Остывающие воды Каспия всё более светлели и голубели. Ветер гулял по морским просторам и гнал буруны волн, мерно накатывающих на берег у города-порта Баку. Туманы всё более окутывали вершины дальних гор, обрывавшихся у моря. Белые облака плыли по небосводу, периодически закрывая яркое солнце, которое уже не грело столь сильно, как это бывает в августе и сентябре. Листва деревьев блекла и слетала с ветвей под порывами морского ветра. Травы уже давно высохли и источали яркий аромат сухостоя и зрелых семян. Природа медленно засыпала и, несмотря на волнение моря, готовилась к зиме. Стоял октябрь 1915-го года.

Но этот осенний покой неожиданно был нарушен ржанием тысяч коней, топотом конских копыт, говором тысяч мужских голосов, смехом, шутками, ударами молотков, шипением точильных кругов, грохотом окованных железом колёс, а порой и выстрелами. То там, то тут, варили в котлах кашу или взвар, устанавливали палатки, устраивали коновязи, перековывали коней. В те дни у берегов Каспийского моря в округе города Баку появилось множество верховых, вооруженных людей, одетых также, как испокон века одеваются кавказские джигиты, собравшиеся на войну. Но то были русские казаки Северного Кавказа.

Одна половина казаков похожа на горцев. Тут и там мелькали темно-синие, серые длинные (почти до каблуков) черкески с газырями, ярко-синие или чёрные бешметы, высокие лохматые папахи. Все воины по большей части смуглые, бородатые, головы под папахами бритые, как у черкесов. Другая половина – на черкесов похожа мало. Здесь по большей части все лица бритые. Но все казаки, как один – усатые. Да и черкески хоть тёмные, но покороче. Бешметы у всех красные, как и отвороты на черкесках, да и газыри поменьше. И папахи-то, не такие лохматые и невысокие, чаще из стриженой овчины. Верхи папах – красные, ровно рассечённые золотыми крестами на четыре части. А из-под папах чубы торчат.

Но у тех, и у других на поясах старинные кинжалы, гурды, атаги, шашки в ножнах, с рукоятями, оправленными серебром. А за спиной винтовки. И все при погонах. Как подует холодный ветер с моря, так на плечах у воинов – длинные бурки и серые, синие суконные, остроконечные башлыки. Но почти не слышно среди воинов гортанных кавказских наречий, все говорят на диалектах единого русского языка, и все кладут на себя крестное знамение. Редко среди этого казачьего скопления можно было увидеть серую солдатскую шинель артиллериста или пехотинца.

Две казачьи дивизии – Терская и Кубанская числом около 14 тысяч сабель были в те дни сосредоточены близ Баку. Им были приданы 6 конно-артиллерийских батарей числом в 38 орудийных стволов.

* * *

С середины 1915-го года Германия и Турция стали добиваться вовлечения в войну Персии и Афганистана против держав Антанты. Берлин и Стамбул сделали ставку на «джихад» и стали поставками оружия и подкупом сановников и чиновников поднимать мусульманский Восток на «священную войну» против «гяуров-завоевателей» – против русских и союзных им англичан. В успехе своего дела они не сомневались, так как подобный опыт «джихада» у них уже имелся. Так в самом начале войны в горной Аджарии местные аджарцы-мусульмане под воздействием турецких эмиссаров уже поднимали восстания против России.

Территория Персии позволяла нанести кратчайший удар по нефтеносному Баку. Через этот город лежал удобный проход на Северный Кавказ. А там – горцы Дагестана – сотни этносов, исповедующих ислам. Вдруг случится так, что окажись турецкие войска севернее Главного Кавказского хребта – на Тереке, а потом и на Кубани, им бы оказали помощь местные народы. А это – потеря Россией всего Северного Кавказа. Через Персидскую провинцию Хорасан и Афганистан можно было совершить поход и на Туркестан – также на азиатское владение Российской империи. И там местное население исповедует ислам. Таким образом, план создания пантюркистского государства «Туран», который вынашивал один из лидеров Османской империи Энвер-паша, обретал вполне четкие очертания.

Один из русских очевидцев описал то, что происходило в городах Персии в тот период: «Мусульмане всего мира восстают против гнета и насилия, – повсеместно говорилось в проповедях священнослужителей в мечетях и речах дервишей на площадях. – Сунниты – турки уже подняли меч против Креста… Шииты, очередь за вами! У порабощенных народов есть один друг – народ немецкий… У ислама защитник перед Аллахом – пророк, а на грешной земле – германский император».

Вслед за словами начались дела. В персидские города начали пребывать караваны с немецким оружием, а германские и турецкие инструкторы формировали отряды фанатиков и наёмников, которых обучали партизанским действиям. Деятельность инструкторов контролировало верховное турецкое командование, а ключевые посты в штабах турецкой армии принадлежали германским генералам.

Большая часть членов правительства Персии (включая премьер-министра, фактически правившего страной вместо юного Ахмед-шаха) встала на сторону немцев. Дипломатические миссии стран Антанты подверглись в стране разгрому и разграблению, российский и британский флаги – поруганию. В Исфахане фанатики-террористы убили русского вице-консула Каверу. Остальные дипломаты были вынуждены искать убежища в представительствах нейтральных государств. Опасаясь за свои жизни многие русские чиновники, служащие, торговцы и миссионеры были вынуждены спешно покинуть Персию.

* * *

* * *

Среди тысяч казаков и сотен солдат, расположившихся в окрестностях Баку периодически появлялись офицеры, также одетые в черкески, но с золотыми погонами на плечах. Среди них в серой черкеске и в белом бешмете в белой высокой папахе на голове, усатый с небольшой бородкой – генерал-лейтенант Николай Николаевич Баратов – командующий этими войсками. А рядом с ним в общевойсковом кителе и в фуражке – полковник Николай Францевич Эрн. Есть и другие офицеры в общевойсковой форме и в фуражках. Мало того, среди русских офицерских кителей и фуражек, нет-нет мелькнёт британский френч и британская фуражка, а то и пробковый шлем с полями.

С 23-го августа 1915-го года наместником Его Императорского Величества на Кавказе, главнокомандующим Кавказской армией и войсковым наказным атаманом Кавказских казачьих войск стал Великий князь Николай Николаевич. Прибыв в конце августа 1915-го года на Кавказ, бывший Верховный главнокомандующий России Великий князь Николай Николаевич первым делом объехал войска, чтобы вникнуть в обстановку, показать себя и людей посмотреть. Встречали Великого князя всюду радушно. И потому что был из Романовых, и потому что имел несомненные боевые заслуги перед Отечеством. В полках и дивизиях в таких случаях накрывалось походное угощение («дастархан») в лучших традициях кавказского гостеприимства. «Дастархан» был накрыт для Николая Николаевича и в штабе 1-й Кавказской казачьей дивизии. Обязанности тамады («тулумбаши») на столь ответственном застолье взял на себя сам генерал Баратов, тонкий знаток кавказских обычаев и неистощимый в застольных речах собеседник.

Посреди застолья Великий князь, то ли забыв кавказский обычай, по которому без разрешения тамады никто не может обратиться к присутствующим с тостом, то ли, не пожелав с ним считаться в силу своего положения, вдруг встал и начал говорить.

– «Извините, Ваше Высочество, – вежливо перебил его Баратов, – Вы оштрафованы!»

На недоуменный вопрос Великого князя, в глазах которого зажглись недобрые огоньки, командир казачьей дивизии спокойно ответил лаконичным, но достаточно емким пояснением сути этого кавказского обычая и предложил подвергнуться штрафу – осушить большой кубок вина. Сказано было так, что член семьи Романовых без малейших возражений подчинился…

А спустя несколько дней перед генералом-генштабистом Николаем Николаевичем Баратовым командованием Отдельной Кавказской армии была поставлена особая задача «до объявления войны Персией России поднять престиж русского имени. С момента же объявления войны занять Тегеран с целью закрепления политического положения России в Персии». Чтобы пресечь стратегическую диверсию со стороны Турции и Ирана, в Ставке Верховного главнокомандующего Русской армии было принято решение сформировать Экспедиционный кавалерийский корпус и ввести его на территорию Персии.

Этот корпус был сформирован в октябре 1915-го года в окрестностях Баку. Во главе корпуса был поставлен генерал Баратов, а начальником штаба стал полковник Николай Францевич Эрн. На первоначальном этапе корпус состоял из двух Кавказских казачьих дивизий (кубанцев и терцев). Всего – около 14 тысяч сабель и штыков при 38 орудиях. Вскоре в Баку приехал и сам командующий Кавказским фронтом Великий князь Николай Николаевич.

* * *

Группа офицеров расположилась на причале Баку. Среди них находились и люди в синих кителях – офицеры военно-морского ведомства. Обсуждали вопросы погрузки. У причала и на ближнем рейде уже стояли девять кораблей пригодных для транспортировки войск (из них: 4 военных парохода флотилии, 2 баркаса, парусная морская баржа и 2 транспортно-пассажирских парохода). На дальнем рейде стояли две канонерских лодки и две парусно-паровых шхуны. Это было охранение. Ожидали прибытие товарно-пассажирских пароходов. Море в те часы было спокойным и лёгкий бриз приносил на берег запахи морского простора, соли и йода. Охотясь и ловя рыбу, над водой кружили чайки и бакланы. Их клёкот плавно сливался с тихим плеском волн.

– Сколько бойцов и коней в среднем может взять на борт один транспорт? – задал вопрос генерал Баратов начальнику порта – капитану второго ранга.

– Водоизмещение у наших судов разное. Пароходы Каспийской флотилии более двухсот человек и двухсот коней на борт не возьмут. Правда, наша парусная баржа около пятисот человек с таким же количеством коней примет. На средне-тоннажные транспортно-пассажирские пароходы сможем погрузить на каждый не более трёхсот человек и трёхсот коней, ваше превосходительство. Те же, что помощнее, как «Михаил Колесников», «Императрица Александра», «Скобелев», или «Дуэль», до пятисот человек и пятьсот коней на борт возьмут, – отвечал капитан второго ранга.

– Сколько этих товарно-пассажирских ожидаете и когда? – спросил Баратов.

– Телеграфируют, что сегодня – завтра, ваше превосходительство, подойдут ещё двенадцать. Весь торгово-товарный флот Каспия соберется, – отвечал начальник порта.

– А как будет происходить погрузка? Есть ли какие сложности? Одно дело – люди, другое дело – кони? – задал вопрос полковник Эрн.

– Да, господин полковник. Лошадей, конечно, казакам надо будет заводить спешившись, но осёдланными и крепко держать под узду, – было ответом.

– Я так понимаю, что матросы перекинут сходни с нижних палуб прямо на пирс? – вновь спросил Баратов.

– Так точно, господин генерал.

– Какова средняя ширина сходней, господин капитан второго ранга? – поинтересовался Эрн.

– Обычно для такой погрузки на флоте используют средние сходни – два метра шириной. Но для погрузки орудий потребуются более широкие мостки.

Тут к офицерам на причал неожиданно присоединился сам Великий князь. Высокий и худощавый, он на голову был выше, окружавших его офицеров.

– Господа офицеры! – послышалось обращение Баратова.

Все офицеры, развернулись в сторону прибывшего, встали по стойке смирно и отдали честь командующему Кавказским фронтом.

– Продолжайте господа, – по-деловому произнёс Великий князь, прикладывая в ответ руку к козырьку.

– Нам надо единовременно в течение дня погрузить около сорока сотен личного состава и такое же количество коней. Да прибавьте к тому и 20–25 орудий, с полным боекомплектом, с передками и с четвёркой лошадей на каждое орудие. Ну, наконец, и ещё три стрелковых батальона.

– Я думаю, что 16–17 пароходов и транспортов вполне будет достаточно. Да ещё две канонерские лодки и две шхуны в целях охранения, – произнёс начальник порта.

– Хорошо. Задача ясна, господа офицеры? – строго поставил вопрос Великий князь.

– Ясна, Ваше высочество! Думаю, что выражаю общее мнение господ офицеров, – отвечал полковник Эрн.

– Ещё раз повторюсь, господа, погрузка должна быть единовременной, однодневной, как и высадка, связанная с овладением намеченного порта. Мы не имеем права на задержку, ибо противник не должен узнать о наших намерениях и воспрепятствовать нашей экспедиции, – чётко произнёс Баратов.

– Когда предполагаете начать погрузку, Николай Николаевич? – обратился Великий князь к Баратову.

– Думаю, после завтра рано утром – то есть 14-го октября, Ваше Высочество, – отвечал Баратов.

Великий князь согласно махнул головой и, обратившись к начальнику порта, спросил:

– Господин капитан второго ранга, когда вы ожидаете прибытие последних транспортов и кораблей?

– Сегодня вечером – завтра к полудню придут последние. Кто на ближний рейд встанет, кто будет швартоваться у пирса, Ваше высочество, – отвечал начальник порта.

– Ясно, будем надеяться, что всё успеем в срок, – произнёс Великий князь.

* * *

Поздно вечером 13-го и ранним утром 14-го октября полковые священники отслужили молебны в сотнях, в батальонах и в батареях, окропили святой водой православных воинов, коней, оружие и орудия. А следом конные колонны, разделенные на сотни, орудия, впряжённые в передки, и пешие батальоны двинулись в порт на погрузку. Шли с песнями. Кони ржали и фыркали. Цокали кованные копыта. Пехотинцы мерно чеканили шаг. Колёса орудий грохотали по мостовым, и корабельным сходням. Матросы поднимали якоря, где-то ставили паруса. В корабельных котлах пароходов клокотал пар, приводивший в действие и заставлявший работать поршневые штоки, шатуны и коленчатые валы. Гудки пароходов и транспортов тревожили округу порта. Словом, всё гремело, звенело и шумело. Ко второй половине дня 16 пароходов, транспортов и 4 корабля охранения вышли на рейд Бакинского порта и взяли курс на юг.

Утром 17-го октября российские корабли встали на рейде персидского города-порта Бендер-Энзели. Русские офицеры штаба экспедиционного корпуса собрались на палубе парохода «Императрица Александра» и в бинокли рассматривали порт и город. Там было всё тихо.

– У Энзели интересное расположение. Порт стоит на узком полуострове, отделяющем от Каспийского моря Энзелийскую лагуну, раскинувшуюся за ним не столько вглубь берега, сколько вширь. Огромная дельта Белой реки и основное устье её находятся гораздо восточнее, – произнёс полковник Эрн.

– Акватория порта довольно широка. Где будем высаживать войска, господа офицеры? Ваши предложения? – задал вопрос Баратов.

– Я думаю надо высаживаться восточнее вон у той бухты – в которую впадает река Сефид, – отвечал Эрн, указывая рукой левее. – Думаю там довольно глубоко и пароходы могут подойти вплотную к причалу.

– Надо бы спустить две шлюпки и разведать, – произнёс кто-то из штабных офицеров.

– Да. И пусть канонерские лодки подойдут ближе к берегу и развернут орудия в сторону порта, чтоб все видели! Начинаем выгрузку десанта! – приказал Баратов.

В течении всего дня и ночи в городе не случилось ни одного выстрела, не произошло ни одного инцидента. Под прицелами орудий и прислуги российских канонерских лодок и шхун город и порт словно вымерли. Местные корабли и лодки также оставались у причалов. Даже местные рыбаки в те два дня не выходили в море. Тридцать девять казачьих сотен, три батальона пехоты сошли и 20 орудий свезли на берег без происшествий. Морской рейд экспедиции был совершён стремительно и неожиданно для врага. Высадка основных сил экспедиционного корпуса в Энзели вызвала панику среди прогерманской и протурецкой элиты Персии. Мало кто мог ожидать, что союзники Антанты открыто вмешаются в борьбу за центр Азии. Остальные части Экспедиционного корпуса входили на сопредельную территорию по суше. 29-го октября 1915-го года корпус сосредоточился в Казвине, занятый российскими войсками немногим ранее. Генералы Юденич и Баратов блестяще осуществили ввод корпуса в Персию. Неприятель был дезинформирован всеми возможными средствами.

Шах увидев, что сила всё же на стороне русских, распустил меджлис и отправил в отставку правительство. Однако, часть персидского руководства не успокоилась. Враждебные России силы сконцентрировались в районе Хамадан и Султан-булаг. В Куме создали «Временное национальное правительство». Но раздуть восстание Баратов не допустил.

Русские войска восстанавливали власть русских консулов, разоружали жандармов и рассеивали отряды наёмников. Баратов очень эффективно организовал зачистку захваченной территории от отрядов наемников и немецко-турецких диверсионных групп, обеспечив контроль над огромной территорией. В Хоросане русские войска разгромили отряды, навербованные германо-турецким командованием.

* * *

Затем по решению командования вооружённых сил России на Кавказе Экспедиционный корпус был разделен на два отряда. Первый отряд, во главе с полковником Фисенко, двигался прямо на Хамадан. Второй отряд, под командованием полковника Колесникова[28], наступал на Кум, служивший центром прогерманских сил. В Хамадане и Куме находились отряды шахской жандармерии под командованием прогермански настроенных шведских инструкторов. В округе этих городов действовали кочевые племена, которые поддерживали турок. Эти кочевники благодаря турецким и германским офицерам были вооружены не только винтовками и карабинами, но даже пулемётами и гранатами. Руководил этими силами один из курдских племенных вождей Эмир-Наджен. При нём как военный советник и наблюдатель состоял немецкий разведчик лейтенант фон Рихтер.

Превосходство регулярных подразделений над малоорганизованными отрядами всадников кочевых племен Персии позволило силам Экспедиционного корпуса генерала Баратова добиться успехов на всех участках.

Яркое солнце грело уже не столь сильно, как в октябре, и тем более как в начале ноября. Стояла сухая и прохладная погода. Сильный ветер гнал и поднимал в воздух пыль и песок, превращая их в небольшие смерчи. Солдаты, казаки и офицеры укрывали и укутывали лица башлыками и шарфами, спасая рот, нос и глаза от этих напастей.

К началу декабря части Экспедиционного корпуса под командованием полковника Фисенко[29], выйдя в округу Хамадана, подошли к городку Джуреган. Перед корпусом лежало довольно узкое, но глубокое горное ущелье, через которое к Джурегану вел каменный мост, переброшенный через ущелье. За ним – дорога. По дну ущелья в развалах камней протекала небольшая горная река. Противоположная сторона моста была укреплена стеной, наспех сложенной из горного камня, положенного на глиняном растворе. Там же по сведениям разведчиков – казаков-терцев располагались несколько пушек и два или три пулемёта. Судя по данным тех же разведчиков, мост охранял пеший отряд жандармерии и несколько сотен конных башибузуков[30]. В общем для защиты моста и дороги на Джуреган и Хамадан было собрано около двух тысяч человек. Когда авангардный отряд корпуса вышел к мосту, то по нему был открыт орудийный и пулеметный огонь. Командир авангарда отвел своих людей на расстояние, недоступное для огня противника.

Полковник Фисенко собрал офицеров штаба, командиров казачьих полков и командиров стрелковых батальонов на небольшом холме, с которого мост хорошо просматривался. До моста было около трёх вёрст. Сюда противник мог достать артиллерийским снарядом. Но на холме заросли кустарника и редкие акации хорошо маскировали русских офицеров. С другой стороны, офицерам в бинокли были видны окрестности.

– Господа, этот мост и ущелье, пожалуй, последнее препятствие на пути к Хамадану. Мост защищён артиллерией и пулемётными гнёздами. До Хамадана осталось около 20 вёрст, может быть менее. Ваши предложения, господа, – начал Фисенко.

– Позвольте, Михаил Георгиевич? – произнёс полковник Эрн.

– Слушаю Вас, Николай Францевич.

– Господа, далее за мостом дорога по краю плато идёт всё время на подъём. Плато располагается левее дороги. Оно невысокое, но с распадами камней и скалами. Там трудно пройти коннице и артиллерии. Ущелье постепенно превращается в горную долину и уходит на юго-восток до самого Хамадана. Справа – низины, оазисы, сады и поля. Потому предлагаю направить небольшой отряд конницы в обход моста западнее и ударить заградительному отряду противника во фланг или в тыл, – стал предлагать Эрн.

– Но противник может встретить нашу конницу уже на дороге пулемётным огнём. У него там могут быть замаскированные пулемётные гнёзда, – заметил один из офицеров штаба.

– Мы откроем артиллерийский огонь с закрытых позиций. Накроем прислугу их орудий и проведём ложную атаку батальоном нашей пехоты. Это отвлечёт их силы в сторону моста, – заметил один из командиров стрелкового батальона.

– Этот манёвр важная, но не основная часть общего плана, по овладению мостом, – отметил полковник Фисенко.

– Господин полковник. По горным склонам, камням и скалам даже налегке идти тяжело, но всё же, думаю, что с помощью надёжного проводника из местных можно сделать вылазку, пробравшись через ущелье. Направим туда пластунов. Они с левого фланга к мосту выйдут и наведут шороха, – высказал своё суждение есаул Ястребов – один из офицеров Терского казачьего полка.

Среди офицеров последовали высказывания и споры.

– Михаил Георгиевич, последнее предложение есаула Ястребова считаю важным, требующим внимания и обсуждения. Ведь противник не ждёт нас с той горной стороны. Тем более, что среди камней и скал нашим пластунам будет легко укрыться, – высказал своё мнение полковник Эрн.

– Согласен, Николай Францевич, давайте обсудим, – произнёс Фисенко, махнув головой.

* * *

Ранним утром, около пяти часов, сотня терцев пластунского батальона, тихо перейдя реку, миновала ущелье и столь же бесшумно поднялась на плато в двух верстах юго-восточнее дороги и моста. Казаки лезли на скалы, иногда подставляя своим товарищам плечи. Другие, что половчее, закидывали прочные плетёные веревки с крюками в расселины между скал. Подтягиваясь, лезли по этим верёвкам до ближайших уступов или небольших площадок. За час самые умелые пластуны преодолели довольно крутой склон и вылезли на каменистое плато. Оттуда они на верёвках подтянули концы канатов, которые закрепили за стволы деревьев или за тяжёлые камни. Уже по этим канатам наверх стали подниматься остальные казаки пластунского батальона.

Следом, около шести утра, батарея Экспедиционного корпуса открыла огонь по предмостному укреплению противника. После четырёх залпов, когда прислуга орудий противника была перебита или выведена из строя русской шрапнелью, две стрелковых роты выдвинулись к мосту и открыли беспорядочный, но шквальный ружейный огонь. Орудия у моста молчали. Пешая жандармерия, прячась за уцелевшую местами каменную кладку, вступила с русскими стрелками в перестрелку. Кочевники, крутясь на своих лошадях недалеко от моста также пытались принять участие в стрельбе. Но меткие пули русских легко сшибали их с коней.

И вдруг с нагорной стороны по защитникам моста открыли огонь пластуны-терцы. Их русские пули клали наповал жандармов и кочевников. Затем сверху вниз полетели гранаты. Сопротивление жандармов было сломлено. Они стали бросать немецкие винтовки «Маузер 98» и охотничьи карабины той же системы. Конные кочевники дали шпоры коням и те унесли их в разные стороны подальше от места боя. Через четверть часа всё было кончено. Русский корпус овладел мостом через ущелье и двинулся прямой дорогой на Хамадан.

Город был занят российскими войсками 3 декабря. Затем силами корпуса разгромлены диверсионные отряды противника в районе Боруджерда, Доулетабада, Кума. Горные перевалы Экспедиционный корпус преодолевал при поддержке артиллерии. Значительная часть германских и турецких инструкторов была уничтожена. Отряды неприятеля рассеивались, разбегаясь в дальние, приграничные области – подальше от Тегерана и Хамадана. Многие представители германской и турецкой агентуры ради своего спасения поспешили перейти границу в горах Курдистана и укрыться на территории Османской империи. Трофеями казаков стали 22 устаревших орудия. Некоторые пушки, отлитые ещё в середине XIX века, и взятые у неприятеля, стреляли ядрами.

В итоге Хамаданской операции Экспедиционному корпусу генерала Баратова удалось обезопасить левый фланг Кавказской армии от действий германо-турецких отрядов. Главным результатом операции стала ликвидация очагов восстания в Персии против Антанты. Далеко идущие планы Энвер-паши по созданию мега-государства «Туран» рухнули в одночасье. Цель операции была достигнута.

* * *

Кумская операция была предпринята почти одновременно с Хамаданской. В составе Кумского отряда полковника И. Н. Колесникова были 1-й Запорожский и 1-й Горско-Моздокский полки (6 казачьих сотен, 2 роты стрелков и 2 орудия). Целью операции было овладение городом Кумом, расположенным в 250 км к югу от базы корпуса в Казвине. Кум являлся главным центром германской агентуры во главе с графом Георгом фон Каницем. Там же располагалась резиденция комитетов национальной обороны и защиты ислама, созданная демократической фракцией меджлиса. Противники шаха, обосновавшиеся в городе, провозгласили образование национального правительства и выпустили воззвание с призывом к населению выступить против правительства и войск Антанты. Силы противника, расположенные в Куме, оценивались в 2 тыс. штыков и сабель при 2-х орудиях.

Выступив из Казвина 23-го ноября, Кумский отряд подошёл к селению Лалекян 3-го декабря. Западнее Кума располагалось до трёх конных и одной пешей сотен противника. Разгромив их 4–5-го декабря, русские оставили часть сил в Лалекяне и выступили к Саве, занятому двумя тысячами наёмников германского консула. При сближении с русскими противник бежал. Город Сава был взят 7-го декабря.

8-го декабря русские подошли к Куму. Германский консул, иранские парламентарии и 3 тысячи жандармов бежали на юго-восток в Кашан. Поскольку в городе находились почитаемые шиитские святыни, командир корпуса князь Баратов вызвал на переговоры представителей местного духовенства и губернатора Кумской округи, с которыми договорился о порядке ввода и размещения войск. В Куме Баратов оставался до вечера 8-го декабря, а затем отбыл в штаб. 9-го декабря отряд Колесникова вступил в Кум, тем самым прикрывая Тегеран с юга. Накануне были получены известия о готовящемся наступлении ещё одного отряда противника на столицу. Тогда генерал Баратов отдал приказ Тегеранскому отряду наступать на Рабат-Керим.

Запорожский полк был оставлен в Куме для контроля и охраны дороги на Исфахан. 1-й Горско-Моздокский полк в дальнейшем занял Боруджерд в Лурестане, с целью держать под контролем территорию племени луров. К этому времени войска корпуса частью сил вышли на северо-западные, а несколько позже и на южные подступы к Тегерану.

Выдвинутый в декабре 1915-го года из Туркестанского военного округа Хорасанский отряд Русской армии численностью в 1 тысячу штыков и сабель при 4 орудиях, обезвредил германо-турецкие группы, следовавшие через Южные районы Персии к персидско-афганской границе. Далее Хоранский отряд совместно с английским отрядом в Систане установил подвижную завесу на фронте Биржент – Систан – Оманский залив, не допуская проникновения германо-турецких агентов в Афганистан.

****

Однако в начале февраля 1916-го года в городе Эль-Кут (в Месопотамии) турецкими войсками была блокирована десятитысячная группировка британских войск под командованием генерала Чарльза Таунсенда. Корпус генерала Николая Николаевича Баратова по просьбе английского командования продолжил наступление. К этому времени в корпусе числилось 9 тысяч 800 штыков и 7 тысяч 800 сабель при 24 орудиях. 16-го февраля 1916-го года части корпуса вошли в Керманшах, а в конце апреля взяли под контроль город Ханкин в Месопотамии. Однако помочь генералу-майору Таунсенду генерал Баратов уже не успел. Не веря в близкую помощь, британский генерал Чарльз Таунсенд 29-го апреля 1916-го года вместе со своим корпусом сдался турецким войскам в осажденном Эль-Куте. По данным британского исследователя А. Байкера в плен к туркам попали 13 тысяч 164 солдата и офицера британской армии.

Баратов прекратил наступление и отошел к северу. В округе Ханкина и Хамадана господствовала эпидемия малярии. Опасаясь широкого распространения болезни среди личного состава корпуса, Баратов отвёл свои войска от малярийного приграничья.

«Лишь генерал Баратов с его начальником штаба полковником Эрном непрерывно ориентировались в обстановке, дабы они могли правильно выполнить возложенный на колонну маневр», – докладывал командованию генерал Масловский.

****

Пришёл май. С ним накатила и изнуряющая жара. Пальмы и акации опустили свои ветви. Ни ветерка, ни облачка на небе. Страдали и люди, и кони. Воды в колодцах не хватало. Начался падёж лошадей. Стволы орудий и винтовок, кожухи пулемётов нагревались так, что притронешься – руку обожжёшь. Положишь куриные яйца на лафет пушки, подержишь так пол часа, и они испекутся. Солдаты и казаки сливали воду с кожухов пулемётов и чай заваривали. Но с продовольствием становилось всё сложнее. Не хватало прежде всего хлеба. Точнее его уже совсем не было. Зерно и мука закончились уже феврале.

Но и ещё одна беда пришла. Появились первые больные, заразившиеся малярией. В полках из-за малярии выбыло из строя уже по сотне – другой человек. Лекарств и медперсонала для лечения этой болезни не хватало.

Для того, чтобы обеспечить тягу артиллерийских орудий и боеприпасов, офицерам дали приказ закупать у местного населения верблюдов. Благо верблюды были в основном послушны и хорошо справлялись с таким делом. Правда, с верблюдами вместе пришлось нанимать и их хозяев, так как коневоды не могли управиться с этими животными.

В Хамадане в начале мая генерал Баратов вновь собрал военный совет. Обсуждали итоги сдачи корпуса генерала Таундсена в Эль-Куте. Кроме того, надо было срочно решать проблемы взаимодействия с союзниками-британцами, обеспечением корпуса продовольствием, боеприпасами, медицинским обслуживанием, лекарствами. Офицеры штаба и старшие офицеры корпуса были собраны в особняке на окраине города, занятом под размещение штаба. Многие были в лёгких летних гимнастёрках, с расстёгнутым воротом. Казачьи офицеры, без погон, также в лёгких и светло – серых бешметах. Вместо папах и фуражек на головах лёгкие повязки из белой ткани. Генерал Николай Баратов в белом подпоясанном бешмете, с кинжалом на поясе, и тоже без папахи. Все расположились вокруг большого стола, на котором была разложена карта боевых действий. Совет длился уже час с лишним и многие вопросы обсудили, а исполнение их распределили среди офицеров штаба. Теперь разговор шёл о взаимодействии с союзниками.

– Господа, командование Кавказским фронтом, очень озабочено отсутствием прямых контактов с армией союзников в междуречье Тигра и Евфрата. Но от нашего корпуса требуют совершить такую операцию, которая позволит наладить связь с союзниками, – изложил свою позицию генерал Баратов.

– Город Майдешт, ваше превосходительство, – наиболее удобная позиция для совершения рейда в сторону британских войск, расквартированных в Месопотамии в окрестностях Али-Гарби, – стал докладывать полковник Эрн. – Пусть этот контакт и взаимодействие будут только формальными, но они произведут важный поворот в настроениях и в умах наших союзников и нашего командования.

– Необходимо решить, какими силами будет совершена эта операция и что нужно для её обеспечения, – произнёс генерал.

– Следует перебросить в Майдешт один из казачьих полков. Так мы создадим базу для установления контактов с британцами. Но для самой операции выделить не более одной сотни добровольцев и назначить в руководство отважного, умного офицера. Необходимо обеспечить этих людей продовольствием и запасом воды.

– Господа, думаю, что нужно прирядить к этой сотне ещё и десятка два запасных лошадей под сёдлами. Их можно будет использовать и для несения вьюков, – добавил один из офицеров штаба.

– Нет, господа. Запасных лошадей надо беречь для броска через пески и камни Месопотамии. Но необходимо придать этой сотне десяток верблюдов, для несения вьюков и боеприпасов. Верблюды позволят нам успешно совершить этот манёвр. Кроме того, потребуются немалые средства для покупки фуража, продовольствия воды и подкупа местных вождей и старшин, – высказал своё мнение полковник Эрн.

– Вы правы, Николай Францевич. Наша финансовая служба выделит достаточные средства для покупки продовольствия, фуража, подарков местным вождям, для покупки десяти верблюдов, – согласился генерал.

– И ещё одно условие, господа. Казаки должны сами выбрать оружие, которым им предстоит действовать в ходе операции. Кроме того, важно чтобы в отряде были хорошие проводники и переводчики. Предстоит рейд по местам со сложным рельефом и полудиким населением, которое к представителям России дружеских чувств не испытывает и для которого будет весьма заманчиво захватить казачьих лошадей, оружие и снаряжение.

– Согласен, Николай Францевич, – резюмировал Баратов.

– Позвольте ещё несколько слов, ваше превосходительство. На роль переводчика у меня есть хорошая кандидатура. Это – некий Ахмед-хан – сотник Персидской Казачьей Его Величества Шаха бригады. Он хорошо знает иранский, турецкий и арабский языки. Человек не робкий, дружит с русскими, пользуется уважением у Шаха, – добавил Эрн.

– Хорошо. Господа офицеры, прошу преступить к исполнению, – заключил генерал.

* * *

От Керманшаха до Али-Гарби по прямой около 300 верст. С учетом похода по горам, пустыне, ущельям и обходным тропам Луристана путь почти удваивался. Рейд по тылам турецкой армии пролегал по владениям воинственных кочевых племен луров – народа, населяющего историческую область Малый Луристан на западе Ирана. Кочевники говорили на языке лури, (близком курдскому и иранскому). Луры делились на племена, разделяющиеся на более мелкие родственные группы. Большинство их – мусульмане-шииты. Во главе племён стояли ханы и военная аристократия.

С начала войны в Луристане активно действовали турецкая и германская разведки. Главная задача германо-турецких дипломатов и разведчиков состояла в создании сплошного заслона из местных племен между русскими и английскими войсками. Они же должны были препятствовать манёврам русских войск на правом фланге турецкой армии южнее озера Ван на Кавказском фронте. С этой целью племенам луров в большом количестве поставлялись немецкие охотничьи карабины системы «Маузер» и боеприпасы, подкупались вожди племён.

В приказе командира корпуса № 515 от 26-го апреля 1916-го года командиру 1-й сотни 1-го Уманского полка сотнику Гамалию предписывалось: «Выступить на Зейлан, Каркой, Карозан и далее на Зорбатию, с задачей – войти в связь с Британской армией, действующей в Месопотамии. Вам надлежит выяснить подробно состав, расположение и текущие задачи для действий англичан, а также – состав и расположение турок, действующих против них… Вам надлежит двигаться весьма осторожно и с большой осмотрительностью…

По установлении связи и выяснения обстановки у англичан – возвращайтесь обратно в Керманшах. Если удастся дойти до Зорбатии, то подробное донесение пришлите через английские искровые станции».

По этому приказу сотник Гамалий, не встретив в обусловленном месте разъезда англичан, мог вернуться назад, к своим войскам. Однако, провожая сотню, генерал-лейтенант Николай Баратов отозвал есаула в сторону и сказал:

– «Василий! Верю, ты пройдешь и выполнишь задачу полностью. Но береги себя и людей». Генерал произнёс эти слова не в приказной форме, а сердечно, внимательно посмотрел в глаза, обнял и поцеловал сотника. Генерал понимал, что посылает всю сотню почти на верную смерть. Затем Гамалию была отпущена довольно большая сумма – 50 тысяч рублей золотом, монетами по 5 и 10 рублей. Деньги должны были передаваться скрытно от глаз казаков и окружения хана.

27-го апреля сотня в составе 4 обер-офицеров, 107 казаков со 125 лошадями и десятью верблюдами выступила из города Майдешт в поход на юго-запад. Казаки вели запасных лошадей в поводу. За ними следовало десять верблюдов с лёгкими вьюками на горбах. Верблюдов вели пятеро пеших персов. Казаки шли через перевалы, ночевали биваком в горах и в кочевьях мелких племен.

С начала рейда проводник из племени луров повел сотню по крайне сложному горному маршруту, лошади срывались в пропасть или гибли от тепловых ударов. Средняя температура воздуха в этих горных местах в мае – днем плюс 26, ночью – плюс 5–8 градусов. Всего за время рейда погибла 21 лошадь. В начале маршрута долгое время отряд не мог набрать воды. Почувствовав на себе недоверчивые взгляды казаков, проводник попытался скрыться, но был схвачен. Только после угрозы сотника повесить его, проводник указал нужное направление. С помощью переводчика-сотника Ахмет-хана Гамалий допросил проводника. На вопрос, почему он ведет отряд столь сложным маршрутом, тот ответил, что ему было приказано делать это, чтобы русские сюда больше не пришли. Тогда сотник наградил проводника и пообещал, что, если тот поведёт отряд дальше по удобной и короткой дороге, то будет награждён вторично. Если же будет и далее плутать, то получит пулю. Аргументы подействовали. Кочевник поклялся вести нужной дорогой.

Уже в конце апреля отряд достиг границы и пошёл по гористым полупустыням и пескам Месопотамии. Перед путниками лежали то невысокие горные перевалы, то усеянная холмами каменистая степь с песками и редкими участками хорошей земли, пригодной для возделывания. Ландшафт был сравнительно однообразен и уныл. Правда поздней весной эти земли еще были покрыты сохнущими травами и увядающими тюльпанами, крокусами. По берегам редких горных рек поднимались пирамидальные тополя, чахлые пальмы. В предгорьях и на прилегающих горных склонах встречались заросли кустарников: миндаля, фисташки, кизила и рощи из низкорослого дуба, реже – низкорослые – хвойные деревья. В этих местах казаки и их проводники стали двигаться вечером и утром – в первой половине дня. Остальное время они прятались в низинах, поросших верблюжьей колючкой, тамариксом и чёрным саксаулом или в небольших оазисах. В полдень жара в этих местах поднималась до плюс 30 градусов, а порой и выше. Ночью температура опускалась до плюс 7, а порой и 5 градусов. Дневная жара сушила землю и камни, суховей гнал пыль, песок и сорванные ветром травы и перекати-поле. Тогда путники укладывали лошадей и верблюдов, ставили лёгкие навесы. Сами ложились среди животных или усаживались среди кустов чёрного саксаула, розового тамарикса и чахлой хвои, пытаясь оставаться в тени, и под защитой кустов, укрываясь от солнца и колючего ветра. Разводили небольшие костерки, заваривали чай или варили взвар, чтобы ослабить нескончаемую жажду.

Луры заявляли о своем нейтралитете в войне, но чужаков встречали настороженно, а то и враждебно. Были ночные нападения на казачьи караулы. Порой с гор на казаков катились камни. Верно коварные луры нарочно сталкивали их, чтобы испугать путников. Сложилась и своеобразная тактика движения отряда. Приблизившись к кочевью того или иного племени, головной взвод окружал стоянку. Затем входила сотня и сотник Гамалий, оценив численность и силу кочевников, вызывал к себе хана или старшину. К богатым и влиятельным шел с переводчиком сам и объяснял, что пришла авангардная сотня корпуса и что корпус прибудет сюда через два дня. Просил предоставить казакам фураж и довольствие, за что щедро платил. Потом незаметно подносил подарки очередному вождю или хану (кому – перстень, кому – кинжал, кому – чашу, оправленную серебром, кому – небольшой персидский ковёр для совершения намаза, ну и тому подобное). С улыбкой, слегка тряхнув звонкой монетой и показав, что внутри вкладывал в ладони хозяина мешочек с чеканным российским золотом. Некоторым вождям вручал личные письма от генерала Баратова. Хану говорил, чтобы никто из кочевья не выезжал, так как все тропы охраняются казачьими разъездами.

После этого начиналось угощение. А утром есаул предлагал хану проводить сотню до следующей кочевки или оазиса. В пути за ханом и его приближенными следили специально назначенные казаки, которым в случае попытки к бегству приказано было стрелять. На следующей кочевке повторялось то же самое. Предыдущий хан оставался гостем при сотне и возвращался к своим только после выступления отряда уже со следующим ханом. Зная особенности психологии кочевников, поступать иначе Гамалий не мог. Не совершай он этого, любая кочевка встретила бы казаков выстрелами или заранее ушла до их прихода. Поступай сотник иначе, можно было с большой долей вероятности ожидать удара кочевников в спину. Тактика, выбранная хитрым Гамалием, позволила продемонстрировать кочевникам надежную линию поведения и сохранить людей. Коварство и хитрость аборигенов были понятны и известны опытным казакам.

Вожди некоторых кочевий занимали откровенно враждебную позицию. Так, один из них, сообщив, что держится нейтралитета, заявил, что не пропустит русский отряд через свои владения к англичанам. Если же казаки, вопреки его желанию, пойдут к англичанам – отдаст приказ своим людям не давать фураж.

Тогда Гамалий пригрозил, что пойдёт на соединение с англичанами даже пешим строем, а если ему помешают, то применит оружие. Но всем будет лучше, если за хорошие деньги ему продадут фураж. Тактика сотника оказалась удачной. Вождь луров согласился пропустить отряд через свои земли. В знак признательности для вождя и его сына на следующий день казаки устроили джигитовку. От восхищения кочевники подняли такую стрельбу над головами, что Гамалий, опасаясь, не откроют ли они сгоряча огонь и по казакам, на всякий случай привел сотню в полную боевую готовность. Так, уважая обычаи и нравы кочевников, умело используя многовековой опыт общения казаков с горцами и не скупясь на денежное вознаграждение, сотник смог заручиться поддержкой влиятельных вождей-луров, которые оказывали содействие и нередко предупреждали казаков о засадах на пути.

К полуночи 6-го мая отряд тихо подошел к лагерю англичан. С караульной службой у союзников было не всё в порядке. Часовые не заметили казаков и подпустили русских вплотную к своим постам. Произошло замешательство. Двое британских часовых были явно ошеломлены появлением незнакомцев и не успели даже открыть предупредительную стрельбу в воздух, как были разоружены. Бородатые воины в кавказских одеждах, в лохматых шапках с длинными ножами мгновенно разоружили их и вывернули им руки. Однако часовым вскоре дали позвонить по телефону в караульное помещение. Затем у поста появился дежурный офицер, и выяснилось, что пришли русские. Но ведь на месте казаков могли оказаться и турецкие диверсанты!..

Тут же собрались все британские офицеры. Русских встретили великолепно. Казаки отдали должное отличному шотландскому виски, которым их щедро угостили хозяева. От предложения англичан смешивать виски с содовой вежливо отказались, продолжали потреблять чистый напиток. Наутро был назначен общий парад войскам и джигитовка. Последняя была принята с явным удивлением. Увидев, что вытворяют в сёдлах русские казаки, то ныряя под брюхо коню, то вставая обеими ногами на седло на полном скаку, англичане пришли в восторг. Через день переправившись через Тигр, для встречи с офицерским собранием, сотник Василий Гамалий провел переговоры и обменялся с англичанами информацией.

Вскоре была получена телеграмма от начальника штаба английской армии генерала Лека, выразившего желание видеть русского сотника в Басре. В сопровождении хорунжего Константина Перекотия и переводчика Ахмет-Хана он отправился пароходом по Тигру. В Басре в главной квартире британской армии Василий Гамалий представился генералу и изложил свою задачу. Начальник штаба передал для генерала Баратова интересовавшие его сведения, включая карты с указанием дислокации сил англичан и турок. Затем генерал Лек в присутствии офицеров и перед строем английских пехотинцев произнес речь по поводу первой, установленной казаками «живой связи» между союзниками. От имени монарха Великобритании он наградил сотника Гамалия, хорунжего Перекотия и переводчика-сотника Ахмет-Хана Военными крестами.

22-го мая, распрощавшись с англичанами, Гамалий выступил со своей сотней выполнять очередную задачу генерала Баратова. Он должен был разведать окрестности Зорбатии в направлении на Керманшах. Час выступления и маршрут сотник скрывал от всех, опасаясь турецких шпионов, так как английская разведка сообщила, что в ущелье на предполагаемом маршруте возвращения организованы засады. Из Али-Гарби, ориентируясь по звездам, через пустыню их вел проводник-араб. Перед выступлением англичане предупредили сотника, что для перехвата и уничтожения его отряда турки выслали большой эскадрон. Поэтому в этот раз Гамалий решил обойти восточнее большое встречное ущелье.

На одной из стоянок сотню недружелюбно встретили кочевники. Начались переговоры. Выяснилось, что кочевникам был отдан приказ местного хана «делать с казаками, что угодно». По истечение полутора часов после начала переговоров в сотне пало 7 лошадей. Есаул понял, что фураж, который поставили кочевники, был отравлен и приказал прекратить переговоры. Но от мирных луров пришло известие, что на перевале попали в засаду две сотни Уманского полка, шедшие навстречу Гамалию. Эти сотни отступили с небольшими потерями. Вскоре было отмечено и передвижение турецких войск с целью перехватить русский отряд. Но Гамалий отвёл сотню от очередной беды.

В начале июня сотня, не потеряв ни одного человека, вернулась в город Майдешт, где дислоцировался 1-й Уманский казачий полк. За этот беспримерный рейд сотника Гамалия наградили орденом Святого Георгия 4-й степени. Офицеров сотни наградили орденами Святого Владимира 4-й степени, а всех казаков – Георгиевскими крестами. Полковник Эрн лично вручал награды, поздравлял, жал руки отважным казакам и обнимал их. Возвращению героев все радовались так, как будто родные сыновья или братья возвратились домой – в большую русскую семью. Разлука с Родиной, чуждое окружение, голод, болезни, раны, смертельная опасность так сплотили русских людей Экспедиционного корпуса, что социальные различия, чины не препятствовали их тёплому и дружескому общению между собой. Офицеры обращались к личному составу со словами не иначе как: «братец», «братцы», «детушки». Рядовые и простые казаки к старшим и офицерам не иначе как: «отец родной – ваше благородие», к старшим казачьим офицерам, как в старину: «батька». Всё это пережил, навсегда запомнил и далее нёс в своём сердце всю жизнь Николай Францевич Эрн.

Там – в Месопотамии он редко получал письма из дома. За год – всего два. Но он знал, что его любимая жена Мария, его отрок-сын и маленькая дочка любят, ждут и молятся за него. Но отныне его семьёй стали ещё офицеры, казаки и солдаты Экспедиционного корпуса, оторванные, как и он, от Родины на долгое время, заброшенные судьбой и волей военачальников за сотни вёрст от неё в суровые пески, горы и пустыни. Всё это он осознавал, чувствовал и ценил.

* * *

Тогда же – в мае 1916-го года Персия была полностью очищена силами русского Экспедиционного корпуса от пронемецких и протурецких отрядов. Их участники были вынуждены уйти на территорию Османской империи

В июле 1916-го года против Экспедиционного корпуса генерала Баратова была брошена 6-я турецкая армия. Турецкое командование направило против Экспедиционного корпуса части своих войск, освободившиеся после капитуляции британского корпуса в Эль-Куте. Русский корпус, хоть и был к тому времени усилен, но многие казачьи полки потеряли до половины личного состава из-за эпидемии малярии. Генералу Баратову пришлось отступить на триста вёрст севернее, оставив Керманшах, Кум и Хамадан. Но корпус постоянно давал о себе знать, маневрируя и отражая удары противника.

В ноябре в Тегеране произошла попытка государственного переворота, однако Султан Ахмед-Шах укрылся в русском посольстве, а войска генерала Николая Николаевича Баратова подавили восстание. Члены Меджлиса, участвовавшие в перевороте, беспрепятственно бежали на запад.

В конце 1916-го года, заболевший малярией и получивший ранение в ногу, полковник Николай Эрн был направлен на лечение в Россию. Он не видел свою семью уже более двух лет, но теперь после ранения и болезни у него появилась возможность наконец встретиться с ними.

* * *

* * *

К началу 1917-го года, Николай Эрн, получивший под командование 18-й Северский драгунский полк, стал последним русским генералом, чье производство в генеральский чин было подписано Государем Николаем II. Выздоравливающего генерала сильно беспокоила судьба его сослуживцев и соратников по Экспедиционному корпусу. Он постоянно вёл переписку, узнавал и получал какие-то сведения о боевых действиях корпуса в Месопотамии. Но всё, что он узнавал более и более усугубляло его переживание и боль за своих сослуживцев и разочарование в той власти, которая установилась в России после февральско-мартовских событий.

Зимой и весной 1917 года на Кавказском фронте наступило затишье. Небывало снежная и суровая зима сильно затрудняла боевые действия. Экспедиционный корпус генерала Баратова оказался полностью отрезанным от основных сил Кавказской армии. Тем не менее, 17-го февраля 1917-го года корпус Баратова перешел в наступление. В его составе к тому времени находилось 13 батальонов и дружин пехоты, 66 эскадронов и сотен кавалерии, 39 пулеметов, 50 орудий и одна инженерная рота. Всего под рукой Баратова было 10673 штыка и 7357 сабель. Овладев Хамаданом и на правом фланге городом Сене, 25-го февраля корпус занял весь район Керманшаха. А 13-й корпус турецкой армии отходил с боями.

Между тем 4-го апреля 1917-го года Экспедиционный корпус генерала Баратова занял Ханекин. В направлении Кызыл-Рабат была выслана казачья сотня, вновь установившая связь с британскими войсками. Помимо этого, связь со штабом английского командующего в Месопотамии Ф. С. Мода была установлена по радио. Периодически туда направлялись и штабные офицеры.

Но тут политическая ситуация в России и климат Месопотамии совершили своё подлое дело. К началу лета 1917-го года нездоровый тропический климат Месопотамии, привёл к тому, что малярия в некоторых частях корпуса вывела из строя до трёх четвертей личного состава. Это вынудило генерал-лейтенанта Николая Николаевича Баратова приостановить продвижение своих частей в Месопотамии. Генерал отвёл части корпуса в более благоприятные по климатическим условиям горные районы Персии. Для наблюдения за турками и для связи с англичанами были оставлены только две сотни казаков.

В июне 1917-го года англичане убедили Командование Кавказского фронта начать наступление на Мосул в персидском Курдистане. Для этого наступления сил у генерала Баратова не хватало, но отказать союзникам было невозможно. План дальнейших совместных действий составил начальник английского генерального штаба генерал Робертсон. Он предлагал русским нанести удар на Мосул, англичане усиливали натиск в зоне реки Тигр.

10-го июня 1917-го года на Мосул начали наступление части 7-го Кавказского корпуса, 13-го июня на Киркук двинулся корпус генерал-лейтенанта Николая Николаевича Баратова. Дислоцировавшаяся недалеко от расположения английских войск 1-я Кавказская дивизия корпуса, где находился 1-й Уманский казачий полк, передавался в оперативное подчинение английскому генералу Моду. Несколько дней наступление развивалось успешно, но уже 22-го июня 1917-го года турки нанесли контрудар и вынудили части корпуса вернуться на исходное положение. Наступление оказалось неудачным.

И причин тому было как минимум две. Первая заключалась в том, что у корпуса заканчивались снаряды. О том, чтобы погасить снарядный голод в России, поражённой революцией, никто не позаботился. Не хватало медперсонала и лекарств для раненых и больных. А второй главной причиной стало то, что британцы никакого содействия корпусу Баратова не оказали. Правда появилась и ещё третья причина. В тылу корпуса развернулось партизанское движение местных кочевников. Подавить его не было возможности, ибо русская артиллерия замолчала, так как, снарядный голод окончательно поразил все части корпуса. Снарядов практически не осталось. Патроны для пулемётов и винтовок ещё были. Но и их берегли.

Катастрофу довершила небывалая жара, и новые вспышки эпидемий. Положение русского Экспедиционного корпуса генерала Баратова стало невыносимым. В частях корпуса начался голод. Да и воды-то хорошей, не то что родниковой или колодезной, но и речной воды казаки, солдаты и офицеры уже пошёл третий год, как не пили. Воду, мутную словно молочный обрат, брали из местных колодцев или арыков. И сколь не фильтровали её через бинты или тряпки, муть и осадок так и оставались в ней. Лишь порой из дальних горных рек привозили в бочках хорошую свежую воду.

Войска находились в крайней усталости. Люди ещё держались, но кони не выдержали. В корпусе начался широкомасштабный падёж лошадей. Казачьи сотни сводились и превращались в пластунские батальоны. А в батальонах и ста человек было не насчитать. Полевые лазареты стояли переполнены не столько ранеными, сколь больными. В лазаретах ни лекарств, ни бинтов не найти. Больных лечили спиртом, касторкой, отпаивали отваром полыни, шиповника, народными средствами. Врачи, медсёстры в большинстве своём уехали в Россию. Те же, кто остался выбивались из сил. Свежих частей и пополнений из России было уже не дождаться. Но воинские погосты с крестами вокруг частей Экспедиционного корпуса постоянно пополнялись.

Командование Кавказского фронта решило перенести Мосульскую операцию на осень. Но с осени 1917 года начался развал Кавказской армии. О наступлении уже никто не помышлял.

Что же касается генерал-лейтенанта Николая Николаевича Баратова, то принимая прошлые заслуги перед Отечеством, Временным правительством от 8-го сентября 1917-го года он был произведен в генералы-от-кавалерии. Но чем могла помочь ему та генеральская кавалерия, если его казаки, солдаты и офицеры были забыты, оставлены, брошены этим правительством, которое перехватило власть в России лишь на короткое время.

Военнослужащие Экспедиционного корпуса до последнего сохраняли верность присяге, но вскоре эта верность потеряла всякий смысл и стала никому не нужна. К началу зимы казачьи и стрелковые части стали покидать свои позиции и организовано отходить к Большому Кавказу, а оттуда – на Кубань и Терек. После заключения Советской Россией сепаратного мирного договора в Брест-Литовске русская армия и вместе с нею Кавказский фронт перестали существовать. 10 июля 1918 года генерал от кавалерии князь Николай Николаевич Баратов подписал свой последний приказ по Экспедиционному Кавказскому корпусу о его расформировании.

* * *

Страшным и тяжёлым было возвращение частей корпуса генерала Баратова, да и всей Кавказской армии зимой 1917 – 1918-го года на Родину. Одним из очевидцев тех событий был Николай Кочку́ров – в будущем молодой российский и советский писатель, известный под творческим псевдонимом Артём Весёлый. Он ярко описал события того трагического отступления из Персии и Закавказья на Северный Кавказ:

– «В Баланджарах затор… По вагонам, закутавшись в бурки и овчины, спали и так валялись казаки и туркмены, осмоленные жирным солнцем Месопотамии. Домой они везли одни уздечки да крылья седельные, а кони их потонули в песках, погибли в походах. У костров обсушивались и дремали солдаты и казаки Экспедиционного корпуса генерала Баратова. За три долгих горьких года они выходили все дороги и волчьи тропы от Кавказа до Мосул-диальских позиций и обратно. Иные за всё время походов хлеба настоящего и на нюх не нюхали и давно уже забыли вкус хорошей воды. Цинготные десны их сочились гноем, литую мужичью кость ломала тропическая малярия, язвы и струпья разъедали шкуру томлёную… Непролазна ты, грязь урмийская, остры камни Курдистана. Глубоки пески Шарифхане! Стлался тяжёлый разговор. Огни костров выхватывали из темноты то высветленную оковку приклада, то бамбуковые костыли раненого, то одичавшие, точно врезанные в голодное лицо, глаза.

В эшелонах смеялись и плакали гармони, пылали песни. Между путями отхватывали русского и гопака, в почернелых, обожжённых зноем и стужей лицах веселой тревогой блестели глаза; топотом, гиком и хлопаньем жёстких ладоней заглушали в себе тоску, голод, страх и отчаяние…

На горизонте переливались сочные бакинские огни, а в Баладжарах было холодно, голодно и неприютно. Толпами валили в город, но и там хлеба не было. С Каспийского моря перекатом шёл воевой ветер и чёрным стоном штурмовал горы»[31].

* * *

Николай Францевич Эрн родился в 1879-м году в Тифлисе в семье вышедшего в дворяне из простых аптекарей управляющего Закавказскими военно-аптечными складами. Все дети в семействе Эрнов были крещены в православии и до конца жизни сохранили глубокую веру. Он окончил 2-ю Тифлисскую мужскую гимназию и Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище. Ещё совсем молодым в чине корнета он был направлен на подавлении восстания в Северном Китае[32]. Затем служил в 43-м драгунском Тверском полку, дислоцировавшемся на Кавказе. В 1906-м году окончил Николаевскую Академию Генерального штаба.

В годы Первой Мировой войны в чине подполковника был начальником штаба 66-й пехотной дивизии. Это было в пору знаменитой Евфратской операции, проведенной генералом Н. Н. Юденичем и закончившейся блестящей победой русских войск. Затем в чине полковника он был назначен начальником штаба 1-й Кавказской казачьей дивизии. Следом его ждала служба в рядах Экспедиционного корпуса генерала Баратова.

Не приняв революцию, Николай Францевич вступил в Добровольческую армию, в которой занимал пост помощника дежурного генерала штаба Главнокомандующего. После разгрома Добровольческой армии на юге России, а затем Русской армии в Северной Таврии и в Крыму, он с семьёй эвакуировался в Болгарию. Некоторое время генерал со своей семьёй жил в Югославии (в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев). После эвакуации остатков Белой армии из Крыма генерал-майор Эрн состоял при штабе генерала Врангеля в сербском местечке Сремски Карловцы. Он преподавал военную историю в Николаевском кавалерийском училище и в Крымском кадетском корпусе в 1921–1924-м годах в городе Белая Церковь (в провинции Банат). Училище было расформировано летом 1924-го года, генерал потерял работу, и вся его семья оказалась на грани нищеты. С 1924-го года для русской эмиграции в Европе наступили трудные времена. Когда и корпус, и училище были закрыты, генералу пришлось покинуть Югославию.

«Он решил ехать в Южную Америку, так как его пригласили друзья – князья Тумановы ехать в Бразилию, куда их пригласил друг, в общину, где работали на земле», – вспоминала дочь генерала Наталья Николаевна Эрн.

* * *

Николай Францевич занял деньги и вместе с Тумановыми поехал в Бразилию. Его супруга Мария осталась в Белграде и жила, зарабатывая преподаванием музыки. Она была великолепной пианисткой. Дочь Наталия уже училась в институте. Когда корабль, на котором Николай Эрн со своими друзьями подошёл к берегам Бразилии, то стало известно, что там разразилась буржуазно-демократическая революция. Пассажирам на дали сойти на берег. Их пароход взял курс на Уругвай. Лишь там эмигранты смогли сойти на берег. Уже скоро они испытали все «прелести» эмигрантской жизни. Князь Туманов устроился на работу в порту, а княгиня Туманова играла на рояле в кинематографе. Демонстрация немых фильмов, сопровождавшихся исполнением музыкальных сочинений (особенно на фортепьяно или на рояле) позволяло музыкантам заработать в кино.

Благодаря Ивану Беляеву бывший генерал Русской армии Николай Эрн получил приглашение приехать в Парагвай. Ему пообещали должность преподавателя военной школы. Планировалось, что он будет преподавать тактику и фортификацию. Поскольку денег у бывшего генерала не хватало, то по замыслу Беляева таким эмигрантам прислали и билет. Не раздумывая Николай Францевич поехал в Парагвай. Это произошло в 1924 году.

К сожалению, он ни слова не знал по-испански. Но уже через две недели он должен был приступить к чтению лекций. Однако у бывшего генерала была очень хорошая память, не зря он в своё время служил офицером Генерального Штаба. В день ему пришлось учить по двести слов. Это было невероятно тяжело. Однако во всём этом был Божий Промысл, и Эрн прочёл свою первую лекцию. Но первое время его знания испанского не выходили за рамки того, что он читал своим курсантам. В последствие его слушатели рассказывали ему, какое впечатление он на них произвел. Курсанты и кадеты очень полюбили русского генерала и, слава Богу, он за год неплохо освоил испанский.

* * *

Как только дочь закончила институт в Белграде, жена Мария написала об этом Эрну. Он немедля собрал все свои сбережения и, заказав билеты, оплатил приезд жены и дочери Наталии в Парагвай. Затем отпросился у руководства и взял отпуск в своем училище, уехав в Аргентину на семь дней. Николай Францевич встречал своих родных в Буэнос-Айресе у самого причала.

Стояла солнечная сентябрьская весенняя погода. Со стороны Атлантики сильный, тёплый ветер гнал редкие облака. Волны накатывали и бились о мол и волнорезы, вздыбливаясь бесчисленными взрывами брызг, откатываясь и пенясь. Ветер овевал людей, стоявших в порту Буэнос-Айреса на причале, потоками запахов океана и мириадами мельчайших капелек соленой влаги. Корабли поскрипывали цепями якорей, слегка покачивало на волнах катера, лодки подбрасывало и качало сильнее. Чайки и другие морские птицы парили над водой и кричали. Ветви пальм на берегу гнулись, развивались, словно приветствуя людей, сходящих с парохода. На душе у всех: тревога, ожидание. На лицах – улыбки и волнение. Все вглядывались в поток идущих по сходням и искали знакомые лица. Кто-то уже махал рукой и что-то кричал, узнав родное лицо, кто-то ещё поспешно искал глазами с замиранием сердца.

Слёзы радости вдруг наполнили глаза у двух женщин, когда те, сойдя с парохода, оказались в объятиях мужа и отца.

– Боже мой! Николенька неужели мы опять видим тебя! О, эти долгих и страшных четыре года! – всхлипывая и утирая слёзы повторяла Мария Давыдовна.

Николай Францевич обнимал жену правой рукой и, прижимая к себе, целовал её и говорил:

– Ну будет, будет Маруся. Всё миновало, мы теперь вместе. Вместе до конца.

– Ах, папа, папа, как мы натерпелись на этом пароходе. Особенно когда подошли к берегам Бразилии. Мы уже надеялись сойти на берег, а там – революция! – с волнением рассказывала дочь.

– Видишь, Наташенька, всё в руце Господа нашего Иисуса Христа! Все эти испытания он посылает нам во Спасение! Но он же нас и милует, – уверял Наташу Николай Францевич, целуя дочь в голову и обнимая её левой рукой.

– Ах, Николенька, всё это так, да только пережить-то всё непросто, – говорила Мария Давыдовна.

– Хорошо, хорошо мои родные. Самое страшное позади. Будем строить здесь свою жизнь, – увещевал Николай Францевич.

А на глаза бывшего генерала Русской Армии, прошедшего огни и воды, пережившего столько невзгод, закалённого войной, смертью и жизнью, также накатывали слёзы. Он смахивал их незаметно для своих родных. Но его душа и сердце ликовали. Про себя он благодарил Господа за всё происходящее и был совершенно счастлив в те минуты.

А через год Николая Францевича в очередной раз посетило чувство полного счастья. В Асунсьон добрался с семьёй и поселился недалеко от них его брат Сергей.

* * *

По инициативе и приглашению Николая Францевича Эрна в квартире князя Язона Туманова 1-го августа 1926-го года состоялось «Общее Собрание русских православных христиан, живущих в городе Асунсьоне и в провинциях Республики Парагвай». Общее собрание в составе 31 члена постановило организовать общину Православной Церкви в Асунсьоне. Собрание изложило и выработало основные положения устава православной общины Парагвая. Председателем общины был выбран Алексей Каширский и секретарём Георгий Бенуа. Для изыскания средств на строительство храма был избран комитет из четырех человек: Н. В. Бобровского, В. Н. Пестрикова, Н. М. Голубинского и Н. Ф. Эрна.

Руководство православной общины Парагвая направило письма с просьбой о помощи председателю Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за рубежом (РПЦЗ) митрополиту Антонию (Храповицкому), управляющему русскими православными приходами в Западной Европе митрополиту Евлогию (Георгиевскому) и управляющему русскими приходами Южной Америки протопресвитеру Константину Изразцову. Кроме того, община Парагвая обратилась за помощью к местным православным арабам и сербам. 26-го сентября того же года подавляющим большинством было решено приступить к строительству храма и организации прихода.

* * *

Руководство быстро оценило знания и опыт бывшего генерала и вскоре его пригласили преподавать в Академии Генерального Штаба. Уже в Академии ему заплатили за целый год вперёд. На эти деньги Николай Францевич оплатил приезд в Парагвай семьи своего сына. Сын Николая Францевича, Борис, окончил Николаевское кавалерийское училище в Сербии. Но ещё юношей в 16-летнем возрасте он добровольно, в чине корнета, пошёл служить в драгунский полк в Вооруженных силах Юга России. Как и все другие молодые участники Белого движения он всю свою юность отдал Гражданской войне.

Сына и сноху с внуком бывший генерал встречал уже в Асунсьоне на железнодорожном вокзале. Паровоз со свистом выпустил пар и произвёл несколько гудков, тормозя у начала платформы. Колёса медленно катящихся вагонов, подрагивали на стыках рельс. Запахло тлеющим углём и дымом. Наконец поезд остановился. Диспетчер вокзала, что-то неразборчиво объявил по-испански в громкоговоритель. Когда Борис с женой Еленой и сынишкой сошли с поезда в этом неизвестном им городе, то на перроне у головного вагона их ждали три родных человека – отец, мать и сестра Бориса. Женщины, конечно, сразу заплакали от радости и стали целоваться. А мужчины крепко обнялись и троекратно расцеловались.

Потом дед берёт на руки пятилетнего внука, прижимает его к себе, и, гладя по русой голове, шутя спрашивает:

– Как же зовут тебя, сынок?

– Николенька, – отвечает мальчик.

– А ты знаешь, кто я такой?

– Знаю. Папа рассказывал, что вы – мой дед.

– Выходит ты у нас Николай Борисович? И мой тёзка?

– Мама зовёт меня Николенька! – отвечает малыш.

– Как вырастишь, внук, будут со́други, и соратники твои звать тебя Борисовичем, – опять шутит дед.

– Какие со́други и соратники? – спрашивает внук.

– Это значит – друзья и сослуживцы.

– Вы говорите неправильно, таких слов не бывает, – наставляет внук деда.

– Я говорю, как в старину говорили. Подрастёшь, узнаешь. И ещё, милый мой, Николенька Борисович, обращайся ко мне просто: «ты». Ведь мы с тобой родные! – вразумляет дед.

Малыш хлопает глазками, и с вопросом смотрит на отца: мол правда ли. Отец улыбается и кивает головой. И это означает, что старших надо слушать. Дед не обманет.

А бывший генерал, отпускает внука, накладывает на него Крестное знамение и благодарит в душе Господа, за то, что наконец-то семья в полном сборе. Пришло время жить, работать, строить храмы и молиться, воспитывать внуков.

Первые три года Эрны жили все вместе и снимали небольшой дом в пригороде Асунсьона. Затем Борис устроился на хорошую работу и купил себе отдельный небольшой дом и участок.

В те годы Николай Францевич Эрн стал ближайшим соратником Ивана Тимофеевича Беляева. Следом этот русский генерал возглавил и Южноамериканский отдел РОВС[33].

* * *

5-го сентября 1927-го года представители русской колонии в Асунсьоне во главе с церковным комитетом встретили «хлебом и солью» архимандрита Пахомия. Это был первый настоятель первого православного прихода в Асунсьоне. В помещении временного храма (в бывшем «Русском доме») был отслужен благодарственный молебен. Затем состоялось общее чаепитие. 11-го сентября архимандрит Пахомий совершил первую Божественную литургию.

Храм был построен к началу сентября 1928-го года по чертежам русского эмигранта – военного инженера капитана Георгия Шмагайлова. Постройкой храма безвозмездно руководил инженер Николай Снарский. Храм целиком был построен руками русского населения Асунсьона. Вся утварь, плащаница, ковчежец, большие подсвечники и все остальное сделано было руками прихожан. По стенам висели иконы, украшенные полотенцами с русской вышивкой и цветами.

26-го октября 1928-го года храм Покрова Пресвятой Богородицы освятил протопресвитер Константин Изразцов в сослужении с архимандритом Пахомием. Был утверждён Устав прихода. На основании законов Парагвайской Республики князь Язон Туманов осуществил юридическую регистрацию прихода.

* * *

Ещё в конце 1920-х годов в Парагвай приехала семья русских эмигрантов Ретивовых. Отец и сын Ретивовы – Митрофан Иванович и Сергей Митрофанович были давно в дружеских отношениях с Эрнами. Митрофановы особенно Сергей часто бывали в гостях у Эрнов. Частенько приезжал и брат Сергей со своей семьёй. После русского застолья они, как обычно, шли к фортепьяно и музицировали. Мария Давыдовна, как правило, исполняла, а все остальные, рассевшись вокруг, с удовольствием слушали.

Иногда мать и дочь пели дуэтом. Голос у Натальи был высокий и бархатистый, но к тому же у неё был и природный слух. Когда она пела под аккомпанемент матери русские романсы Сергей Ретивов весь превращался в слух. Но порой Наталья исполняла и вокал. Особенно великолепно ей удавались народные песни. Часто в доме Эрнов звучали: «В горнице моей светло», «Ах ты, душечка – красна девица», «На муромской дорожке», «Три свидетеля». Их исполнение словно напоминание, словно таинственный зов, навевало светлые чувства и память об утраченной Родине. Да и вся компания с большим душевным волнением, а порой и со слезами на глазах внимало этим родным напевам. Сергею особенно нравились эти песни, и он раз от разу просил Наталью повторить то одну, то другую.

Мало того, Наталья великолепно танцевала и порой устраивала с женой своего дяди Еленой небольшое выступление в жанре балетного искусства. Она упорно занималась балетной гимнастикой и специальными упражнениями, привлекая к этому занятию и других молодых знакомых дам. Но в исполнении балетных танцев ей не было равных.

Со временем Николай Францевич стал замечать, что Сергей часто приезжал к ним по вечерам после работы и приглашал Наталью то сходить с ним в синематограф, то в театр, а то и просто погулять по вечернему Асунсьону. Наталья с удовольствием соглашалась. Гуляя под сенью пальм, кебрачо, чаньяр, гуаяковых деревьев, по тропинкам пригородного парка, они подолгу беседовали. Он часто рассказывал ей о своих научных интересах, связанных с исследованиями Африки. Рассказывал о своих экспедициях туда и замыслах, связанных с исследованием «Чёрного континента». Наталья с интересом слушала, порой что-то увлеченно спрашивала, порой удивлялась и даже пугалась.

Как-то Сергей поведал ей и о своих встречах, беседах с известным российским поэтом и исследователем Николаем Гумилёвым, который столь же, как и он сам «болел» этой темой. Она знала о Гумилёве, с восхищением читала его стихи, но никогда и предположить не могла, что тот был оригинальным исследователем и страстным путешественником, пять раз совершившим экспедиции в Северо-Восточную Африку. Мало того, она с удивлением узнала, что многие редкие фотографии, документы и артефакты, полученные или добытые им в экспедициях, хранятся в Санкт-Петербургской академии наук и Музея антропологии и этнографии[34]. Но трагическая судьба Гумилёва, о которой рассказал ей Сергей, вызвала у Натальи возмущение и слёзы.

– Сколько ещё таких же упрятанных на каторгу, в ссылку, погубленных и расстрелянных! – с сокрушением произнёс Сергей.

– Несчастна Россия, и её ожидают страшные испытания, коль позволила палачам-чекистам, погубить такого талантливого поэта и исследователя! – заключила Наталья в конце рассказа.

На прогулку они уходили около шести – семи часов, а возвращалась она всегда к 11 часам вечера и никогда не опаздывала. Сергей провожал её до самого дома. Но однажды июньским вечером Наталья пришла домой около 12 часов ночи, вся взволнованная и растревоженная.

– Почему ты так припозднилась, доченька? – спросила Мария Давыдовна.

Наталья загадочно и немного нервно улыбнулась, и пожала плечами.

– Я вижу ты очень встревожена, что с тобою? – спросил Николай Францевич.

– Сергей сделал мне предложение. Я не отказала, но отвечала, что решать будут мои родители. Он согласился с этим. Завтра он приедет к нам и будет просить моей руки у тебя папа, и у мамы.

И действительно на следующий день Сергей приехал к ним при полном параде, одетым с иголочки – в новом костюме и с букетом роз. Эрны пили чай на небольшой веранде. Он поднялся по ступеням, снял шляпу, поздоровался, поклонился, поцеловал руку Марии Давыдовне, а затем Наташе, подарил ей цветы. Все заулыбались. Сергея пригласили к столу, но он отказался. Следом попросил родителей невесты выслушать его. Тогда родители пригласили его в дом. Все прошли в гостиную. Сама Наташа, покраснев и сомлев от удовольствия, отлучилась, сказав, что пошла за вазой для цветов. А Сергей, обратившись в первую очередь к главе семейства, произнёс:

– Уважаемый Николай Францевич, я и ваша дочь любим друг друга. Любим давно. Она согласна осчастливить меня и стать моей женой. Но без Вашего с Марией Давыдовной решения и благословения мы не можем вступить в брак.

– Вы намерены венчаться, Сергей? – спросил отец семейства.

– Конечно. Мы обвенчаемся в нашей Православной церкви, – было ответом.

– А где вы будете жить, решили? – спросила Мария Давыдовна.

– Думаю, что сначала поживем у меня, на съёмной квартире, а далее посмотрим.

– Ну насчёт съёмной квартиры, ещё обсудим, – отвечала собеседница.

– Хорошо, Сергей. А ты, Маша, принеси образ Спасителя и образ Богородицы Казанской. Да позови Наталью. Благословим молодых, – произнёс глава семейства.

Это произошло вечером 12 июня 1932 года…

* * *

Но через несколько дней всем русским эмигрантам в Парагвае стало не до венчаний и свадеб. Как только началась Чакская война Николай Францевич Эрн встал в ряды защитников нового Отечества. В чине старшего лейтенанта парагвайской армии, как и отец, добровольно принял участие в Чакской войне сын Николая Францевича Борис Эрн. Добровольцем в ряды парагвайской армии вступил и брат генерала – Сергей Францевич. Плечом к плечу с Эрнами на защиту новой Родины встал бывший офицер Добрармии Сергей Митрофанович Ретивов. Его отец Митрофан Иванович поступил на службу в парагвайскую армию военным врачом.

* * *

* * *

Когда в округе форта «Нанава» наметился прорыв боливийской армии, генерал Николай Эрн был направлен туда вместе с генералом Беляевым. Стояло жаркое январское лето 1932 года. Русские генералы приняли активное участие в создании инженерных сооружений и надежных линий укрепленных позиций. Но ещё одной важной инициативой стало реализация их замысла по формированию разведывательно-диверсионных групп, действующих в тылах боливийских войск. И Беляев, и Эрн имели немалый опыт подобных мероприятий, которые проводила Русская армия в годы Первой Мировой.

В небольшом лагере, устроенном в джунглях в миле восточнее форта, было сформировано три отряда. Набраны они были в основном из индейцев, среди которых преобладали гуарани. В первом отряде числилось немногим более ста воинов. Этим отрядом руководили братья Оранжереевы. Два вспомогательных отряда насчитывали примерно по тридцать человек. Этими отрядами руководили офицеры-метисы, хорошо знавшие язык гуарани и иных индейских племён области Чако.

Генералы Беляев и Эрн вместе с полковником Иррасабалем устроили смотр этим специальным группам. Солдаты этих отрядов были вооружены винтовками, гранатами, мачете. Но кроме того у многих воинов были луки со стрелами, копья для метания, боевые топорики, ножи. Большая часть воинов была одета в маскировочные куртки и штаны, но были и те, кто не носил ничего кроме штанов. На их торсах красовалась боевая, маскировочная раскраска.

Однажды ночью все три группы ушли малоизвестными тропами в тылы боливийской армии и растаяли в джунглях на западе. Никто не заметил этого выдвижения. Все задачи этих диверсионных отрядов были известны только старшим и высшим офицерам парагвайской армии и потому хранились в тайне.

Существенное численное и техническое преимущество боливийцев всё отчётливее сводилось на нет, из-за их оторванности от тыловых баз. Отсутствие железнодорожного транспорта и труднопроходимых джунглей сделали своё дело. Диверсионные группы, возглавляемые братьями Оранжереевыми провели несколько удачных операций, которые, ещё более усугубили положение боливийских войск. К 20-му января штурм форта окончательно провалился. Наступило временное затишье.

Боливийские войска были измотаны многочисленными безуспешными атаками, огромными потерями, колоссальными проблемами со снабжением всем необходимым, от боеприпасов и продовольствия до медикаментов и воды, и, конечно, болезнями. Парагвайцы тоже страдали от болезней, но в Чако-Бореаль они гораздо лучше знали театр военных действий. Для более оперативного управления войсками парагвайский командующий, полковник Эстигаррибия, переформировал свои силы в Чако, разделив их на два армейских корпуса.

В августе 1933-го года Ганс Кундт попытался взять штурмом форт «Фалькон». Операция окончилась неудачей, как и при штурме форта «Нанава». Позиции вокруг форта и сам форт в инженерном отношении были хорошо оборудованы и укреплены опять же благодаря стараниям генералов Эрна и Беляева. Оба русских генерала присутствовали при штурме «Фалькона» и оказывали содействие командованию форта. Довольно легко заняв первую линию обороны и вклинившись во вторую, боливийцы, в конечном итоге были вынуждены отойти на исходные позиции. Фланговые удары парагвайских частей с хорошо укреплённых позиций не позволили противнику развить успех.

* * *

В один из дней в ходе сражения за форт «Фалькон», когда определился перелом в пользу парагвайской армии и стало ясно, что враг отступает, Николай Францевич встретил Сергея Ретивова. Тогда наступил зимний августовский вечер и стало смеркаться, но время от времени ещё грохотали выстрелы орудий, сотрясая землю, бухали и звенели своими стволами миномёты. Генерал зашёл по приглашению в один из офицерских блиндажей поужинать. Недалеко раздался взрыв и с потолка блиндажа сквозь брёвна посыпался песочек. Тут среди встречающих его, улыбающихся офицеров, он и увидел знакомое, родное русское лицо. Майор Сергей Ретивов, отдал ему честь и протянул ему руку. Потом был ужин с ромом, тосты офицеров. Более других офицерам понравился короткий и ёмкий тост генерала Эрна, когда тот подняв кружку с ромом и произнёс:

– Por la victoria! (За победу!).

После ужина генерал увёл майора Ретивова за собой. Они вышли из блиндажа на воздух. Стрельба прекратилась и наступила ночь, озаряемая вспышками ракетниц. Уселись на пустой снарядный ящик, брошенный на землю в ближнем окопе. Их было не видно с запада, так как у окопа был высокий бруствер. Сергей закурил небольшую самокрутку с хорошим бразильским табаком. И они заговорили.

– Как тебе служится тут, Сергей? – спросил генерал.

– Я оказался в очень хорошем и дружном подразделении, Николай Францевич, – произнёс майор. – Меня уважают и ценят.

– Это очень хорошо. Ну а как твоя личная жизнь?

– Вы, хотите спросить, господин генерал, пишу ли я Наталии? Конечно пишу.

– А она отвечает тебе?

– Да. За этот год с лишним мы уже отправили друг другу не один десяток писем. Но видите ли…

– Почему ты осторожен? Она писала мне, что ты отвечаешь ей довольно холодно.

– Вы – военный человек, Николай Францевич, и прекрасно понимаете, что может случиться всё, что угодно…

– Что тебя останавливает? Ведь я же вижу, что ты любишь её. Неужели ты думаешь, что она предпочтёт тебя кому-то другому? – с вызовом спросил генерал.

– У меня нет и в мыслях такого. Точнее, если я погибну, это будет лучшим выходом для нас обоих. Но представьте себе, что я буду ранен и ранен тяжело. Представьте, что я стану инвалидом.

– Она никогда не оставит героя войны! – промолвил Эрн.

– Вот этого я и боюсь более всего! Никоим образом не хочу и не смею связывать Наташу какими-либо обещаниями или клятвами. Она должна быть свободна в своём выборе!

– Эх ты, герой! Навыдумывал, Бог знает, чего. Твоя Наташа – дочь русского генерала!

– У неё перед глазами и в душе столько примеров. Далеко ходить не надо. Посмотри на её мать Марию Давыдовну. Мы обручились с ней, когда я был ещё корнетом. Но тут меня отправили на войну в Китай. Так она ждала меня два с лишним года и дождалась. А ты упал духом.

– Но ведь всё может случиться, Николай Францевич!

Генерал поднялся на ноги.

– Всё в руце Господа. Молись, воюй, люби и жди. Бог услышит твои молитвы. Давай поднимись и выброси окурок. Благословлю тебя, – приказал, как отрезал генерал.

Сергей встал и склонил голову.

* * *

В сентябре 1933-го года, близ Арсе, захваченном парагвайцами в ходе осеннего наступления 1932-го года, произошла битва при Кампо-Гранде и Посо-Фаворито. Войска Хосе Феликса Эстигаррибии (7-я парагвайская пехотная дивизия подполковника Ортиса и другие части) окружили три боливийских пехотных полка 9-й пехотной дивизии. Часть боливийцев, при помощи ударов из-вне, смогла пробиться к своим, но более 500 человек, измученных невыносимой жаждой, голодом, подавленные сильным огнём противника, сдались в плен.

В своей ставке, в городе Паоло-Санто – в крепости Исла-Пои, полковник Эстигаррибия встречал президента Парагвая Эусебио Айялу. В тот же день состоялся военный совет. Там присутствовали генерал Эрн и генерал Беляев.

Всё военное руководство и сам президент съехались в городок с крепостью 3-го октября. Совет проходил в двухэтажном здании, построенном в мавританском стиле, обсаженном пальмами и окружённом высокой оградой. Вокруг ограды была выставлена немалая охрана с четырьмя пулемётами по углам. Когда вошёл президент, то все присутствующие встали и замерли в ожидании команды. Главнокомандующий приказал приступать к совещанию и все, заняв удобные позы, склонились над большой картой, разложенной на широком столе.

– Caballeros, quiero escuchar una opinión sobre la disposición general de nuestras fuerzas (Господа, я хочу выслушать мнение об общем расположении наших сил), – произнес президент.

Полковник Эстигаррибия изложил диспозицию в общих чертах, на доступном, для невоенных людей, языке. Президент слушал внимательно, а затем вновь задал вопрос:

– ¿Qué piensa hacer a continuación, coronel? ¿Cuáles son los planes del comando? (Что вы намереваетесь делать далее, полковник? Каковы замыслы командования?)

– Creo que llega un punto de inflexión en la campaña de este año, y posiblemente en toda la guerra. Tenemos que dar un golpe tan decisivo que debe privar completamente al enemigo de la iniciativa. Tengo la intención de atacar a los Bolivianos en el frente central (Наступает, как я думаю, переломный момент кампании этого года, а возможно и всей войны. Нам необходимо нанести столь решительный удар, который должен полностью лишить противника инициативы. Я намерен атаковать боливийцев на центральном участке фронта.), – произнёс Эстигаррибия, указывая карандашом на карте.

– General Belyaev, ¿cómo evalúa esta propuesta desde el punto de vista de las capacidades estratégicas? (Генерал Беляев, как вы с точки зрения стратегических возможностей оцениваете это предложение?) – спросил президент.

– Señor presidente, mi colega el general ERN y yo estamos totalmente de acuerdo con el Señor coronel. (Господин президент, я и мой коллега генерал Эрн, полностью согласны с господином полковником), – было ответом.

– ¿Con qué fuerzas se propone llevar a cabo esta operación, coronel? (Какими силами вы намереваетесь осуществить указанную операцию, полковник?) – задал вопрос брат президента полковник Хуан Айяла.

– Tengo la intención de asignar para esto partes de las Divisiones 6, 7, 8 y, al menos, dos, o mejor tres Divisiones de artillería. (Намереваюсь выделить для этого части 6-й, 7-й, 8-й дивизий, и, как минимум, два, а лучше три артиллерийских дивизиона), – отвечал Эстигаррибия.

– ¿En qué dirección vas a atacar al enemigo? (В каком направлении вы собираетесь нанести удар по противнику?) – задал вопрос президент.

– Supongo que es mejor atacar aquí y aquí, desde el sur y desde el Norte, tomando las partes del enemigo en pinzas y luego rodeándolo por completo (Предполагаю, что лучше всего ударить здесь и здесь – с юга и с севера, взяв части противника в клещи, а затем полностью окружить его), – отвечал полковник, водя карандашом по карте.

Все окружающие внимательно рассматривали то, что показывал полковник и обдумывали сказанное. И тут поднял руку и попросил слово генерал Эрн:

– ¿Puedo, señores, dar mi opinión? (Позвольте, господа, высказать своё мнение?)

– Sí, general, es muy importante. (Да, генерал, это очень важно.), – произнес президент.

– Creo que el Señor coronel, en parte, subestima las fuerzas del ejército Boliviano en el flanco sur de nuestras tropas. Al oeste del fuerte «nanawa» todavía hay batallas persistentes, pero el enemigo puede retirarse fácilmente allí y transferir sus fuerzas al Norte, aquí, a Aliuata (Я думаю, что господин полковник, частично недооценивает силы боливийской армии на южном фланге наших войск. Западнее форта «Нанава» ещё до сих пор идут упорные бои. Но противник может легко отступить и перебросить свои силы севернее – вот сюда – к Алиуате), – сказал генерал и указал карандашом.

Слова генерала вызвали оживление. Молчание было нарушено. Офицеры штаба и командование негромко заговорили между собой, обсуждая сказанное.

– Entonces, ¿Cuáles son sus preocupaciones, general? (В таком случае, в чём состоят ваши опасения, генерал?) – спросил полковник Хуан Айяла.

– El hecho es que, retrocediendo hacia el Norte, el general Kundt podrá atacar el flanco izquierdo de nuestras unidades que avanzan (Дело в том, что, отступив севернее, генерал Кундт сможет нанести удар в левый фланг нашим наступающим частям), – было ответом.

– Pero de la misma manera, los Bolivianos podrán atacarnos tanto desde el sur como desde el Norte. (Но таким же образом боливийцы смогут нанести нам удар как с юга, так и с севера), – высказал своё мнение один из офицеров штаба.

– Y aquí, señores, estoy de acuerdo con la opinión del coronel Estigarribia. Desde el Norte, desde arce, nada nos amenaza. Desde el Norte, desde arce, nada nos amenaza. En esta dirección, estamos bien protegidos por el terreno (afluentes del río Paraguay) y una serie de nuestros fuertes (А вот здесь, господа я соглашусь с мнением полковника Эстигаррибия. С севера – от Арсе нам ничто не угрожает. В этом направлении мы хорошо защищены рельефом местности (притоками реки Парагвай) и рядом наших фортов, – произнёс генерал Беляев.

– ¿Qué sugiere, general Ern? (Что же вы предлагаете, генерал Эрн?) – спросил президент.

– Tanto yo como mi colega, el general Belyaef, proponemos lanzar un ataque concéntrico desde el Norte y hacia el centro de la posición del enemigo – desde el este (И я и мой коллега генерал Беляев, предлагаем нанести концентрический удар с севера и в центр позиции противника – с востока), – отвечал генерал.

– Bien, Caballeros, hablemos de esta propuesta. (Хорошо, господа, давайте обсудим это предложение), – произнёс президент.

* * *

В конце концов командование парагвайскими войсками пришло к мнению, что для успешного наступления необходимо сконцентрировать максимум сил на центральном участке фронта. Затем двумя сходящимися ударами, с севера, от Арсе, и с востока, от Гондры, окружить части 9-й и 4-й боливийских дивизий. План был одобрен, и полковник Хуан Айяла, назначенный командиром I армейского корпуса, приступил к подготовке операции.

Генерал Кундт, в свою очередь, также поспешил встретиться с президентом Боливии. В Ла-Пасе его встречали как героя. Кундт скрыл от политического руководства многие неудачи, включая полтысячи боливийцев, попавших в плен под Кампо-Гранде. Генерал вернулся в свою ставку в Муньосе в приподнятом настроении, вдохновлённый оказанными ему почестями, и полностью уверенный в своём полководческом гении.

Подполковник Оскар Москосо, прекрасно знавший положение дел в боевых частях и тыловых базах, предложил высокопоставленному «мигранту» из Европы отвести войска на линию Магариньос – Платанильос для сокращения фронта. Подполковник объяснял это необходимостью увеличения плотности боевых порядков, подготовки резервов, отдыха и восстановления боеспособности армии. Эти предложения были отвергнуты генералом Кундтом. Споры и диалог были бесполезны.

Для проведения операции парагвайцы сосредоточили только на направлении главного удара, с севера, около 18 тысяч штыков и сабель – части 6-й, 7-й, 8-й и Резервной дивизий, а также две артиллерийские группы (дивизиона). Противостоявшие им 4-я и 9-я боливийские дивизии насчитывали около 10 тысяч штыков. Позже, стянув к Алиуате подкрепления, генерал Кундт довёл численность своих войск в этом районе до 13,5 тысяч штыков.

Первые активные действия шести парагвайских полков, разведка боем, в северном секторе начались 23-го октября. Все атаки противника были отбиты боливийцами. 30-го октября, с северо-запада, со стороны «Фалькона», в наступление перешла Резервная дивизия. Под её мощными ударами части 9-й боливийской дивизии отошли к Алиуате, но смогли прочно закрепиться на второй, основной линии обороны. Казалось боливийцы остановили натиск парагвайских соединений. Командир 9-й дивизии полковник Бансер даже отправил телеграмму лично президенту Саламанке с уверением в стойкости вверенных ему частей и уверенности в конечной победе.

Парагвайцы, продолжая атаки на Алиуату с севера, 12-го ноября нанесли мощный удар по 7-й боливийской дивизии на южном фланге, у форта «Нанава». Около четырёхсот боливийцев попали в плен. Генерал Кундт посчитал этот удар всего лишь отвлекающим маневром. В целом германский генерал не сильно ошибался. Он начал стягивать к Алиуате части со всех участков фронта: из центра (из района Гондра), с юга (от форта «Нанава») и с северного фланга – из-под Фернендеса (из округи Эррера).

28-го ноября Кундт лично прибыл на передовой командный пункт у блокпоста 22-го километра дороги Алиуата – Сааведра. Он надеялся сдержать фронтальные атаки противника, усиливая свою 9-ю дивизию. При этом он полностью игнорировал сообщения свой же авиаразведки о сосредоточении парагвайских сил северо-восточнее его левого фланга. Ганс Кундт не мог поверить, что парагвайцы решатся стянуть в этот район три четверти своих сил. Не мог представить, что, прорвав оборону мощными ударами по флангам, они сожмут стальным кольцом его дивизии.

Кундт, как классический представитель германской военной элиты, отказывал «полудиким туземцам», коими считал парагвайское командование, в способности мыслить оперативно. О, как ярко порой в самые ответственные периоды истории проявляется философия германского идеализма, ментальности и самоуверенности! Через 9 лет почти в 13 тысячах километров от Алиуаты, на Волге – под Сталинградом, соотечественники Кундта откажут генералам Красной Армии в способностях к стратегическому мышлению, завязнут в изнурительных городских боях, ослабив фланги, и…! Но это уже совсем другая история, которая не тогда, а только ныне известна всему миру[35].

Наспех сформированный отряд майора Брандта предпринял попытку прорыва со стороны Сосы на фронте 6-й парагвайской дивизии. Но это случилось тогда, когда уже было слишком поздно. Все контратаки ударной группы Брандта были успешно, хотя и не без потерь отражены парагвайцами.

* * *

Утром 28-го ноября командующий парагвайской армией Эстигаррибия вызвал к себе Эрна. Стоя над картой боевых действий, командующий поздоровался, но без промедления обратился к нему с вопросом:

– General, ¿cómo ve la situación estratégica en este momento? (Генерал, как вы видите стратегическую ситуацию на сегодняшний момент?).

– Creo que es necesario un ataque inmediato en dirección al suroeste. Hay que sortear Aliuata desde el oeste. Aquí. (Считаю, что необходим немедленный удар в направлении на юго-запад. Необходимо обойти Алиуату с запада. Вот здесь), – отвечал Эрн, указывая по карте карандашом.

– ¡Seguro! Este plan no se me ha pasado por la cabeza desde hace dos días. ¡Con este golpe cortaremos a Aliuata de Saavedra y llevaremos a los Bolivianos a las pinzas! (Несомненно! Этот план не выходит у меня из головы уже второй день. Этим ударом мы отрежем Алиуату от Сааведры и возьмём боливийцев в клещи!), – радостно и с убеждением воскликнул Эстигаррибия.

– Totalmente de acuerdo con usted (Полностью с вами согласен), – произнёс генерал.

– Inmediatamente, en coche, nos dirigimos a la sede del I cuerpo de ejército a Juan Ayal. Tenemos que ponernos de acuerdo. (Немедленно, на машине едем в штаб I армейского корпуса к Хуана Айялу. Надо согласовать этот вопрос.

Эстигаррибия с Эрном прибыли в штаб своего I армейского корпуса в Арсе вечером 28-го ноября. Без доклада они вошли в «кабинет» полковника. Командующий быстро перешёл к делу. Завязался бурный диалог, так как полковник Айялу, не был готов к столь решительным предложениям и, тем более, к неожиданным боевым действиям. Командующий всячески пытался убедить его. Суть его предложения сводилась к тому, чтобы незамедлительно обойти противника и ударить по северо-западному флангу 9-й боливийской дивизии. Генерал Эрн присутствовал при этом остром споре и пытался также воздействовать на полковника Хуана Айялу.

– ¡Señor coronel, la Providencia no nos perdonará la inacción o la dilación! Comandante Estigarribia, muy bien versado en la situación estratégica. ¡Escucha su opinión! (Господин полковник, Провидение не простит нам бездействия или промедления! Командующий Эстигаррибия, прекрасно разбирается в стратегической ситуации. Прислушайтесь к его мнению!) – увещевал генерал.

– No puedo poner en juego fuerzas significativas y poner en riesgo todo el curso de la operación (Я не могу ставить на карту значительные силы и подвергать риску весь ход операции!) – нервно отвечал Айяла.

– Coronel, la historia no perdonará ni a usted ni a mí esta demora. ¡Estamos obligados a realizar esta maniobra rápida pero importante en la dirección suroeste! (Полковник, история не простит ни вам, ни мне этого промедления! Мы обязаны предпринять этот стремительный, но важный манёвр в юго-западном направлении!) – уже срываясь на крик, взывал Эстигаррибия.

– ¡No! Despedidse. ¡No puedo hacerlo! (Нет! Увольте. Я не могу пойти на это!) – уже криком отвечал полковник.

– Que te jodan! (Ну и пошёл ты на…!), – крикнул ему в ответ Эстигаррибия.

– Señor comandante, el coronel le pidió que lo despidiera, así que despídase. Tome el asunto en sus propias manos. Estoy totalmente de su lado y estoy dispuesto a asumir la responsabilidad del progreso de la operación con usted. (Господин командующий, полковник просил вас уволить его, так увольте! Берите дело в свои руки. Я полностью на вашей стороне и готов нести с вами ответственность за ход операции), – решительно произнёс Эрн.

– Muy bien, vamos, general. No tenemos nada más que hacer aquí. (Хорошо, идемте, генерал. Нам тут более нечего делать), – произнёс командующий и вышел вон из «кабинета», хлопнув дверью.

Убедившись в неуверенности и близорукости командира корпуса, будущий маршал принял на себя командование наступающими частями. Полковника Ортиса он назначил командовать правым флангом группировки, действовавшей со стороны Арсе. Генерал Эрн в те дни находился при штабе командующего Эстигаррибия и участвовал в наступательной операции парагвайских войск.

4-го декабря парагвайский передовой отряд под командованием Мануэля Фернандеса перехватил дорогу Сааведра – Алиуата на 31-м километре. Затем основные силы 7-й пехотной дивизии вышли на тылы 9-й боливийской дивизии и обошли Алиуату с запада. Следом – 6-го декабря парагвайцы перерезали дорогу на Сааведру на 22-м километре.

Когда в ночь на 7-е декабря мощным ударом с востока части 1-й «Железной» парагвайской дивизии подполковника Рафаэля Франко прорвали фронт под Гондрой на линии 4-й дивизии боливийцев, их командование запаниковало. Только генерал Кундт сохранял стойкость и бодрость духа. Возможно Франко и на этот раз, как во время летних боёв, действовал без приказа, на свой страх и риск. Не исключено, что удар с востока вовсе не входил в планы Эстигаррибии[36]. Возможно, и то, что удар 1-й дивизией был нанесён раньше срока, и обстановка на фронте сама подтолкнула подполковника Франко вперёд. Но даже беглый взгляд на карту боевых действий показывает, что недальновидно и неразумно было бы не воспользоваться положением 1-й парагвайской дивизии для удара в направлении 22-го километра. Так как этим ударом замыкалось кольцо окружения боливийской группировки, и туда уже прорвалась 7-я дивизия парагвайской армии.

Бойцы 7-й пехотной дивизии взяли 7-го декабря, превращённый в развалины город Алиуаты. 8-го декабря 1-я и 7-я парагвайские дивизии соединились, замкнув тем самым кольцо окружения, накрыв «в котле» более чем 10-ти тысячную группировку противника – две полнокровных дивизии боливийской армии у Кампо-Виа (Кампо-Виктория). Только решительный полковник Пеньяранда, ставший командиром I-го боливийского армейского корпуса, с небольшой частью сил 4-й дивизии, числом около полутора тысяч штыков, смог пробиться сквозь боевые порядки противника и отступить на юг к Сааведре.

Окружённые боливийские части пошли на прорыв 10-го декабря. Но никакой связи с главными силами у окруженцев не было. Отчаянный бросок на юг не увенчался успехом. Авангард окружённой группировки попал под бомбардировку собственной авиации. Прорыв удался лишь одному полку и некоторым подразделениям, примкнувшим к нему. Майор боливийской армии – упрямый и смелый немец Херман Буш вывел из окружения чуть менее тысячи человек. Но 11-го декабря, после нескольких дней упорных боёв в «котле», потеряв всякую надежду на помощь с «большой земли», 9-я боливийская пехотная дивизия и остатки 4-й дивизии сложили оружие. В плен сдалось около 8 тысяч человек. Но самой значительным успехом стало то, что парагвайской армии досталось более 70 орудий и миномётов разного калибра с достаточным количеством боеприпасов. Всё это поступило на вооружение в дивизии и полки. Теперь парагвайцы получили явное преимущество над боливийцами в артиллерии. Трофеи, взятые довольно бедной в техническом отношении парагвайской армией, впечатляли. Парагвайцы получили: примерно 11 тысяч винтовок, около 1 тысячи единиц автоматического оружия (станковые и ручные пулемёты, пистолеты-пулемёты), 60 миномётов и 24 артиллерийских орудия различных систем, около 80-ти автомашин и 2 танка.

Понимая безнадёжное положение окружённых частей и угрозу Сааведре с севера, Ганс Кундт приказал своей 7-й пехотной дивизии отступить из-под форта «Нанава» на запад, к Муньосу. 13-го декабря эта дивизия прошла мимо разрушенного форта Сааведры. А уже вечером в Сааведру вошли передовые части парагвайской армии. Следом 18-го декабря боливийцы уничтожили свою штаб-квартиру в Муньосе и отступили на запад, а в след за ними в форт вошли бравые парагвайцы Эстигаррибии.

В конце 1933-го года воздушная разведка парагвайцев обнаружила значительные бреши в боливийских позициях в районе Кампо-Виа. Парагвайцы незаметно для противника сконцентрировали значительные силы и 3-го декабря начали операцию, закончившуюся окружением двух боливийских дивизий. Здесь боливийцы потеряли 2 600 человек убитыми, а 7 500 их солдат и офицеров попали в плен. Парагвайцы вновь захватили огромные трофеи: 45 орудий, 536 пулемётов и около 8 тысяч винтовок. Это позволило парагвайскому командованию сформировать новые части.

Грандиозное для того времени сражение, закончилось в итоге полной победой русской военной школы, как и остальные эпизоды той военной компании в провинции Чако. Наступил перелом в Чакской войне!

Генерал Кундт подал в отставку, а на его место был назначен Пеньяранда, уже ставший генералом. А пленные боливийские офицеры сокрушались:

– «Всё кончено, Кундт предал нас, война проиграна!».

Генеральского чина за эту победу был удостоен Хосе Феликс Эстигаррибия – командующий силами парагвайской армии в Чако. Президент Парагвая Эусебио Айяла, решил, что война действительно окончена, и что Боливии теперь остаётся только капитулировать, вполне возможно даже на почётных и весьма выгодных для неё условиях. Поэтому 19-го декабря 1933-го года было заключено двадцатидневное перемирие.

* * *

Но боливийские офицеры, не попавшие в плен в Кампо-Виа, думали иначе. Уже 24-го декабря, празднуя Рождество, Пеньяранда, Торо, Москосо и Буш обсуждали вопросы реорганизации старой и формирования новой боливийской армии, забыв о катастрофе, постигшей их совсем недавно.

Большинство парагвайских офицеров назвали это перемирие предательством национальных интересов страны. Войну пора было заканчивать любой ценой, и как можно скорей. Как ни странно, но и многие боливийцы годы спустя считали примерно также, но только теперь уже по отношению к национальным интересам Боливии. Если бы не нефтяные гиганты, продажные политики и не реваншисты из среды военного руководства, то, по их мнению, перемирие можно было использовать для заключения более выгодного для страны мирного договора. Мира без многих тысяч жертв, которые ещё предстояло заплатить народам Боливии и Парагвая.

Иного мнения придерживалось руководство рокфеллеровской Стандард-Ойл, не желавшее уступать «столь перспективный нефтеносный район», как Чако, своим британским конкурентам из Роял Датч Шелл. Многие исследователи считают, что именно североамериканская компания Стандард-Ойл была инициатором заключения временного перемирия в декабре 1933-го года, финансирования мобилизации и организации «новой боливийской армии» – главной причиной продолжения и затягивания войны. Именно так являет себя и выглядит подлинный «звериный оскал капитализма».

* * *

А с началом 1934-го года парагвайцы перехватили инициативу окончательно и начали тщательно подготовленное наступление вдоль рек Монте-Линдо и Пилькомайо, на северо-запад. В условиях наступившего сезона дождей боливийская техника вязла и ломалась, а босоногие парагвайские солдаты, несмотря на численное превосходство противника, упорно продвигались вперёд. За два месяца наступления они продвинулись вглубь Чако на 200 километров, взяв в плен ещё более 7 тысяч боливийских солдат и офицеров.

Но теперь ситуация поменялась. Коммуникации парагвайцев сильно растянулись. Коме того, они вышли в район засушливых плоскогорий – привычную для боливийцев местность. В начале мая 1934-го года боливийские войска нанесли контрудар по передовому форту парагвайцев «Канада» и осадили его. Оборона «Канады» длилась с 10-го по 25-го мая, всё это время парагвайцы снабжали окружённых по воздуху. В конце концов парагвайские подкрепления сняли осаду, и наступление продолжилось.

В июне парагвайские войска вышли к форту «Балливиан», который находился практически на границе собственно боливийской территории. 25-го июня произошло самое значительное воздушное сражение войны над городком Эль-Кармен.

Лига Наций, стремясь добиться перемирия и начать переговоры между враждующими сторонами, пыталась достучаться до обеих сторон, но её призывы были пропущены мимо ушей. Тогда Лига Наций наложила эмбарго на поставку вооружений участникам конфликта, которое, однако, многократно нарушалось. За спинами воюющих стран стояли конкурирующие нефтедобывающие компании США и Британии.

А тем временем, в октябре 1934-го года, боливийская армия при поддержке с воздуха начала наступление в районе города Эль-Кармен. Генерал Эрн руководил инженерными работами по укреплению парагвайских позиций. Благодаря его усилиям и таланту на подступах к городу была создана глубоко эшелонированная система обороны. Две линии окопов, пулемётных гнёзд и дотов охватывали Эль-Кармен с запада, с юго-запада и с северо-запада. Перед первой линией укреплений и между двумя этими линиями на наиболее опасных участках и в низинах были установлены проволочные заграждения, надолбы и рогатки. Туда же были стянуты значительные силы артиллерии числом 46 орудий и более 60 миномётов.

Наступление боливийцев силами более 10 тысяч штыков было легко отражено парагвайцами, которые сами перешли в контрнаступление и 17-го ноября штурмом взяли форт «Балливиан». 26-го ноября 1934-го года парагвайские войска захватили боливийский аэродром Самахуате.

К концу 1934-го года парагвайскими войсками было взято в плен более 30 тысяч боливийских солдат и офицеров. Наступил 1935-й год, и парагвайские войска перейдя государственную границу, существовавшую до июня 1932-го года, перенесли боевые действия на территорию противника. Вооружённые силы Боливии были разгромлены и дезорганизованы. Война источала свои силы, переходя от широкомасштабных сражений, жестоких боёв к скоротечным схваткам и небольшим перестрелкам.

Кое-где вдоль размытой линии фронта или в небольших очагах сопротивления боливийских войск ещё грохотали последние разрывы артиллерийских снарядов и мин, ещё нет-нет, да слышны были короткие пулемётные очереди и выстрелы винтовок, когда майор Сергей Ретивов, получив отпуск, как по причине лёгкого ранения, так и в целях решения личных дел, приехал домой в Асунсьон…

* * *

* * *

Солнечным июньским утром храм Покрова Пресвятой Богородицы в Асунсьоне светился сотнями свечей и лампад. В храме было хорошо прибрано, а на каменном полу лежала широкая ковровая дорожка, постеленная от аналоя до самой паперти. После того, как священники отслужили литургию, колокола в арках над центральным порталом смолкли. В церкви осталось около полусотни прихожан. Все были одеты по-праздничному. Мужчины были в лёгких костюмах, а некоторые даже во фраках. Но двое среди них были в парадной форме парагвайской армии. Один – старшего возраста, был в чине полковника. Другой – ещё молодой – в чине капитана. Дамы были в праздничных длиннополых платьях. Молодые женщины одели модные шляпки, старшее поколение укрыло голову дорогими покровами, окаемлёнными по краям кистями. Молодые люди улыбались, радовались чему-то, шутили. Люди старшего поколения переговаривались, что-то обсуждая, но тоже улыбались.

Почти у самого аналоя стоял мужчина средних лет, в парадной форме офицера – майора парагвайской армии. Правее его стоял седовласый муж пожилого возраста, вероятно, отец офицера. Дьякон раздувал кадило около алтарной преграды, а священник просматривал и подбирал нужные тексты в богослужебных книгах. Было видно, что все ожидали кого-то. Офицер, стоявший у аналоя также периодически, с волнением оглядывался и посматривал на открытые двери западного портала. Так прошло около четверти часа. Потрескивали, горящие свечи пред образами, издавая аромат тающего воска, слегка коптили лампады. С улицы порой долетали крики попугаев и каких-то других птиц.

Наконец с улицы донеслись звуки подъехавших автомобилей. Хлопнули дверцы, послышался разговор. Ещё через несколько минут седой мужчина в генеральском мундире Русской армии с погонами генерал-майора вошёл в храм, ведя за правую руку стройную молодую женщину в белоснежном свадебном платье. Голова и лицо её были закрыты ажурной фатой. Перекрестившись на образа алтарной преграды, генерал поклонился и повёл свою молодую спутницу к аналою. Подведя её к офицеру в форме майора парагвайской армии, он негромко сказал несколько слов и передал её правую руку в левую руку офицера. Тот улыбнулся и благодарил генерала. Невеста откинула полы фаты и раскрыла лицо. Священник также улыбнулся, огладил бороду, принял кадило из рук диакона и начал венчальную службу. В таинстве брака сочетались раб Божий Сергий и раба Божия Наталия. У генерала от Месопотамии до Латинской Америки, седого, одетого в русскую воинскую форму, на глаза наворачивались слёзы…

А через неделю 12-го июня 1935-го года между Боливией и Парагваем было подписано соглашение о прекращении огня, которое фактически завершило Чакскую войну.