытьбы» да «иногородних» прошли германскую войну, да все большей частью в кавалерии.
В той жуткой сече подъесаул Бутлеров получил хорошую возможность познакомиться с бойцами этой лихой красной дивизии. Много казаков полегло в схватке с ними! Эта красная голытьба стала вскоре ядром Первой Красной Конной Армии.
Тем временем отброшенная на запад, кубанская конница к полудню вернулась в исходное положение. Красные, казалось, перешли к обороне. Генерал Шкуро перегруппировал конные части своего корпуса для нового удара. Но Будённый оказался хитрее. Части 4-й кавалерийской дивизии, незаметно по одной из балок были переброшены верст на шесть юго-западнее. Обойдя 3-й Кубанский корпус, они вышли ему во фланг и тыл. Туда же красный ком. кор. направил, подчинённую ему, конную группу Филиппова.
Два полка кубанцев идут аллюром и разворачиваются лавой (более тысячи сабель). Левее кубанцев в полуверсте беглый огонь ведут две батареи белых. И вовремя! Клубится пороховой дым. Из балки к подъему на высоту вышло до двух эскадронов конницы. Красные знамена развеваются над ними. Воздух и земля дрожат от раскатов орудийных залпов. Пороховой дым застилает все вокруг. Но легкий ветерок развеивает его. Лава красных, разгоняя коней, несется вверх по склону.
– Их тут немногим менее двух тысяч сабель! Четыре полка! – оценивает ситуацию Бутлеров и выпрастывает шашку из ножен.
Из левады открывают огонь казачьи пулеметы, сметая десятки верховых, но лава красных безостановочно катится навстречу врагу. Кубанская конница встречает красных хлестким ружейным залпом, а затем сабельным ударом. Над степными высотами и логами несется:
– Ур-аа! Аа! Даё-ошь-шь!
Топот копыт, лошадиное ржание, звон клинков, ружейные выстрелы, крики сраженных. Кубанская конница, лишь частично отразив и ослабив удар красных, откатилась на юго-запад, перегруппировала свои силы и начала маневрировать. Но силы были явно неравны. Красные подтягивали все новые свежие части и вводили их в сражение. Конные полки Донского корпуса Мамонтова также маневрировали, и, пытаясь найти слабое место в плотном, смыкающемся полукольце частей Красной армии, наносили им короткие, но ощутимые удары. Но тщетно. Бой шёл до глубокой ночи 19-го октября. Будённый, заняв Монастырщину и Острожку, подошел к Воронежу.
Несколько дней сражение еще продолжалось у восточных окраин города. Гулко громыхали броней и били из орудий бронепоезда, заливались и рокотали пулеметы. 20-го октября Конный корпус красных вновь перешел в наступление, но белые за ночь организовали умелое сопротивление и красные были отбиты. Подошедшие на помощь Будённому, части 12-й дивизии повели наступление на Масловку и далее на запад к реке Воронеж. Тогда белые, предвидя окружение, провели маневр и отвели часть войск за реку Дон перед фронтом 15-й и 16-й дивизий Красной армии. Наконец 23-го октября Конный корпус Будённого во взаимодействии с 12-й и 15-й стрелковыми дивизиями 8-й армии начал наступление на Воронеж и после ожесточённых боев 24-го октября ворвался в город. Однако корпуса Мамонтова и Шкуро умело вырвались из намечавшегося окружения под Воронежем и вывели с собой всю артиллерию и материальную часть.
А что же корпус Будённого? Заняв Воронеж и отбросив корпуса Шкуро и Мамонтова западнее Дона, несмотря на огромный моральный подъем, царивший в частях, Буденный всё же не достиг главного: оба корпуса белых понесли тяжелые потери, получили ощутимый удар, но не были разбиты. Продвижение красной конницы приостановилось, она перешла с галопа на рысь, а следом «поползла», затопталась на месте. 29-го октября 4-я и 6-я дивизии корпуса с трудом отбросили белых к Землянску, выйдя на фронт Павловск – станция Латная. Здесь решался вопрос о дальнейшем направлении движения красной конницы. А 31-го октября Конный корпус Будённого был усилен 11-й кавалерийской дивизией из резерва фронта. Так Буденный получил еще 600 штыков, 6300 сабель, 222 пулемёта, 26 орудий.
В конце октября 11-я кавалерийская дивизия подходила к Задонску, а 1-го ноября ком. кор. отдал приказ, которым эта дивизия 2-го ноября должна была занять позиции за правым флангом корпуса у Переловки. И тогда же 1-го ноября правофланговая 4-я дивизия Конного корпуса красных вновь перешла в наступление и овладела Землянском. Белые отошли на юго-запад, но на другой день 2-го ноября шестью конными полками повели контрнаступление в районе Старой и Нижней Ведуги. Совершив маневр, Будённый отбил наступление и к вечеру вышел в указанный район. Командование телеграфировало ему, приказывая выйти на Касторную. По данным разведывательных сводок красных, перед фронтом корпуса Будённого действовали 33 конных и 21 стрелковый полк белых. Они стремились удержать этот важный железнодорожный узел. Битва продолжалось, ибо казаки, сражаясь у берегов Тихого Дона, вновь воспарили духом. В ночь на 5-е ноября красный ком. корпуса отдал приказ № 261 об овладении Касторной.
Оперативные сведения за 5-е, 6-е и 7-е ноября отмечают упорные бои, которые Конный корпус Будённого вёл с белыми за овладение Касторной. Сопротивление противника носило крайне упорный характер, ибо белые отлично понимали, что потеря Касторной и движение Будённого на юг от этого узла грозили самыми тяжелыми для них последствиями. Поэтому в район Касторной были переброшены Кубанская пешая (пластунская) дивизия, 5 бронепоездов и даже 2 танка. Части эти вели бои к югу от Касторной, стремясь нанести удар в левый фланг корпуса Будённого. Район самой Касторной активно оборонялся Терской пластунской дивизией, которая дралась насмерть и несколько раз переходила в контратаки, отбивая красных. Погода и состояние дорог лишали конницу возможности широкого маневра. Белые, имея здесь значительные стрелковые и пехотные части, упорно оборонялись, а по мере возможности наносили короткие удары своими конными полками.
Поздним вечером 6-го ноября на предполагаемом направлении главного удара кубанцы установили и замаскировали 8 пулеметных гнезд. Рано утром, как только расцвело, кубанская конница численностью более полутора тысяч сабель была брошена на левый фланг выдвинувшихся батальонов 42-й стрелковой дивизии. Разведка красных прозевала. Казачья лава выкатилась из лога неожиданно, опрокинула арьергард, расстроила боевые порядки двигавшейся колонны красных. Началось беспорядочное отступление частей 42-й дивизии, которые несли большие потери. Казаки нещадно секли и крошили пешие стрелковые батальоны. Но на помощь отступавшим пришла 13-я кав. бригада. Вновь в холодной, припорошенной снегом степи, завязалась кровавая и горячая сабельная схватка.
13-я кав. бригада красных ударила в правый фланг, наступавшей кубанской коннице. Казаки недолго сопротивлялись, рассыпались и стали быстро откатываться назад. Кто бы ведал, сколько раз пришлось отступать и маневрировать казакам за эти дни! Топот лошадиных копыт, выстрелы, свист! Двести,… сто пятьдесят,… сто метров до замаскированных пулеметных гнезд. Казаки оторвались от красной кав. бригады метров на пятьдесят-шестьдесят. И тут ударили, зарокотал пулеметы. Кинжальным огнем просекло, прошило ряды красной кавалерии. Верховые с шашками и пиками, лошади кувыркались, падали с налета в грязный снег. Рои пуль веером поднимали, взрывали комья мерзлой земли и льда. Пулеметный смерч подсек лаву красных, уложив на землю до двухсот пятидесяти сабель. Красное знамя пало рядом со сраженным знаменосцем. Напор кав. бригады ослабел. Верховые стали поворачивать коней. Началось отступление. Пулеметчики били уже прицельно по небольшим группам и отдельным кавалеристам. Красные, пригибаясь к холкам коней, укрываясь за лошадьми, рассеивались в разные стороны. И казалось, сейчас прозвучит команда контратаковать, казаки вновь ринуться на восток, добивать врага, доделывать то, что не доделали пулеметы. Но не тут-то было…
Из-за ближайшего холма справа во фланг кубанской коннице выкатилось несколько сотен верховых под красным полотнищем. Развернуть пулеметы было несложно, но красные были совсем рядом – метрах в двухстах. Пулеметным огнем можно было побить своих. Недолго думая, казаки ринулись на противника, и вновь завязалась сабельная сеча. Первые ряды красных были смяты. Но силы их прибывали, напор усилился. Посеченные шашками, сбитые пулями, казаки валились с коней. Офицеры кубанского корпуса поняли, что имеют дело уже не только с кав. бригадой, но со свежими частями Конного корпуса Будённого, вступившими в бой. На помощь кубанцам пришло два полка Донского корпуса. Открыв ружейный огонь и приняв участие в рукопашной, они, казалось, уравновесили положение. Но последовал приказ отступать.
Не так-то просто было сломать казаков. Уже 7-го ноября казачьи корпуса Шкуро и Мамонтова вновь попытались сровнять шансы. Они атаковали части 42-й стрелковой дивизии и 13-й кав. бригады 13-й армии, а также те части Конного корпуса Будённого, что наиболее продвинулись на запад и вели бои в 20–25 верстах севернее Касторной.
Положение колебалось как на чашах весов. Инициатива переходила из рук в руки. 8-го – 10-го ноября части Красной армии вышли к участку железной дороги Касторная – Старый Оскол. Но с рассветом 10-го ноября Кубанский и Донской корпуса повели атаку с юга на железную дорогу Касторная-Воронеж. А Будённый был вездесущ. Он растянул полки своего корпуса широким фронтом восточнее и северо-восточнее Касторной. Его части опрокинули казаков и превосходящими силами преследовали их до станции Суковкино (20 верст южнее). Тогда перешли в контрнаступление пластунские части Терской дивизии севернее Касторной. Это вынудило красных оставить Суковкино и принять меры к тому, чтобы не дать противнику продвинуться вдоль железной дороги на восток.
К 11-му ноября определенно выяснилась бесплодность всех попыток корпуса Будённого, ибо соотношение сил было далеко не в его пользу. Три конных дивизии корпуса красных имели против себя две пехотных, два конных корпуса и танки белых. А поскольку плохая погода продолжала сковывать маневры войск, постольку обстоятельства властно требовали содействия Будённому фланговых частей 13-й и 8-й армий.
На 13-го ноября Будённый отдал приказ по корпусу за № 164, в котором ставилась задача перенести центр тяжести действий на левый фланг (южнее), и собрать здесь в кулак (ударную группу) две свои дивизии – 4-ю и 6-ю. Им ставилась задача разбить противника и выдвинуться в район Раздельная – Бычок – Анисовская. 11-й кав. дивизии Будённый приказывал образовать заслон на фронте Архангельское – Орехово. С переходом же ударной группы в наступление, следовало ударить на Касторную и овладеть ею. В приказе подчеркивалась общая установка операции – открытие пути в Новороссию и на Украину.
Ночь на 13-е ноября прошла спокойно. С рассветом же части Конного корпуса Будённого двинулись вперед. Конница была на марше, когда вдруг в полдень начался обильный снегопад, а потом подул северный ветер, да как разгулялась лихая метель.
Туго стало в голой степи. Степь – ни степь, а ледяная, белая пустыня. Ветры воют жутко, а может то поёт песню смерти стая голодных волков. По просторам, затерянным, занесённым барханами снеговых волн и заносов, едут верхом, идут пешком, ведя в поводу промёрзших лошадей, тянут, подталкивают повозки, сани со снарядами, патронами, мёрзлой картошкой, крупой и мороженым салом, впрягаются в артиллерийские упряжки, чтобы коням легче тянуть орудия, движутся прокалённые ветром и морозом люди. Идут, и не то чтобы наперекор ветру. Вьюга-то такая, что крутит, и вертит, и бьёт то в спину, то в правый бок, то в лицо. А лица-то; усы, бороды, глаза всё залепило снегом. Не видно почти ни «чёртова кулака». Степные балки, курганы, левады всё утонуло, сравнялось, кануло куда-то в метельное небытие. Но тянет, откуда-то справа вместе со снежной, крутящейся пеленой печным дымом, навозом и жильём.
Ударная группа красных остановилась в затерянном, степном хуторе. Части 11-й кав. дивизии при содействии полков 42-й дивизии подошли к Архангельскому. Целые сутки бушевала снежная стихия. 15-го ноября, когда она несколько поутихла, в лицо красным подул сильный, холодный встречный ветер. По заметенной, закутанной снегами степи конные полки ударной группы атаковали, завязали бои по всему фронту. Им на помощь с юга подошла 12-я стрелковая. В ходе горячего боя красные вновь взяли станцию Суковкино. Тогда пластунские батальоны терских казаков нанесли контрудар с запада по полкам 4-й дивизии. Это был отвлекающий маневр с целью потянуть время для эвакуации и отвода сил из Касторной. Завязался жестокий, последний бой всей операции. Терцы дрались насмерть, спасая и прикрывая своих соратников. Тем временем командование белых выяснило, что с севера к Касторной пробиваются также части 42-й и 11-й кав. дивизии красных.
Степь занесло снегом по колено. Местами в балках – снега по пояс. Ледяной ветер дует в лицо. Красные сошлись почти штык к штыку с белыми – с такими же, православными, бородатыми, молодыми русскими только казаками пластунского батальона с далекого Терека. И все – и те, и другие, озверев от холода и боли, мечут гранаты, поднимая снежную пыль, калеча друг друга разрывами тола и осколками металла. Сходятся ближе и ближе, стреляют один в другого, почти в упор. А потом, когда уже нет времени и мочи вставить снаряжённый магазин в винтовку, в исступлении идут в рукопашную, и колют друг друга длинными трехгранными штыками, бьют прикладами наотмашь, «в дышло», в лицо, вышибая зубы и глаза, выхватывая кинжалы, засопожные ножи и разят в живот, в грудь, режут глотки…
Направление эвакуации было изменено. Эшелоны белых отправлялись по железной дороге Касторная – Оскол. Первый эшелон со снаряжением, имуществом, боеприпасами подошел к станции Суковкино. Но здесь уже был подорван мост, и вся материальная часть с эшелоном, а за ними и бронепоезда – сделались добычей красной конницы. Кто бы знал, как терские пластунские батальоны дрались в степи. Отступили они только тогда, когда в Касторную ворвались конные части 6-й дивизии. К исходу 16-го ноября остатки разгромленных белогвардейских войск вырвались из окружения в Касторной и были отброшены на юго-запад.
Новое направление движения Конного корпуса Будённого определилось 17-го и 19-го ноября, когда командующий Южным фронтом отдал две директивы. Армиям фронта и Конному корпусу указывались задачи по организации преследования белогвардейских войск. Основная цель определялась как разгром Добровольческой армии. 19-го ноября в интересах усиления темпов наступления Реввоенсовет Южного фронта отдал приказ о создании на базе Конного корпуса Будённого Первой Конной Красной армии.
В те дни Бутлеров, будучи человеком образованным и умным, оценивая ситуацию, всем своим существом и душой понимал и чувствовал, что совершается кульминация Гражданской войны. Видел, что красные так или иначе, но переломили ход боевых действий в свою пользу. Прозревал, что далее начнётся гибельное для Белого движения позорное и страшное отступление. Боялся даже подумать о том, какая судьба ожидает Россию в будущем. Он мало с кем мог поделиться своими мыслями и переживаниями в те дни. Но все эти мысли и переживания душили его, и порой доводили его до отчаяния.
Ожесточенное сражение за железнодорожный узел Касторное продолжалось почти месяц, и закончился победой красных. 15 ноября Красная Армия отбила у белых Курск. Эти успехи открыли РККА путь для продвижения на юг – к Харькову. 23 ноября части РККА заняли линию Рыльск-Льгов-Курск-Тим-Касторное и развили общее наступление на Харьков и Купянск. 12-го декабря пал Харьков. Ни частям 13-й, ни частям 14-й армий красных не удалось сомкнуть кольцо южнее Харькова. Кубанская конница прорвалась по окольной дороге на юг – на Шевченково, а оттуда двинулась на Волохов Яр. Части сводной кавалерийской дивизии также потеснили красных 14-й армии и прорвались к Волохову Яру. Путь на Изюм был открыт.
Но в казачьих частях началось разложение, казаки отказывались воевать и стремились уйти в родные станицы на Дон, на Кубань. К началу ноября численность Кавказской дивизии Шкуро сократилась до 500 сабель. В частях Добрармии начался падёж лошадей, заявил о себе голод, не стало хватать боеприпасов. После падения Харькова ранее дисциплинированное отступление Добровольческой армии к Дону и Северному Кавказу превратилось в беспорядочное бегство. Более других дезорганизованы и разложены были донские казаки. Население, поддерживавшее Добрармию, отступало вместе с ней. Вскоре среди отступавших вспыхнула эпидемия тифа.
Горечь страшного отступления Бутлеров, как и тысячи его соратников пережил тяжело. Голодные, оборванные и злые офицеры, казаки и солдаты с трудом несшие шашки на поясе и винтовки на плече. Отощавшие, сбившие бабки и копыта кони, потерявшие почти все подковы. Брошенные возы и телеги, павшие лошади. Санитарные повозки с красными крестами, полные раненых и умирающих. Тысячи покойников, оставленные незахороненными на милость победителей. Брошенные снарядные ящики, порой с неиспользованными снарядами. Оставленные на произвол судьбы орудия, и даже пулеметы, на застрявших в грязи повозках. А в дополнение к этому страшная, распутица, ледяной ветер со снежными зарядами.
Корпус Шкуро отступал до Новороссийска. Во время «Новороссийской катастрофы» для него, как и для многих других частей Вооружённых сил Юга России, не хватило места на кораблях. Поэтому корпус Шкуро отошёл на Туапсе и далее, на Сочи. Оттуда отдельными отрядами был перевезён в Крым. Как единый корпус существовать перестал. Подъесаул Бутлеров расстался со своим казачьим предводителем после эвакуации в Крым из порта Сочи. Но подъесаул слышал, что в начале 1920-го года оставшемуся не у дел генералу поручили формирование новой Кубанской армии, однако эти части вскоре были переданы генералу Улагаю. Сам же Шкуро из-за ряда военных неудач был уволен из армии генералом Врангелем. Уже в мае 1920-го года генерал оказался в эмиграции. Весной в ходе реорганизации Добрармии и организации Русской армии Бутлеров получил чин есаула. Он ещё воевал летом и осенью 1920-го года под Каховкой, дрался в сражении под Карповой балкой уже в Крыму. Но он понимал, что Белое дело в России проиграно.
В ходе эвакуации из Крыма Бутлеров вместе с женой, как и многие другие казаки был высажен и поселён в лагере на острове Лемнос. Там он и познакомился с есаулом Пазухиным и с донским казаком-поэтом – подъесаулом Туроверовым.
После ликвидации казачьего лагеря на Лемносе в 1921-м году, Бутлеровы уехали сначала в Югославию, а затем – в 1925-м году во Францию. Бывая в Париже, Юрий периодически виделся с Николаем Туроверовым и даже присутствовал на литературных и поэтических вечерах. Бывший есаул часто одевал свою красную парадную черкеску, купленную им ещё на Кубани в начале 1919-го года. Он заплатил за неё тогда немалые деньги. В 1926-м году Туроверов встретил Бутлерова на одной из центральных улиц Парижа, шедшего в яркой черкеске, в папахе, и с казачьим кинжалом на поясе. Вероятно, одно из стихотворений Туроверова и было посвящено есаулу Юрию Бутлерову или кому-то из тех, кто в своё время воевал в 1918 – 1919-м годах в составе 3-го Кубанского (Кавказского) корпуса генерала Шкуро.
Опять, опять на Елисейских
Полях стоишь ты одинок.
Течёт в охране полицейских
Машин стремительных поток,
Течёт, бензинным ветром вея.
На взгорье арка – и в пролёт
Сквозит, торжественно синея,
Великолепный небосвод —
Триумф чужих великолепий —
Наполеоновский полёт,
А где-то там родные степи,
Кубань течёт, казак поёт.
Казачка внемлет его песне,
– И вот, назло небытию,
С тем казаком поёшь ты вместе,
Поёшь про Родину свою.
И по полям в закатном блеске,
Пугая всех, как некий чёрт,
Идёшь в малиновой черкеске
По направлению Конкорд[55].
Уже из Франции семья Бутлеровых по приглашению пересекла Атлантику и прибыла сначала в Аргентину, а затем в Парагвай. В 1930-м году бывший есаул Бутлеров поступил на службу в армию Парагвая в чине майора. Вскоре после этого началась Чакская война.
Битва при Гондре вынудила верховное командование Боливии отвести войска с фронта 9-й дивизии, оборонявшей форт «Алиуату», оставив перед фортом всего три блокпоста с небольшими подразделениями. Семьсот человек полка «Чакалтайя»[56] заняли блокпост близ Арсе, на дороге, ведущей из «Алиуаты». Полк «Балливиан» был развернут в пяти километрах левее, на базе блокпоста близ Кампо-Гранди. И одна рота полка «Хунин» заняла блокпост близ Посо-Фаворито – в четырех километрах от полка «Чакалтайи».
Разведотряды и диверсионные группы парагвайцев принесли в штаб информацию о малочисленности личного состава и изоляции этих трех боливийских блокпостов. Парагвайское командование, таким образом, было осведомлено о слабости боливийской дислокации, и предприняло решительные шаги. В результате трех одновременных операций, парагвайцы взяли в кольцо боливийские войска. 30-го августа парагвайская артиллерия обстреливала окопы полка «Чакалтайя» – центральный опорный пункт боливийцев. Тем временем пехотные силы парагвайцев атаковали фланги. Небольшой боливийский отряд из форта «Алиуаты», поспешил на помощь к блокпосту на дороге, но не смог прорваться к полку «Чакалтайя». Но второй, более крупный боливийский отряд, состоявший из добровольцев 18-го полка, смог потеснить парагвайцев и пробился к арьергардным позициям «Чакалтайя». Но и парагвайское командование проведя отвлекающий маневр, вновь блокировало центральный блокпост боливийцев.
Командующий боливийскими вооружёнными силами генерал Кундт находился в секторе Булло и контролировал операцию из казарм в Муньосе. Он оставил конкретные инструкции о том, что без его особого разрешения резервный полк боливийской армии – «Лоа» использовать было запрещено. Подполковник Торо – начальник оперативного отдела верховного командования боливийских войск долго не мог связаться с Кундтом, чтобы получить разрешение на развертывание резервного полка, так как положение в полках «Балливиан» и «Чакалтайя» явно ухудшалось. В бедственном положении находилась и 9-я боливийская дивизия.
Торо взял на себя смелость и перебросил полк «Лоа» из Гондры в Кампо-Гранди. Необходимо было спасть полк «Балливиан». Узнав об этом, Кундт высказал Торо своё негодование и отправил его в «Алиуату», чтобы тот лично ознакомился с ситуацией. Уже в «Алиуате» Торо и полковник Банзер (командир 9-й дивизии), пришли к выводу, что основной удар парагвайского наступления направлен на полк «Чакалтайя». Реально у парагвайцев на том направлении было немного сил. Но парагвайское командование совершило отвлекающий манёвр. С другой стороны, в Кампо-Гранди парагвайцы развернули 7-ю дивизию, усиленную свежими частями. Боливийская разведка сработала неудовлетворительно. Силами полка «Лоа» боливийцы смогли укрепить позиции полка «Балливиан», стремясь помешать противнику обойти их с флангов. Но парагвайское командование развернуло свои силы таким образом, что создало угрозу окружения обоих боливийских полков. Сбитый с толку полковник Банзер отправился в Кампо-Гранди. Оттуда он поехал в форт «Алиуату», но дорогу уже держала под контролем парагвайская разведгруппа. В сообщении командира разведгруппы в штаб 7-й дивизии отмечалось: «Мы увидели проезжающий грузовик, в котором находился светловолосый высокопоставленный чиновник… Мы предположили, что он – старший офицер, но воздержались от нападения из засады, не раскрывая своего расположения и сохраняя фактор внезапности».
Кубанские казаки
12-го сентября 1933-го года дорога Харата-Кампо-Гранди была полностью взята под контроль парагвайскими войсками. Боливийские полки «Балливиан» и «Лоа» были полностью блокированы. Главный удар парагвайской армии наносился двумя группами – с севера и с востока. Парагвайское командование намеревалось быстро решить исход сражения, прорвав линию обороны полка «Балливиан».
В том вечерне-ночном сражении с 12-го на 13-е сентября принял участие и майор Юрий Бутлеров – командир кавалерийского эскадрона парагвайской армии, численностью в 155 сабель. Его эскадрон шёл в авангарде северной группы. Следуя за ним, почти бежали три батальона стрелков числом около тысячи штыков и двенадцать пулемётных расчётов. Солнце явно склонялось к горизонту на западе, но было ещё довольно жарко. Наступившая латиноамериканская весна слишком рано дала о себе знать. Хотелось пить. Люди и коня его эскадрона явно страдали от жажды. Седло и потник были горячи и пропитаны конским и человеческим потом. Ещё больше хотела пить пехота, следующая за ним. Но тяжелее всех было пулеметчикам, тащившим на плечах и руках тяжёлые станковые орудия и цинки с патронами. Их рубашки были покрыты разводами пота и подсыхающей соли. Правда, за пехотой тянулся обоз с железными канистрами, полными воды. В прериях утихал птичий гомон, жара спадала, пальмы и кустарники казалось облегчённо опустили свои ветви вниз после дневного зноя. А на землю быстро опускались сумерки, вечерняя тишина и покой. Но Бутлерову было совсем неспокойно.
– Надо перекрыть все их возможные проходы из окружения. Но у меня слишком мало сил чтобы полностью замкнуть это кольцо, – лихорадочно думал Юрий.
Майор понимал значение операции, свою задачу в ней и потому решил действовать также, как действовал генерал Андрей Шкуро в самые ответственные и решающие моменты схватки с врагом. Пехотные батальоны явно не успевали за его эскадроном. Вот тогда и осенило майора. Вспомнились Бутлерову тачанки, так хорошо показавшие себя в Гражданскую. Не раздумывая он решил посадить восемь пулемётных расчётов на повозки и везти их вслед за эскадроном. Через каждый километр велел оставлять по одному расчёту на высотах и перекрестках, в высокой траве, у малозаметных дорог. Лейтенанту разведки и своему вестовому приказал на ломаном испанском:
– Quédate con el primer cálculo de ametralladora. Tan pronto como lleguen los batallones, dígales que, en mi nombre, pongan guardias cerca del nido de ametralladoras en el pelotón. Y que no dejen entrar a nadie ni de un lado a otro. En caso de rechazo – abrir fuego! Y luego a la siguiente ametralladora. Y así seguirme. (Оставайтесь с первым пулемётным расчётом. Как только подойдут батальоны, велите им от моего имени выставить охранение по взводу около пулемётного гнезда. И чтоб не пропускали никого ни туда, ни обратно. В случае отказа – открывать огонь! А затем – к следующему пулемёту. И так за мной во след).
Этот план действий Бутлерова оправдал себя. Со слов и из отчёта лейтенанта разведки, уже ночью, когда часть боливийцев между третьим и четвёртым парагвайскими пулемётными гнёздами пошла на прорыв, то наткнулась на плотный кинжальный огонь с двух сторон и отступила с большими потерями.
Но главное майор вовремя ударил по позициям полка «Балливиан». Его кавалеристы спешились и тихо, словно казачьи пластуны (как учил их действовать командир эскадрона) выбили боливийцев из окопов. Не обошлось и без рукопашной. Затем боливийцы взялись отбивать свои позиции. Но тут заработал пулемётный расчёт, взятый Бутлеровым с собой на повозке. Через три четверти часа подоспели стрелки и заняли окопы. Полки «Балливиан» и «Лоа» оказались в полном окружении. Но самое главное, что парагвайцы оставили окружённых без источников питья и проходов к воде.
В течение ночи парагвайские батальоны атаковали без перерыва и пробили брешь в обороне полка. Боливийцы были вынуждены мобилизовать все свои резервы и, чтобы закрыть брешь, направили в окопы поваров, солдат хозяйственных служб, писарей, курьеров. Полковник Рафаэль Гонсалес Квинт – командир боливийского полка «Балливиан» успел направить связных в соседний полк и запросил подкрепление, но полковник Хосе Каприлес – командир «Лоа», принявший на себя командование обоими полками, отказал. У 9-й дивизии больше не было резервов. Все силы этой дивизии предполагалось использовать для оказания помощи полку «Чакалтайя», защищавшему дорогу на Арче. Боливийское командование полагало, что противник будет наносить основной удар именно в том направлении.
Вечером второго дня осады со стороны форта «Алиуаты» были слышны громкие звуки боя. То рота капитана Замбраны из полка «Лоа», которая первоначально находилась в другом секторе, всё же пошла на помощь окруженцам. Через полчаса бой стих; капитан Хулио Замбрана Байя и многие его сослуживцы погибли при попытке прорыва к своим. Боливийский полк «Аякучо» был отведён от форта «Нанавы» в целях оказания помощи форту «Алиуата». Тогда командир 7-й парагвайской дивизии – полковник Ортис, устроил три линии обороны, обращенные в сторону «Алиуаты». Одна предназначалась для отражения боливийских подкреплений, покидающих окрестности «Нанавы», другая, чтобы беспокоить осажденных, и третья – между ними, чтобы передвигаться и поддерживать ту или иную позицию.
Некоторым самолетам боливийцев удалось забросить окруженцам пакеты с кокой и несколько канистр с водой. Но на третий день осады 15-го сентября, адское солнце усилило жажду в рядах окружённых. Правда четыре грузовика доставили воду в полки незадолго до завершения окружения. Запас был тщательно распределен по половине литра в день на человека. Жажда привела к тому, что боливийские солдаты отказались принимать пищу. В десяти километрах западнее окружённых полков, поредевшая рота боливийского полка «Хунин», оборонявшая Посо-Фаворито была вынуждена сдаться на милость победителям. Сдалось около 140 человек.
Через пять часов парагвайское командование предложило принять капитуляцию боливийских частей. На размышление давался час. Но многие боливийцы к тому времени уже сами сложили оружие и сдались. Посоветовавшись со своими офицерами, полковник Каприлес согласился встретиться с парламентёрами. Затем подполковник парагвайской армии Эухенио Гарай прибыл на командный пункт полка «Балливиан». От имени командира парагвайской дивизии подполковника Хосе Ортиса, он принял и подписал условия капитуляции. И пока боливийская авиация бросала канистры, а парагвайские солдаты предлагали боливийским войскам немного воды, акт о капитуляции был подписан. Капитулировало 509 человек. Среди них: 10 унтер-офицеров, 11 офицеров (включая двух полковников), три хирурга.
Но на центральном направлении полк «Чакалтайя» с помощью двух подразделений предотвратил вторую попытку окружения. Также и боливийский полк «Кампос» три раза подряд контратаковал парагвайцев и смог остановить их. А кавалерийский полк боливийцев «Ланца», смог прорваться на правом фланге парагвайских войск и на время прорвать блокаду, что позволило небольшим отрядам боливийцам выйти из окружения. Но следом парагвайские пулемёты и орудия пресекли попытки прорыва.
Полковник Ортис, непосредственно руководивший всей операцией, сумел до последней минуты хранить в тайне информацию о главном направление удара парагвайской армии, лишая противника времени на перегруппировку сил. Парагвайское командование также отмечало явную медлительность и нерешительность со стороны большинства боливийских командиров, отправлявших лишь небольшие подкрепления туда, где ситуация была почти безнадежной. У пленных боливийцев наблюдались усталость и растущая деморализация, широко распространенные как среди солдат, так и среди офицеров. Младший комсостав и рядовые все больше и больше не доверяли приказам, получаемым от их старших командиров боливийской армии. Сражение при Кампо-Гранди, несмотря на участие в нём небольших подразделений, явилось важным событием в ходе Чакской войны, поскольку знаменовало изменение стратегии парагвайской армии, окончательно взявшей инициативу в свои руки.
Эту войну Георгий Бутлеров закончил в звании (в чине) полковника.
Стихотворение Николая Туроверова «Париж», во многом отразило судьбу участников Гражданской войны, сражавшихся за Белую Россию, ушедших в эмиграцию, но сохранивших память о той войне и неиссякаемую любовь к Родине. В тех строках отразилась и судьба есаула Георгия Михайловича Бутлерова.
Опять в бистро за чашкой кофе
Услышу я, в который раз,
О добровольческой Голгофе
Твой увлекательный рассказ;
Мой дорогой однополчанин,
Войною наречённый брат,
В снегах корниловской Кубани
Ты, как и все мы, выпил яд.
…
Всё той же бесшабашной воле
Порывы сердца сохраня,
Ты мнишь себя в Задонском поле,
Средь пулемётного огня,
И, сквозь седую муть тумана
Увидя людные бугры,
Сталь неразлучного нагана
Рвёшь на ходу из кобуры.
Внук великого русского академика Бутлерова, участник Гражданской войны, соратник генерала Андрея Шкуро, бывший есаул Юрий (Георгий) Михайлович Бутлеров стал ещё одним русским героем Чакской войны. Имя «Полковника Бутлерова» носит одна из улиц Асунсьона.