В Лондоне влажно и полно угольной пыли даже летом, мне здешняя погода не подходит. Я все время кашляю, мне трудно дышать. Встревоженный Далип решает найти более подходящий для моего здоровья район. Осенью он увозит меня в одно из своих любимых мест, замок Малгрейв в Йоркшире, на севере Англии. Сын показывает мне эту большую каменную крепость с таким гордым видом, будто владеет ею, хотя я знаю от Арура, что он просто арендует поместье и приезжает сюда в сезон охоты.
Замок и окрестности принадлежат некоему лорду Норманби, который служит послом где-то в Европе. Его жена живет неподалеку и при любой удобной возможности шпионит за мной. Пусть шпионит! Я наряжаюсь в лучшие свои наряды и взбираюсь на стены замка, пусть даже от подъема по лестнице начинаю задыхаться: пусть видит, как выглядит индостанская королева даже после того, как королевство у нее украли. Далип по невинности своей сказал леди Норманби, что она может приходить в замок в любое время, и она вовсю пользуется его гостеприимством. Подозреваю, она хочет меня изучить вблизи, как пойманное экзотическое животное. Далип о ней высокого мнения и приглашает ее на чай, но я отказываюсь выходить, ссылаясь на плохое здоровье.
– С какой стати? – говорю я Маахи, когда та пытается убедить меня быть дружелюбнее. – Не хочу давать ей лишнюю пищу для сплетен.
Но должна признаться, что замок Малгрейв мне нравится. Это лучшее из всех мест, что я видела в Англии, а в Лондоне я много чего видела, потому что Далипу нравится катать меня в карете. Есть здания понаряднее – Букингемский дворец, Тауэр, даже Виндзорский замок. Но Малгрейв и его грубые каменные стены напоминают мне о нашей крепости в Лахоре, а вид из окон великолепен. Вокруг нас раскинулись вересковые пустоши, а в лесах за замком полно птиц. Далип здесь спокойнее. Он много времени проводит на охоте. Думаю, для него это куда полезнее, чем картежные вечеринки в Лондоне. Далип действительно великолепный стрелок, он не обманывал. По вечерам сын часто приносит пять-шесть десятков рябчиков, которые мне кажутся похожими на голубей. Им далеко до кабанов и львов, на которых охотился Саркар, но я рада, что хотя бы в мелочах, которые доступны ему в этой стране, Далип следует по стопам отца.
Далип еще и щедр, как Саркар. Дичь, которая не нужна нам, он раздает соседям и никогда не просит ничего взамен. Это вызывает к нему симпатию. Соседи называют его (как всегда, информация у меня от Арура) славным парнем, да еще и христианином – не то что все эти «язычники», в категорию которых наверняка включают и меня.
Лоджину совсем не нравится, что мы с Далипом так сблизились. Он посоветовал моему сыну найти мне отдельный дом с «нормальными английскими слугами», хотя великодушно дозволяет оставить и «туземцев». По его словам, он сможет добиться от Министерства по делам Индии оплаты отдельного жилья для меня. Далип обычно во всем следует советам наставника, но тут проявляет упрямство.
Лоджин приезжает в Малгрейв из Лондона, хотя путь неблизкий, чтобы посмотреть, как мы тут устроились: наверняка надеется выяснить, каковы мои коварные планы. Он говорит Далипу, что в Англии считается неуместным для матери жить со взрослым сыном. Молодому человеку надо общаться с друзьями своего возраста и иметь своих слуг. Особенно Лоджину не нравится дружелюбная фамильярность, с которой к Далипу обращаются некоторые мои слуги, знающие его с детства. Он увел моего сына «поговорить как мужчина с мужчиной», но Арур постарался подслушать их разговор. Потом он рассказал мне, что Лоджин пытался убедить Далипа отослать меня в Лайт-холл, поместье неподалеку от Малгрейва, и даже предложил договориться о его аренде за относительно небольшие деньги.
– И что сказал Далип? – спрашиваю я Арура, стараясь не показывать тревогу и гнев.
– Махараджа не согласился, – отвечает юноша, радостно скалясь. – Я впервые вижу, чтобы он пошел против совета Лоджин-сахиба.
Позже Далип подробно рассказывает мне, как все было.
– Я сказал лорду Лоджину: «Нам с матерью и так пришлось много лет прожить в разлуке. Неизвестно, сколько у нас осталось времени. Как вы можете видеть, у нее сильно испортилось здоровье из-за множества трудностей, которые ей пришлось пережить». Лорду Лоджину хватило любезности выглядеть пристыженным, и больше он не пытался меня переубедить.
Я очень рада такому исходу: во-первых, сын доказал любовь ко мне, а во-вторых, львенок наконец просыпается.
Перед отъездом Лоджина они с Далипом успевают помириться, ездят верхом, охотятся и засиживаются допоздна с портвейном и сигарами. В такие вечера я обычно оставляю их наедине, но однажды после ужина, когда я желаю сыну спокойной ночи, Далип просит меня подождать. Он спрашивает у Лоджина, не порекомендует ли тот художника, чтобы написать с меня хороший портрет.
– У меня есть несколько моих портретов, которые заказала ее величество. Теперь мне бы хотелось иметь портрет матери, чтобы повесить рядом с моим, когда я наконец заведу собственный дом. – После паузы сын добавляет: – Как вы знаете, лорд Лоджин, мне бы очень хотелось купить подходящий дом, как только Министерство по делам Индии выплатит причитающееся мне содержание, о чем я их просил.
Видно, что от разговоров про выплату содержания, особенно при мне, Лоджину неловко. Надо будет при первой же возможности узнать об этом побольше.
– Возможно, лучше подождать, пока не решится вопрос с содержанием, прежде чем тратиться на портрет, – советует Лоджин. – Лучшие художники берут фантастические деньги за работу.
А может, на самом деле его беспокоит, что сын хочет иметь что-то на память обо мне даже после моей смерти?
– Уж конечно, лорд Лоджин, – мягко произношу я, – теперь, когда Далип решил не обустраивать для меня отдельный дом, на портрет денег хватит?
Британец понимает, что потерпел поражение. Он сдержанно кланяется и обещает посоветоваться с леди Лоджин.
Когда гость уходит, я расспрашиваю Далипа о финансах. И с изумлением узнаю, что британцы оплачивали его расходы, но не давали ему собственных денег, пока Далипу не исполнилось девятнадцать. И это после того, как они согласились считать его взрослым с шестнадцати лет, согласно сикхскому закону. А сумма, которую ему в конце концов выплатили, представляла собой жалкие…
– Пятнадцать тысяч! – восклицаю я. – Ведь тебе обещали гораздо больше, когда ты отдал Пенджаб. Автар следил за ситуацией, когда я была в тюрьме, и все мне рассказал, когда я сбежала из Чунара. Предполагалось, что тебе будут платить сорок тысяч фунтов в год! Неужели нет книги, в которой записывались бы такие вещи?
Далип отвечает:
– Я слышал о сборниках документов, так называемых Синих книгах, в которых Ост-Индская компания ведет свои записи. Кажется, они хранятся в Британском музее.
– Попроси, чтобы тебе показали ту книгу, которая относится к Пенджабу, – указываю я ему. – Кроме денег, которые тебе причитались от британцев в обмен на королевство, есть и личное имущество, которое они обязаны тебе оплатить. У твоего отца было много наследных поместий, которые принадлежали ему еще до того, как он начал править Пенджабом. Будучи регентом, я каждый год получала с них существенные суммы для тебя. Все владения я не вспомню, но запиши те, которые я назову.
Я копаюсь в памяти и вытаскиваю названия: Гуджранвала, Чаковал, Вазирабад, деревни в Гуджарате, Джелуме и Сиалкоте. И богатые соляные шахты Пинд-Дадан-Хан – во времена моего регентства они приносили большой доход.
– А как насчет драгоценностей твоего отца? – продолжаю я. – Британцы оставили тебе всего пригоршню, а у махараджи было несколько сундуков. Обязательно спроси про них. И дело не только в стоимости, это же еще и твое наследство от отца. Главная драгоценность – Кохинур. Саркар лично завоевал его у афганского правителя Шуджа-Шаха, алмаз не принадлежал государству Пенджаб. Обязательно спроси у британцев, по какому праву они его у тебя отобрали – они же так гордятся своей честностью.
Далип опускает глаза.
– Я сам отдал Кохинур королеве.
Мне больно видеть стыд на его лице.
– Ты не виноват, Дула-джи. Тебе было всего десять, и ты делал то, что велели британцы. Это твоим придворным, жалким предателям, следовало настоять, чтобы с тобой обошлись по справедливости. Но они были слишком заняты тем, что защищали свои поместья и свое положение в дурбаре.
– Нет, Биджи, – качает головой сын. – Я еще раз отдал ей Кохинур сам.
Потом он рассказывает мне, как это вышло.
Дело было в 1854 году. Далипу исполнилось шестнадцать, и он только прибыл в Англию, в страну, где не знал никого, кроме Лоджинов. Ему было очень одиноко на этой холодной земле, далекой от всего, что ему знакомо и привычно. Но королева окружила его вниманием: приглашала на ужины и празднества к себе в Осборн-хаус и замок Виндзор, познакомила с семьей и поощряла общение со своими детьми. Они играли все вместе – в конце концов, Далип был немногим старше принцев – и подружились. С ними он чувствовал себя словно дома.
Кроме того, королева заказала его изображение в полный рост у знаменитого художника Винтерхальтера, который путешествовал по всему миру и писал портреты королевских особ. Винтерхальтер только что закончил чудесный портрет принца-консорта, так что это была особенная честь.
Примерно тогда леди Лоджин передала Далипу сообщение от королевы: Виктория интересовалась, не хочет ли он еще раз увидеть Кохинур.
– Зачем? – сердито спрашиваю я. – Зачем ей дразнить тебя потерей Кохинура?
Далип вздыхает.
– Королева не такая, Биджи. – Но его слова звучат куда менее уверенно, чем раньше. – Так или иначе, я позировал для портрета в полный рост – стоял в королевском облачении, с мечом и в тюрбане. На шее у меня висел на цепочке миниатюрный портрет королевы на слоновой кости, оправленный в бриллианты. Я бы хотел его тебе как-нибудь…
– И что было дальше? – перебиваю я.
Не терпится узнать конец истории: меня мучает любопытство, а еще в глубине души разгорается гнев. Кроме того, я не хочу видеть миниатюру с изображением Виктории. Будь моя воля, выбросила бы подвеску вместе с кухонными отбросами.
– Она вошла в зал и вложила Кохинур мне в руку.
– Она вернула тебе бриллиант? – изумленно переспрашиваю я.
– Нет, – говорит Далип, – хотя на мгновение я был сбит с толку и взволнован. Она сказала, что принесла камень, поскольку я упомянул в разговоре с леди Лоджин, что хотел бы еще раз его увидеть.
Я выпрямляюсь.
– И что ты сделал?
– Вручил его снова ей. И сказал… нет, тебе не понравятся мои слова. Сейчас они и мне самому кажутся глупостью слабого мальчишки, ошеломленного блеском английского двора.
Я касаюсь его руки:
– Скажи мне, Дула-джи. Я пойму. И помни: неважно, что ты сделаешь или сделал, я всегда на твоей стороне.
– Понимаешь, Биджи, на мгновение мне стало очень грустно. Королева обрезала бриллиант – сделала его меньше, чтобы он лучше сверкал, как она объяснила. Но при этом испортила его. Я держал Кохинур на ладони и вспоминал Лахор и мое королевство, вспоминал, как ехал с тобой на слоне, а горожане громко приветствовали нас, и я думал, что мой отец Саркар наверняка слышит это с небес. А теперь ничего не осталось. И я сделал единственное, что позволяло мне сохранить достоинство. Я вернул камень королеве и сказал, что, как ее верный подданный, счастлив вручить суверену мое величайшее сокровище.
Я закрываю глаза. Ах, сын мой! Ты дал им еще одну причину говорить, что Кохинур по праву принадлежит Виктории.
Далип опускает голову, вид у него несчастный. Я забываю о своем огорчении и обнимаю сына, словно он до сих пор девятилетний мальчик, которого мне пришлось оставить в Лахоре.
– Неважно. Кохинур всегда приносил беды, так пусть теперь вредит Британии. А ты сосредоточься на том, чтобы правительство выплатило тебе все положенное и здесь, и в Индостане.
Он крепко и уверенно обнимает меня в ответ и решительно заявляет:
– Сегодня же напишу лорду Лоджину и попрошу при следующей встрече принести мне Синюю книгу по Пенджабу. И упомяну договор, по которому мне причиталось сорок тысяч фунтов. И Кохинур тоже упомяну: посмотрим, что из этого выйдет. По крайней мере, британцы поймут, что я теперь знаю о своих правах – благодаря тебе, Биджи.
Я впервые с приезда в Англию чувствую себя счастливой – и по-настоящему полезной.
Альберт, принц-консорт, внезапно умер от брюшного тифа. Мне хочется думать, что это из-за Кохинура. Далипа позвали участвовать в похоронах, он шел за гробом вместе с членами семьи, и, по его словам, королева вне себя от горя. Я очень стараюсь испытывать сочувствие, но получается так себе.
«Вот и радуйся теперь своему Кохинуру, Виктория!» – думаю я.
После смерти Альберта мой сын впадает в задумчивость. Он говорит, что хочет взять причитающиеся ему от Министерства по делам Индии выплаты и вернуться со мной в Индостан. Говорит, что там мы сможем поселиться в городке у реки, посвятив жизнь помощи бедным.
– Ведь правда это было бы чудесно, Биджи?
Сердце мое поет, когда я пытаюсь себе представить такую жизнь. Я всей душой согласна, но у меня больше реализма, чем у сына. Британцы так легко нас не выпустят.
– Я открою христианскую школу, где бедным детям будут давать образование и спасать их души, – добавляет Далип.
Я вздыхаю. Его любовь к христианству для нас больная тема, хотя мы об этом не говорим, потому что оба не готовы спорить всерьез. Далип знает, что мне больно, когда он по воскресеньям принаряжается и идет в церковь. Но службы для него важны, даже здесь, в Малгрейве, где есть только маленькая часовня. Наверное, и его мучит мое «язычество», которое, согласно христианской доктрине, обрекает меня на целую вечность в аду. Сын не запрещает мне и слугам праздновать наши священные праздники, но старается на это время куда-нибудь уйти. Я знаю, он с радостью обсудил бы со мной Библию, поделился бы «истинами» оттуда, но это единственный вопрос, в котором я проявляю суровость и несгибаемость. Я каждый день читаю вслух «Гуру Грантх» – с возрастом вернулась к детским привычкам, – а Маахи часто поет шабады своим чудесным голосом. Далип наверняка нас слышит, даже если запирается в кабинете с выпивкой. Вспоминает ли он детство, когда знал некоторые из этих песнопений наизусть?
Вахе Гуру, помоги мне вернуть сына на путь его предков!
Смерть – потрясение для всех, но жизнь в Англии, как и в Индостане, имеет обыкновение рано или поздно возвращаться в свою колею. Виктория по-прежнему оплакивает мужа, а ее сын Эдуард, принц Уэльский, решает жениться. По такому случаю королевское семейство призывает Далипа обратно в замок Виндзор: Виктория хочет, чтобы мой сын принял участие в свадебной процессии. Он снова заворожен ее королевским величием и по возвращении в подробностях рассказывает мне, как она пришла на свадьбу, но заперлась в специально сооруженной ложе, чтобы быть подальше от людей. Причем все были в великолепных блистающих одеждах, а она в черном. Он восхищен верностью королевы дорогому Альберту, ее неугасимой любовью, которой не страшна смерть. Я кусаю губы, чтобы не спросить, надела ли она Кохинур.
Сам Далип оделся в великолепный индостанский костюм, включая тюрбан. Для такого случая он достал из банковского сейфа все свои драгоценности и не забыл надеть орден Звезды Индии, который ему вручил покойный Альберт. Как Далип и ожидал, это очень порадовало Викторию. Его попросили возглавить процессию иностранных принцев – большая честь, как он мне сообщил, – и посадили на почетное место в первом ряду, рядом с королевской семьей. Знаменитый художник Уильям Фрит, который пишет трехметровую картину с изображением торжества, сказал Далипу, что он будет на картине заметной фигурой. Чтобы нарисовать его как следует, Фрит попросил моего сына прийти к нему в студию.
Я понимаю стратегию британцев. Они хотят снова зачаровать Далипа, затянуть его обратно в иллюзию, которую создали для него, когда привезли в Лондон: что его любят, ценят, что он лучший из подданных королевы, практически ничем не хуже англичанина, и при этом гораздо экзотичнее! Так махараджа не будет создавать никаких проблем и забудет неудобные факты, жаловаться на которые его подбивает мать.
Я могла бы указать Далипу на коварство англичан, но никакого толку не будет, пока он сам это не заметит.
Когда он заканчивает рассказ о свадьбе, уже поздно. Я жду, что сын попрощается и пойдет спать – он только днем вернулся из Лондона, а дорога долгая и трясучая, хотя у его кареты хорошие рессоры. Но он сидит рядом и теребит кайму моей шали – у него и в детстве была такая привычка. Что-то у мальчика на уме.
– Выкладывай, – прошу я.
Он слегка краснеет. Далип всегда был светлокожим, а жизнь под бледным английским солнцем это только усугубила.
– Королева говорит, я уже достаточно взрослый, чтобы жениться. Мне пора поискать подходящую жену.
Сердце у меня отчаянно колотится. Я понимаю задумку Виктории. Если он женится на местной девушке, верной Англии, Индостан отступит на второй план. К тому же если сын полюбит другую женщину, то будет не так верен мне. Но я все-таки не спешу сдаваться.
– Не знаю, где мы здесь найдем подходящую девушку.
– О, на этот счет не беспокойся. Леди Лоджин очень обрадовалась, когда услышала слова королевы, и предложила несколько кандидатур.
Еще бы она не обрадовалась, раздраженно думаю я. Она ведь до сих пор пытается заменить меня в роли матери моего сына!
Далип продолжает:
– Но я не хотел ничего предпринимать, пока ты не разрешишь.
Несмотря на тревогу, я ощущаю вспышку радости. Мой сын решил придерживаться наших обычаев, проявил уважение к матери! Я откладываю свои эгоистичные тревоги, кладу руку ему на голову и благословляю. Потом спрашиваю, есть ли у него на примете конкретная девушка.
– Есть, – говорит он застенчиво. – Она британка. Ты не против?
Вахе Гуру! От одной мысли об английской невестке мне становится нехорошо. Хотя она, конечно, не станет иметь со мной дела, наверняка заживет своим домом и будет держать Далипа подальше от меня. А Лоджин вместе с британским правительством только порадуется.
– А как насчет невесты из Индостана? – спрашиваю я. – Я слышала, здесь живет несколько девушек из благородных семейств, даже одна-две принцессы.
– Да, – подтверждает Далип, – и раньше королева очень хотела, чтобы я женился на принцессе Гоурамме, дочери правителя Курга, которая тоже перешла в христианство. Виктория велела леди Лоджин взять принцессу под свою опеку, чтобы мы с ней чаще встречались. Но я почтительно отказался: по-моему, мы бы друг другу не подошли. Вообще-то, ни одна из встреченных мною индианок мне не по вкусу.
Я еще больше погружаюсь в уныние. Даже тут британцы сбили сына с толку: теперь соплеменницы кажутся ему менее привлекательными, чем женщины завоевателей.
Он ухмыляется и говорит:
– Никто из них не сравнится с тобой в красоте, Биджи.
Мне больше ничего не остается, кроме как поцеловать его в лоб и пожелать счастья.
Я смотрю, как Далип выходит. Он явно взбодрился, это видно по походке. В сердце у меня поселяется огромный страх, а еще – маленькая жестокая надежда. Страх потерять сына навеки, а надежда… не хочу привлекать неудачу, проговаривая ее даже мысленно.