Мы возвращаемся в мрачный грязный Лондон, чтобы сын мог ухаживать за девушкой. Я прежде не видела, чтобы он к чему-то настолько серьезно отнесся – ну, кроме поездки в Индостан на встречу со мной. Понаблюдав больше года за его комфортной жизнью, я теперь понимаю, насколько трудно далась ему поездка через полмира в место, которое ему не особенно нравится. Этот поступок куда сильнее любых неловких признаний говорит мне, насколько сын меня любит.

Теперь Далип тратит кучу денег на одежду, покупает отдельные костюмы для дневных и вечерних визитов, для небольших приемов и больших банкетов, заказывает у портного несколько коротких сюртуков, которые сейчас вошли в моду. Выбирает к ним популярные сейчас цилиндры – Далипу они нравятся, потому что в них он выглядит выше. Еще он стрижется и заводит модную бородку с бакенбардами и вообще выглядит как настоящий английский джентльмен. Он обновляет отделку кареты и покупает двух новых лошадей, поскольку леди Пенелопа Каннингем – женщина, за которой он ухаживает, – любит ездить верхом. В седле мой сын держится не хуже, а то и лучше любого из прочих ее кавалеров, и прекрасно это знает. Еще она любит развлекаться, так что Далип часто вывозит ее с компанией друзей смотреть спектакли в театре «Принцесс» или оперу в Ковент-Гарден. За такими выездами следуют роскошные ужины.

Далип хороший сын. В тех случаях, когда он приглашает родных леди Пенелопы, он обязательно пытается позвать и меня. Но я с улыбкой отказываюсь: что мне делать среди напыщенных иностранцев, если я до сих пор предпочитаю есть руками и говорить на пенджаби? Лучше посидеть вечером в удобной спальне, которую Маахи как следует натопила, и вспомнить вместе с верной служанкой гораздо более пышные увеселения, которые Саркар устраивал в Бадшахи-Киле. Что особенно важно, если англичанка откажет моему сыну, пусть это случится не из-за меня.

Леди Пенелопа – дочь не особенно значительного пэра. В Пенджабе она не считалась бы подходящей парой Далипу, но в Англии все перевернуто вверх дном, и, как я подозреваю, иногда мой сын гадает, достаточно ли хорош для нее. Я с его избранницей пока не встречалась, хотя Далип мечтает нас познакомить: «Вы две самые важные женщины в моей жизни». Я рада, что Лену Лоджин понизили в значимости, но говорю Далипу, что подожду официальной помолвки. Сына это огорчает. Он уверен, что я полюблю Пенелопу, она ведь такая хорошенькая, живая и милая.

У Арура на этот счет другое мнение. Он сообщает, что леди Пенелопа невзрачная особа с длинным носом, который вечно задирает. Как-то раз, когда она приезжает к Далипу с компанией друзей, я подглядываю из-за шторы и решаю, что описание Арура больше похоже на правду, чем слова моего влюбленного сына. Еще меня слегка тревожит, что с парочкой мужчин из своей компании она не менее, а то и более дружелюбна, чем с Далипом.

Арур согласен со мной и насчет другой вещи, которая меня тревожит: Далип тратит очень много денег на то, чтобы развлекать Пенелопу. Боюсь, что куда больше, чем может себе позволить, особенно если учесть, что британское правительство продолжает игнорировать просьбу увеличить содержание. Вот что еще я узнала о своем сыне: он не очень хорошо умеет обращаться с деньгами. Возможно, дело в том, что ему никогда не приходилось экономить. Или он считает, что махарадже – забавно, но Виктория именно так его и называет – не следует опускаться до мелкой экономии. Я стараюсь помочь как могу, сокращая расходы по хозяйству, и верные слуги меня поддерживают. Далипу мы об этом не рассказываем, но в те дни, когда он обедает вне дома, мы доедаем вчерашнее. А если деньги на хозяйство заканчиваются, я часто плачу торговцам из собственного кошелька.

* * *

Этим вечером, зайдя ко мне в гостиную, Далип с горестным видом плюхается на диван. Одежда у него мятая, волосы встрепаны. И что это, потек грязи на его любимых брюках? Очень странно. Далип всегда элегантен и взыскателен к одежде, кроме разве что случаев, когда отправляется на охоту. Я начинаю волноваться, тем более что сын отказывается отвечать на мои встревоженные вопросы. Не видя другого выхода, я оставляю его в покое и начинаю молиться, читая на память из «Гуру Грантх». Зрение у меня еще больше ухудшилось, и я уже не могу различать буквы, но, к счастью, почти целиком знаю священную книгу наизусть. Обычно Далип в такие моменты уходит к себе в кабинет, но сегодня остается лежать на диване с закрытыми глазами. Когда я заканчиваю читать молитвы, он сообщает мне, что Пенелопа согласилась выйти замуж за англичанина, друга Далипа, с которым они охотились на лис и тетеревов друг у друга в поместьях. Именно Далип познакомил его с Пенелопой. Разумеется, для моего сына это двойное предательство.

– Я вел себя как дурак. Слепой доверчивый идиот, – жалуется он мне. – Не видел фактов, которые были прямо у меня под носом. Пенелопу на самом деле интересовал не я, а только развлечения, которые я ей обеспечивал. Возможно, какое-то время ее завораживала моя экзотичность, ей было весело выезжать с Черным принцем, как меня называют при дворе. Но когда пришла пора остепениться, она предпочла человека своего круга. Когда она рассказала мне о помолвке, ей хватило нахальства пригласить меня приезжать к ним после свадьбы, чтобы мы все вместе ездили охотиться.

Мне очень больно и обидно за сына, но в то же время меня мучит чувство вины: ведь именно на это я и надеялась. На то, чтобы его отвергали англичанки, в которых он влюбляется. Чтобы он понял, что махараджу, пусть даже любимчика королевы, никогда не сочтут равным англичанам в таких важных вещах, как брак и дети.

– Я должен был догадаться! – восклицает он. – Давно должен был осознать! Почему я ничему не учусь?

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

Далип признается, что несколько лет назад влюбился в дальнюю родственницу и подопечную Лоджинов. Но как он ни просил у приемных родителей разрешения за ней ухаживать, они отказывались, каждый раз придумывая новое оправдание: она слишком юная; он принц, а она простолюдинка, королеве это не понравится.

– Мне просто лгали. Даже Лоджины, которых я любил и воспринимал как родителей, считали меня недостойным по-настоящему стать частью их семьи. Даже для них, для людей, ради которых я отказался от своей религии и страны, я оказался неполноценным. Как же глуп я был!

Я не удивлена, но все равно очень зла на Лоджинов. Жаль, что Далип раньше мне ничего не рассказывал. Тогда я бы предупредила его, когда он начал ухаживать за Пенелопой, что надо беречь свое сердце. Напомнила бы ему о прошлой неудаче, пусть даже рассердив сына, – таков уж долг матери.

А какие еще секреты из прошлого всплывут в будущем, терзая душу Далипа?

– Дула-джи, – умоляю я, – забудь об этих иностранцах. Давай вернемся на родину, где нас любят и ждут. В Индостане сотня семейств сразу поспешит предложить тебе свою верность и собственных дочерей в жены. И все они будут рады и горды заключить союз с потомком Льва Пенджаба.

Сначала Далип отмахивается от моей идеи, но я мягко настаиваю, пока наконец мои слова не пробиваются сквозь окруживший его мрак. Он сообщает королеве и парламенту, что разочарован поведением правительства и Министерства по делам Индии и решил навсегда покинуть Англию и вернуться со мной в родную страну. Поскольку британцы не выполнили свое обещание о выплате достаточного содержания, которое ему полагается согласно подписанным с Британией договорам, он просит вернуть его личное имущество в Пенджабе, чтобы он мог жить как приличествует сыну Ранджита Сингха.

Следуя моему совету, Далип добавляет, что на этот раз, если ему не ответят, он расскажет всем индийским газетам – а также тем британским, у которых найдется хоть капля честности, – о том, насколько нечестно ведет себя правительство. Я же пишу о последних событиях нашему кузену в Пенджабе Тхакуру Сингху Аттаривале и прошу составить список всех конфискованных поместий и шахт Саркара, которые по праву принадлежат моему сыну. К моей радости, Тхакур отвечает: присылает нужную информацию, выражает гнев относительно коварства британцев и обещает помочь нам всем, чем может.

– Вы правда думаете, что иностранцы отпустят нас обратно в Индостан? – спрашивает меня Маахи. Она слишком предана мне, чтобы жаловаться на жизнь в Англии, но я знаю, что она скучает по дому не меньше моего.

Мне хочется изобразить уверенность, но в конце концов я говорю служанке правду:

– Не знаю, Маахи. Но Далипу нужно научиться протестовать против несправедливости. Даже если это грозит проблемами.

Маахи не спорит, но взгляд у нее встревоженный.

* * *

Христиане, которым Далип доверял, столько раз его предавали, что теперь, похоже, его уже не так радует их религия. Он перестал регулярно посещать церковь, даже когда Лоджины просят его сходить с ними. В ноябре, когда мы празднуем день рождения Гуру Нанака, пригласив в наш дом тех немногих сикхов, которых я тут встретила благодаря Аруру, Далип тоже приходит в мои комнаты. На нем индостанская одежда и даже тюрбан, который он обычно носит только при дворе. Он внимательно слушает, как Маахи, двое моих сикхских слуг и я поем из «Гуру Грантх». Он ходит вместе с нами босиком по дому и помогает зажигать огни. Потом сидит с нами на полу, вместе со всеми ест руками простую традиционную еду и жизнерадостно просит добавки. Вечером, когда я собираюсь лечь спать, сын с затаенной тоской спрашивает, возможно ли вернуться в сикхизм человеку, который от него отказался.

Сердце у меня начинает так колотиться, что грудь болит. Теперь так часто бывает. Не знаю, в чем тут дело: может, я так слаба, что эмоции сильнее сказываются на мне, или это признак какой-то скрытой болезни. Я глубоко дышу, чтобы успокоиться и не демонстрировать излишний энтузиазм, а то вдруг отпугну Далипа.

– Возможно, – говорю я спокойно, – но сначала человек должен доказать, что хочет именно этого. – На вопрос, каковы требования, я говорю, что главное – готовность, а также знание учения наших гуру и почтение к нему. Остальное – пять мужчин-сикхов, которые должны участвовать в церемонии пахуль, молитва, которую прочтет грантхи, священную воду амрит, которую нужно отпить и обрызгать ею голову, – устроить довольно легко.

Далип впечатлен.

– Откуда ты это все знаешь, Биджи?

Я улыбаюсь, пряча давнюю боль, и не говорю ему, что постаралась выяснить детали церемонии вскоре после того, как узнала о его обращении в христианство. Что с тех самых пор надеялась и молилась о его возвращении к вере предков.

Теперь, когда любовные надежды Далипа разбиты, мы почти каждый вечер проводим вместе. Когда друзья зовут его на вечеринки или Лоджины приглашают поужинать или явиться с ними ко двору, он всем отказывает, хоть и сохраняет обычную вежливость. У Арура до сих пор есть друзья среди прислуги Лоджинов, и он рассказывает мне, что в придворных кругах очень тревожатся насчет перемен в моем сыне. Ведется активная переписка между Советом по делам Индии, Лоджином и сэром Чарльзом Фиппсом, который говорит от имени овдовевшей королевы. Все согласны, что я ужасно влияю на махараджу. Разрабатываются разные планы по моему отстранению. Здешним британцам очень хотелось бы меня отослать, но Министерству по делам Индии вовсе не хочется снова видеть меня на родине!

Тем временем я трачу свое время и угасающие силы на то, чтобы рассказать Далипу о жизни наших гуру. Мои особенные любимцы – гуру Арджан Дэв и гуру Тегх Бахадур. Я восхищаюсь их мужеством и тем, как они стали мучениками, лишь бы не отказываться от своей религии. Я рассказываю, как в детстве посетила гурдвару Лал Хухи, построенную там, где гуру Арджан перенес ужасные пытки от рук агентов Джахангира. Далип задумчиво слушает. Говорит он мало, но я чувствую, что мои рассказы проникают ему в душу. Такова сила историй.

А потом я передаю ему еще одну историю или, скорее, пророчество. Сделал его гуру Гобинд Сингх, наш последний духовный лидер. Там идет речь о правителе по имени Далип, который потеряет трон в детстве, его увезут в чужую страну и он много лет будет жить там в лишениях, даже женится на иностранке. Но в конце концов вернется в Пенджаб, нанесет поражение врагам и поведет свой народ к славе.

– Что ты хочешь сказать, Биджи? – напряженно спрашивает Далип. Он весь раскраснелся и явно разволновался.

– Ничего, – говорю я, но надеюсь, что он в состоянии прочитать у меня в глазах: «Возможно, именно ты этот правитель. Возможно, в пророчестве речь идет о тебе».

* * *

Далип, должно быть, напугал британцев своей внезапной решимостью, потому что правительство делает ему предложение: они повысят его содержание до двадцати пяти тысяч фунтов, почти удвоив предыдущую сумму, но он должен будет согласиться, что таким образом «удовлетворены все претензии». Просить больше, отмечают власти, «неразумно», потому что даже пэры столько не получают: у членов палаты лордов средний доход меньше десяти тысяч фунтов.

К этому предложению есть небольшое примечание: махараджа Далип Сингх должен оставаться в Англии, хотя его матери разрешат вернуться в Индию, если она захочет. Куда и когда ее пошлют, станет известно, когда Министерство по делам Индии примет окончательное решение. Тем временем она должна поселиться отдельно, с подходящей компаньонкой, чтобы махараджа мог заниматься собственными делами, прежде всего покупкой нового поместья, для чего государство готово выдать ему заем.

Я чувствую, что Далип обрадован таким поворотом дел. Я тоже за него рада, хотя предупреждаю, что не стоит расслабляться раньше времени.

– Продолжай требовать от них то, что тебе причитается, – говорю я сыну. – Продолжай поднимать вопрос нашей частной собственности, которую конфисковали незаконно. – Я напоминаю, как британцы сократили мою пенсию со ста пятидесяти тысяч рупий до сорока восьми тысяч, а потом до двенадцати. А после того как заперли меня в форте Чунар, перестали выплачивать даже эту жалкую сумму. Не хочу, чтобы мой сын пострадал таким же образом.

Я милостиво соглашаюсь поселиться отдельно. Мы с Далипом договорились, не сообщая никому, что он снимет апартаменты в отеле, но бо́льшую часть времени все равно будет жить у меня. Мне нравится приятный и просторный дом, который сын находит для меня в тихом и благопристойном лондонском районе Кенсингтон. Лоджины рекомендуют мне в качестве компаньонки английскую леди, и я ее нанимаю. Подозреваю, что ее прислали за мной приглядывать, но, к моему удивлению, женщина умна, доброжелательна и не пытается перехватить у Маахи контроль над делами в моем доме. Иногда компаньонка ходит со мной в ближайший парк, но чаще мы сидим в гостиной в дружелюбном молчании: она вяжет, а я смотрю на пламя в камине.

Далип теперь часто в разъездах, ищет себе поместье. Я уже осознаю, что он давно мечтал иметь свой дом, кусок земли, в границах которой и правда будет правителем. Он нашел замок в Глостершире, графстве не слишком далеко от Лондона, и очень хочет его купить. По мнению сына, мне там понравится. Погода в Глостершире лучше, чем в Малгрейве, поскольку это южнее, но замок тоже стоит в лесу. Там много лис, и Далип сможет охотиться. Я советую сыну не торопиться с решением – на рынке могут появиться другие поместья, получше. Но он слишком импульсивен (меня это его качество беспокоит) и подписывает бумаги, даже не пытаясь добиться снижения цены.

Далип заказал мой портрет известному художнику Джорджу Ричмонду. Сын очень серьезно относится к тому, как будет выглядеть портрет, и планирует повесить картину в своем новом замке. Он лично выбрал, в чем я буду позировать: в синей шелковой гагре и такой же блузке. По словам Далипа, в них я вся сияю. К этому наряду он подобрал покрывало с золотой каймой и надел на меня драгоценности, которые специально забрал из банка. Заметнее всего будут жемчуга и изумрудное ожерелье, которым сын любовался еще в детстве. Художник, несомненно, мастер своего дела, но работает медленно и дотошно, что иногда меня злит, поскольку теперь я быстро устаю. Однако терплю все неудобства, потому что так хочет мой сын, и изо всех сил стараюсь выглядеть по-королевски даже при накопившейся усталости. Говорят, в портрет проникает часть энергии изображенного на нем человека, поэтому, позируя, я про себя читаю молитвы. Мне нравится мысль о том, что мой дух и благословения гуру будут хранить сына, когда меня не станет.

Мне некому признаться, что меня беспокоит судьба Далипа после моей смерти. Я его очень люблю, но не могу не признать, что в нем нет силы характера и упрямой сосредоточенности, которая была у его отца и даже у меня. Он словно тонкое деревце, которое гнется туда, куда дует ветер. То он злится на Министерство по делам Индии за махинации с положенным ему содержанием, клянется уехать на родину и посвятить себя заботе о бедных, а то вдруг получает приглашение в поместье одного из друзей и радостно уезжает гоняться за лисами. Или он обижен на Викторию за ее роль в потере нашей державы и Кохинура, а на следующий день принимает приглашение к ней на обед и радуется, когда королева представляет его гостям как самого важного из иностранных принцев при ее дворе. Прямо сейчас он так увлечен замком Хазероп, поместьем, которое купил, что совсем забыл об интересе к сикхизму. Далип строит фантастические и экстравагантные планы перестройки здания, чтобы оно напоминало Шиш-Махал. Он показывал мне чертежи куполов и башенок, резных мраморных колонн и стен, отделанных стеклянной инкрустацией.

Я чувствую, что Далип до сих пор в глубине души тоскует по дворцу, в котором вырос и который, скорее всего, больше никогда не увидит. Если Далип построит здесь подобие Шиш Махала, это его, наверное, утешит. Когда гости будут восхищаться его домом, он сможет рассказать им, насколько великолепнее была Бадшахи-Кила, где он правил. Может быть, тогда люди смогут хоть чуть-чуть представить себе его былую славу. Я сочувствую сыну, но с ужасом думаю о том, во сколько обойдется перестройка, и умоляю не торопиться. Сначала Далип обнимает меня и говорит, что я слишком много беспокоюсь, но наконец обещает, что не станет торопиться воплощать самые сложные части своего проекта.

Кто будет сдерживать его экстравагантные порывы, когда меня не станет?

* * *

Кажется, день моей смерти приближается. Я тяжело дышу от малейшей нагрузки, в груди часто появляется резкая боль. Я перестала гулять, хотя иногда так хочется постоять под раскидистыми кронами сладких каштанов в парке. Они напоминают мне гуавовые деревья моей юности, хотя, возможно, общие черты между ними замечаю только я. Когда мне трудно дышать, Маахи непременно вызывает врача, но он мало что может сделать, кроме как выписать очередные эликсиры и порекомендовать покой и отдых.

– Отдохну, когда умру, – говорю я Маахи. – А пока дай мне провести побольше времени с сыном.

Я заставила всех слуг поклясться, что они не скажут Далипу о моей болезни. Не хочу, чтобы он беспокоился или решил сидеть у моей постели. Он только-только начал получать удовольствие от нового дома и более щедрого содержания, не стоит портить ему удовольствие. Поэтому, когда Далип приезжает в город, я прячу усталость и засиживаюсь допоздна: слушаю его всё более масштабные планы на поместье, перебираю архитектурные чертежи, пытаясь слабыми глазами рассмотреть детали, на которые он указывает. Далип радостно и очень подробно описывает, как к нему недавно приезжала охотиться большая компания аристократов, включая принца Уэльского, и как они восхитились обилием дичи в поместье. Сын с гордостью сообщает, что стрелял лучше всех в этой компании. А когда он наконец везет меня в Хазероп, я собираю все оставшиеся силы, чтобы сын мог поводить меня по поместью и все мне показать.

Но через год Далипу надоедает Хазероп. Он заявляет, что продается имение куда лучше: Эльведен в Суффолке, очень близко к Лондону. Да еще и возле океана, а морской воздух пойдет мне на пользу. Что особенно важно, там хорошая охота, но при этом дичи есть где размножаться. Сын планирует продать Хазероп и купить Эльведен.

– Разве ты сможешь себе это позволить?

– Никаких проблем! – победно объявляет он. – Правительство согласилось предоставить мне заем.

Мне кажется, что для британцев это до странности филантропический поступок, и действительно, когда я начинаю уточнять, выясняется, что Далипу придется платить проценты с займа. Теперь я беспокоюсь еще больше. Каким образом мой сын, единственный источник дохода которого – сомнительная щедрость правительства, сможет с этим правительством расплатиться? Я понимаю план британцев: так они будут еще крепче держать его в руках.

Как ему теперь требовать соблюдения своих прав, возвращения обманом отнятого у него в Пенджабе имущества?

Я рекомендую Далипу быть благоразумнее, рассказываю, что Саркар считал правильным жить по средствам, говорю о том, как экономно жила сама, когда овдовела, лишь бы ощущать, что я ни от кого не завишу. Далип вежливо слушает, демонстрируя уважение ко мне, но я чувствую его нетерпение. Едва я заканчиваю, он велит слугам убрать со стола и разворачивает карту земель вокруг Эльведен-холла. Сын планирует заселить угодья степными рябками, фазанами и куропатками и организовать первую ястребиную охоту в этой части Англии. Как только пройдет ужасный кашель, от которого меня всю трясет и дышать тяжело, он отвезет меня в Эльведен и я увижу, почему этот дом идеален для нас.

* * *

Далип в отъезде, охотится где-то в Шотландии, а у меня однажды утром, по пути на завтрак, вдруг начинает кружиться голова. Комната вокруг плывет, а потом свет меркнет. Я прихожу в себя уже в кровати, возле которой собрались слуги. По лицу Маахи я вижу, что она плакала. Мне кажется, будто на грудь мне легло что-то невероятно тяжелое. Британский доктор прижимает к коже холодный как лед стетоскоп. Вид у лекаря мрачный. Он дает мне эликсир, который, как он надеется, облегчит боль.

– Немедленно пошлите за махараджей, – говорит он Маахи.

Я то прихожу в себя, то опять теряю сознание. Иногда перед глазами вспыхивает свет, и на его фоне я вижу близких людей из далекого прошлого: они словно ждут, чтобы проводить меня дальше. Я вижу любовь в глазах Саркара. Гуддан хохочет. Патхани показывает новые украшения, а Чанд Каур сидит на троне с царственной улыбкой. Мой верный Автар, снова молодой, кланяется и подносит мою руку к своему лбу. За ними стоит Джавахар – не тот окровавленный и напуганный человек, который являлся ко мне в кошмарах, а веселый мальчишка, за которым я бегала по Гуджранвале… Неужели это было всего тридцать лет назад?

Вдруг у моей постели оказывается Далип. Он стоит на коленях, целуя меня в лоб, и твердит, что я не могу покинуть его так скоро, мы ведь совсем недолго пробыли вместе. Он говорит, что должен показать мне свой новый дом, который уже почти закончен, и слезы сына падают мне на лицо.

– Биджи, ты мне нужна, чтобы найти для меня хорошую жену, честную, верную и не британку. Чтобы учить моих детей всему, что надо знать о нашей земле и культуре, и рассказывать им свои чудесные истории. Ты нужна мне, чтобы дарить мужество в те дни, когда жизнь кажется слишком тяжелой.

Я касаюсь пальцем его губ, чтобы он замолчал. Осталось очень мало времени, а мне нужно принять важное решение, такое важное, что приходится сосредотачиваться изо всех сил.

Я могу дать Далипу свое предсмертное благословение, чтобы он продолжал прежнюю беспечную жизнь, словно мелкий английский аристократ, и не тревожился о том, что творится в мире, пока ему дают денег на развлечения. Он будет достаточно счастлив в новом поместье, станет охотиться и тренировать ястребов, устраивать приемы для охотников, ходить во главе процессии на королевских свадьбах и молиться рядом с Викторией в ее часовне. От него никому не будет никаких проблем – и никакого толка. Я могу так сделать. В конце концов, именно этого хотят британцы.

Или я могу попытаться в последний раз напомнить сыну, кто он такой на самом деле. Но если получится, я обреку его на тревоги и несчастье до конца жизни.

Мой Саркар, как мне быть? Что мне делать как матери нашего сына и твоей супруге?

Голос мужа звучит будто очень издалека, но он так же отчетлив и ясен, как в тот день, когда Саркар взял меня покататься на самой красивой лошади в мире и рассказал мне о битве, которой ему пришлось командовать в десять лет, – рассказал, как он был напуган, но полон решимости; как понял истину, которая не покидала его всю остальную жизнь.

Я маню Далипа наклониться поближе ко мне и шепчу:

– Я ухожу, Дула-джи.

– Нет, Биджи, пожалуйста! – кричит он. – Еще слишком рано! Мы всего два года вместе. Мне столько еще надо от тебя узнать. Я даже не показал тебе Эльведен, а он уже начинает напоминать нашу крепость в Лахоре… Теперь ты наконец почувствуешь себя дома в этой стра…

Я из последних сил поднимаю руку и касаюсь его щеки.

– Вахе Гуру решил, что мое время на земле закончилось. Но перед уходом я хочу взять с тебя три обещания.

– Что угодно! Просто скажи, чего ты хочешь.

Сейчас Далип правда так думает. Но хватит ли ему решимости продолжать? Неважно, я должна сделать что могу. Я говорю:

– Первое вот что: помни, что в твоих жилах течет кровь величайшего правителя Пенджаба. Ты единственный оставшийся в живых сын махараджи Ранджита Сингха, Льва Пенджаба. Однажды он сказал мне: «Что может быть лучше, чем умереть в бою, среди верных людей? Я бы лучше ушел так, чем в вонючей постели». Таково твое наследие.

Далип крепко держит меня за руку.

– Но я не такой отважный, как он, Биджи. Я не храбрец. Не воин. А британцы такие сильные и хитрые. Смотри, как они не дали мне даже того, что сами обещали в договоре.

Тяжесть в груди все больше. Мне трудно говорить, но я заставляю себя продолжать.

– Загляни в свою душу, сын. Тебя может удивить то, что ты там найдешь. И ты не один ищешь справедливости: Пенджаб полон людей, которые мечтают о твоем возвращении. Свяжись со своим кузеном Тхакуром Сингхом. Он покажет тебе путь, поможет снова стать сикхом, если ты захочешь. Кто знает, может, ты исполнишь пророчество, о котором я тебе говорила.

Меня трясет от кашля; Маахи подбегает с водой. Я делаю глоток и продолжаю:

– Сам решай, как проведешь свою жизнь. Я благословляю тебя, что бы ты ни выбрал. Но я прошу от тебя еще две вещи. Отвези мое тело в Индостан. Я прибыла в эту страну из любви к тебе, но душа моя никогда здесь не упокоится. Проведи прощальный обряд в нашей родной стране и помести мой пепел рядом с пеплом моего мужа.

Далип кивает. Он слишком взволнован, чтобы говорить. Хорошо, что он не тратит силы на бесполезные протесты. Я слышу, как Маахи читает «Сухмани Сахиб», чтобы помочь моей душе пройти последний путь. Но от сына мне нужно другое.

Собираю остатки сил.

– Ты помнишь, что скандировали сикхские солдаты в Калькутте, когда пришли к отелю «Спенс», чтобы выразить нам свое почтение и показать, что дух их не побежден?

Я боюсь, что Далип забыл, но он отвечает:

– Помню. Эти слова навеки у меня в памяти. В тот момент мне стало от них не по себе, но теперь я уважаю мужество солдат.

– Я хотела бы слышать эти слова, пока моя душа отправляется в последний путь.

Он запинается, интонация у него не вполне правильная, но Далип все же повторяет победный клич, который поддерживал мужество в нашем народе долгие века преследований: «Джо боле со нихал, сат шри акал».

Я беззвучно произношу эти слова вместе с ним: «Кто так скажет, будет счастлив: вечен великий вневременной Господь». Это последний дар Далипа мне.

А еще – последний мой дар ему.