Я стою на борту корабля, кутаясь в длинный плащ, и смотрю на мрачные доки Лондона. Сейчас лето, но день неприятно холодный, влажный и серый, не то что наши сухие лахорские зимы с ярким солнечным светом. Прошло два месяца с тех пор, как мы покинули Индостан. Меня пробирает дрожь, но она лишь отчасти вызвана холодом. Внутри у меня тяжелое чувство. Сейчас больше, чем когда бы то ни было, я ощущаю, как вокруг меня сжимается кулак британского правительства. Теперь я полностью в их власти. Кроме сына и горстки индостанских слуг, которых мне разрешили взять, почти никто тут не знает, кто я такая. А если и знает, наверняка думает обо мне дурно. Подстрекательница черни. Разжигательница войны. Заговорщица. И конечно, Мессалина Пенджаба! Или я себе льщу? Сейчас уже даже Министерство по делам Индии наверняка считает меня слепой дряхлой старухой. Иначе с чего бы они разрешили мне приехать сюда, а не заперли в тюрьме в Индостане?
Я делаю глубокий вдох. Возможно, мне еще удастся удивить иностранцев.
Далипу так хочется познакомить меня со страной, которая стала ему вторым домом, что он собрался с силами и вышел из каюты. Он стоит рядом на палубе, обняв меня за плечи. Зная, как плохо я вижу, он описывает мне высокие здания в порту и причалы, которые тянутся вдаль, насколько видит глаз, а вдоль них теснятся корабли с высокими мачтами или с дымными трубами. Сотни рабочих носят в доки тюки и кипы товаров, которые везут со всего мира. Далип сообщает мне названия: Биллингсгейт, Лондонский мост, Таможенная пристань. С особенной гордостью он указывает мне на лондонский Тауэр и говорит, что здание очень старое, ему почти восемьсот лет и у него мрачное прошлое, полное заговоров и казней. Меня так и тянет напомнить, что наша крепость в Лахоре, которую изначально строил Махмуд Газневи, даже старше. А что до заговоров и казней, даже я за свою жизнь их столько повидала, что любого британца мурашки проберут.
Но я не хочу гасить энтузиазм сына. И больше того, не хочу вынуждать его защищать британцев. У меня еще будет время рассказать ему о нашей потерянной славе, об удивительной и часто трагической истории Пенджаба. А сейчас я смотрю на чумазых английских докеров, которые мрачно разгружают с корабля наши сундуки. Как же они не похожи на иностранцев, которые командуют моими соотечественниками в Индостане, будто живые боги. У меня на глазах рабочий кашляет и сплевывает на обочину грязной дороги. Вот бы все индостанцы увидели то, что вижу я: что британцы на самом деле обычные люди. Может, тогда они решились бы держать голову высоко и отважнее бороться за нашу свободу.
Мы сняли временное жилье в Лондоне – или, скорее, Лоджин снял его для нас. Возможно, дом и без того мне не понравился бы, но, поскольку я знаю, что он выбран Лоджином, мне становится еще неприятнее. Здание темное и мрачное, словно здешние стального цвета небеса. Окна приходится всегда держать закрытыми из-за холода, так что внутри пахнет затхлостью и старостью. Это печальный запах безнадежности. Как же я скучаю по яркому пенджабскому солнечному свету, полным воздуха хавели, где готовили на открытых печах, так что дым и аромат специй манили, но не подавляли. В Англии повара работают в подвале, где свет тусклый, а окна наглухо закрыты. Помещение быстро наполняется дымом, и мы все кашляем. Слуги жалуются, что уличные мальчишки за ними следят, корчат рожи и дразнятся, держась за решетку снаружи.
– Индусы! – кричат мальчишки пронзительными тоненькими голосами, даже не представляя, насколько неверно обзываются: у меня работают только сикхи и мусульмане. Слуги, как и я сама, злятся, что нельзя подбежать к хулиганам и как следует дать им по уху. В Индостане сорванцов точно таким образом научили бы уважать старших. Но Далип нам объяснил, что в Британии это запрещается, особенно иностранцам.
В нашем доме все скучают по родине, кроме моего сына – он-то счастлив. Мне грустно видеть, с каким облегчением он вернулся в чужую страну – словно птица, выращенная в неволе, которой спокойно и безопасно только в клетке. Арур прислуживает Далипу, когда приходят его английские друзья, и сообщает мне – юноша теперь регулярно передо мной отчитывается, – что господин жалуется гостям, как ему не понравился Индостан. Говорит, что это кошмарно грязное место, полное лживых и льстивых туземцев. В такие моменты меня охватывает чувство безнадежности, и я задаюсь вопросом, зачем приехала сюда. Больнее всего мне слышать от Арура, насколько Далипу наплевать на нашу неудавшуюся Войну за независимость. Мой сын почти ничего не знает о том, что там на самом деле произошло, и правда его, похоже, не интересует. Он на стороне британцев, его пугают разошедшиеся по всей Англии истории о «насилии со стороны бунтовщиков» и грабежах. Несколько раз Далип с гневом вспоминал, что его резиденцию в Фатехгархе сожгли, тошахану разграбили, а сержанта Эллиота, человека, которого оставили всем этим управлять, убили «туземцы». Мне ужасно хочется помочь ему взглянуть на трагические события по-другому, рассказать о храбрости и благородстве лидеров восстания, таких как Нана Сахеб, Лакшми Баи и наш родич Нахар Сингх, а также людей, которые ради свободы последовали за ними на смерть. Я пару раз заикалась об этом, но сын твердо заявил, что не желает ничего слышать. Раньше я стала бы спорить, а сейчас, старая и больная, очень боюсь оттолкнуть сына, поэтому молчу.
В Лондоне мы долго ждем, пока таможня пропустит драгоценности, которые британцы вернули мне перед самым отъездом из Калькутты. Таможенники требуют с нас большие деньги в качестве пошлины, что кажется мне абсолютно несправедливым. Разве их правительство недостаточно навредило мне, отобрав личное имущество на столько лет? Моя жизнь в Непале была бы совсем другой, останься у меня драгоценности, которые можно продать, и мне не пришлось бы зависеть от неохотного милосердия Джанга Бахадура. Кроме того, в Калькутте я обнаружила, что среди возвращенных британцами драгоценностей не хватает нескольких заметных вещей. Кто заплатит за них? Но Далип заявляет, что такие аргументы не сработают, и еще раз обращается за помощью к Лоджину, своему ма-баап. Волшебник и чародей Лоджин разговаривает с нужными людьми в нужных местах, и в конце концов оказывается, что я могу получить драгоценности без дополнительной платы. Далип снова и снова рассказывает всем, как влиятелен и добр его опекун.
Наконец я не выдерживаю и резко интересуюсь:
– Ты же говорил, что Лоджин тебе не опекун с тысяча восемьсот пятьдесят девятого года?
Сын лишь улыбается и отвечает:
– Милая Биджи, ты не понимаешь, как обстоят дела.
Далип предлагает в знак благодарности пригласить Лоджинов в гости, и я не возражаю. Он почтительнейший из сыновей, но я прекрасно помню, что хозяин дома он. И потом, несмотря на ненависть к Лоджинам, я убеждена, что демонстрировать благодарность и гостеприимство очень важно. Я же все-таки королева, хотя соотечественники Лоджинов и отняли у меня королевство предательским образом. Еще у меня появится шанс похвастаться своими украшениями. Но больше всего мне любопытно посмотреть на пару, которая украла у меня нечто гораздо важнее Кохинура – моего сына. Я ведь собираюсь вытащить мальчика из тисков привязанности к ним.
Когда Лоджины приходят к ужину, я надеваю свой лучший шальвар-камиз и добавляю к нему изумруды. Нашим поварам тоже хочется похвастаться и приготовить сложные блюда шахской кухни: бирияни, паратхи и курму из курицы, но Далип просит их не усердствовать: у леди Лоджин слабый желудок. Я переделала гостиную в индостанском стиле, заменила массивную мебель на персидский ковер и шелковые подушки. Многие вещи из моей страны легко купить в Лондоне, хотя стоят они невероятно дорого, а качество довольно среднее. Мы приглашаем Лоджинов посидеть с нами на ковре. Мне приятно видеть, что Далип без особых проблем сидит скрестив ноги. Лоджины неловко ерзают на подушках, пытаясь вести вежливую беседу. Ближе к ужину мне наконец становится их жалко, и я прошу слуг подать еду на стол. Я чувствую себя очень добродетельной, потому что не поддалась мстительности и велела повару приготовить более пресную еду, чем обычно.
После пары бокалов вина мрачный Лоджин немного расслабляется. Он на беглом урду говорит мне, что я хорошо выгляжу. Это неправда: мои здоровье и красота навсегда разрушены из-за того, что сделали со мной его люди. Но я заставляю себя улыбнуться. Потом он поздравляет меня с тем, что первое путешествие по морю я перенесла как опытный моряк, но мне понятно, что он думает на самом деле: неужели эта несчастная полуслепая тощая женщина и есть пугающая Мессалина Пенджаба, которую Каннинг совсем недавно назвал дьяволицей?
Я проглатываю гнев и благодарю Лоджина на урду за то, что обеспечил нам кров и вытащил мои украшения с таможни. И за то, что так хорошо заботился о моем сыне, когда я не могла быть с ним рядом. И добавляю:
– Вы так добры, лорд Лоджин. Я рада, что из моего заговора, когда планировалось отравить вас в Фатехгархе, ничего не вышло.
Мне приятно видеть выражение лица Лоджина. Он замирает, не донеся руку до рта. Вообще-то, информация для него не нова. Заговор был не слишком серьезный, у меня не хватало ресурсов – я тогда была в Шейхупура-Киле, меня круглые сутки охраняли, и сердце мое было разбито разлукой с Далипом. В глубине души я и не ожидала, что добьюсь успеха, но не могла не попробовать, не могла сдаться без боя. Лоджин узнал о неудачной попытке почти сразу, когда моего агента казнили. Но, кажется, британца шокирует, насколько открыто я говорю о своих злодеяниях. Он подозрительно разглядывает еду у себя на тарелке. Рядом с ним леди Лоджин – она мне не нравится даже больше мужа, поскольку, войдя в дом, расцеловала Далипа в обе щеки и назвала его «мой мальчик», – бледнеет и отодвигает тарелку.
Я смеюсь и уверяю их, что никогда не стала бы убивать гостя в своем доме. Законы гостеприимности это запрещают. Но вскоре Лоджины приносят свои извинения и уходят, не дожидаясь пудинга из манго, который мой повар создал специально для них. Я знаю, что разочаровала Далипа своим плохим поведением, но он хороший сын и не ругает меня. Возможно, он понимает, что при виде Лоджинов во мне всплыли кое-какие из худших моих воспоминаний.
Чтобы искупить не самый удачный ужин, мы с Маахи начинаем брать уроки английского у женщины, которую Далип охотно нанимает. Кажется, он воображает, что скоро я смогу появляться на его приемах – сейчас я к гостям предпочитаю не выходить – и бегло общаться на английском. Благодаря урокам я узнаю много новых слов и разговорных фраз, но акцент нашей учительницы часто сбивает меня с толку. Маахи язык дается легче, и она помогает мне практиковаться. Я обещаю Далипу, что сразу же, как только освою язык, съезжу в гости к леди Лоджин и буду вести себя хорошо. Далип вызывает на дом портного, чтобы сшил мне платье, – он думает, что мне полезно одеваться как англичанка. Я знаю, что в индостанской одежде, которая элегантно драпируется и к тому же куда удобнее, выгляжу гораздо лучше, но из любви к сыну соглашаюсь.
В день визита я надеваю новое европейское платье. На талии крепится странная конструкция: стальная клетка, раздвигающая юбку пошире. Мне сказали, что это называется кринолин. Я никогда ничего подобного не носила. Ноги чувствуют воздух, и это как-то неприлично, поэтому я надеваю под платье гагру, а еще корсаж. Ко всему этому я добавляю перчатки, шаль и шляпу, которая сидит у меня на голове словно ведерко. А для храбрости – хотя зачем мне храбрость, я ведь королева, а Лена Лоджин – просто жена доктора, которому платят из средств моего сына, – еще и жемчуга, подаренные Саркаром.
Меня нервирует мысль о том, чтобы идти по улице в странном британском наряде, поэтому Далип нанимает паланкин, хотя в Лондоне они теперь редкость. Люди изумленно таращатся, как меня несут в дом Лоджинов, – он всего в нескольких зданиях от нашего, наверняка чтобы Лоджину было проще за нами присматривать. Мужчины глазеют, женщины перешептываются, прикрываясь веерами, а уличные мальчишки бегут за моим паланкином и кричат. Похоже, всем известно, кто я, но во взглядах, обращенных на меня сейчас, и близко нет восхищения и почтения, с которым на меня смотрели бы в Индостане. Интересно, какая именно ложь из сочиненных обо мне британцами тут в ходу.
Лена Лоджин очень старается быть хорошей хозяйкой. Она позволяет моим слугам зайти к ней в дом и помочь мне подняться в гостиную – до нее целый пролет узких и крутых ступеней. Она разрешает Маахи остаться в комнате, когда я даю понять, что мне может понадобиться ее помощь для перевода разговора. Когда я сажусь на слишком мягкий диван скрестив ноги, а не свесив их по-британски, леди Лоджин ничего не говорит, хотя не может удержаться и не поднять брови. Она говорит, что приготовила для меня индийский чай с молоком. Ее служанка подает мне нечто, выдаваемое за ладду: шарики невероятного оранжевого цвета, никогда такого не видела. Я бы предпочла ничего не есть у них в доме, потому что иностранцы очень уж любят говядину и я подозреваю, что тарелки и столовые приборы загрязнены запретной пищей. Но потом думаю о Далипе и заставляю себя откусить несколько кусочков ладду, твердого как камень, после чего отпускаю блюду пышные комплименты. Лена Лоджин рекомендует мне попробовать и печенье. Вот оно довольно вкусное, как ни обидно признавать. Я ем его медленно и методично, запоминая вкус. Опишу его своему повару и попрошу мне такое приготовить.
Мы с Леной Лоджин пытаемся разговаривать. Мне интересно узнать, как она мыслит, – о врагах полезно знать такие вещи. Но хотя леди Лоджин прожила в Индостане много лет, на урду она умеет разве что отдавать приказы слугам. Поэтому после вопросов о моем здоровье и о том, как мне нравится Лондон, она переходит на английский. У нее непривычный выговор, и ее слова наплывают на меня, словно туман. Несмотря на уроки английского, понимаю я совсем немного. Я киваю в моменты, которые мне кажутся уместными, но беседа меня очень раздражает. Вот бы завести с ней более осмысленный разговор и вставить парочку невинных замечаний о том, как изменился мой сын благодаря ее заботам.
Лена Лоджин продолжает бубнить, и я отвлекаюсь. Дом у нее душный и слишком заставлен тусклыми, хотя наверняка дорогими вещами. Бо́льшую часть места занимают диваны и столики. С потолка свисает несколько люстр. Над камином, в котором горит огонь – специально для меня, говорит хозяйка, потому что я еще не привыкла к британским холодам, – множество безделушек, чаш, вазочек и тому подобного. Картины на стенах изображают сцены морских сражений. Единственная красивая вещь – ковер, и по узору я вижу, что он из Индостана. На ближайшем столике красуется фотографии Лоджинов с их шестью детьми. Я интересуюсь, договорилась ли Лена уже о браке их старшего сына – на вид ему лет восемнадцать, явно старше подходящего для помолвки возраста. Когда Маахи переводит, леди Лоджин смеется. Потом она приказывает Маахи очень точно перевести мне ответ.
– О нет, – говорит она очень медленно, чтобы Маахи уловила каждое слово, – он слишком молод, чтобы принимать такие важные решения. А потом, когда придет время, он выберет себе жену сам. Так принято у нас в Англии. Думаю, и Далип поступит так же, поскольку вырос здесь. – Она смотрит на меня и добавляет: – Не стоит слишком вмешиваться в дела молодых.
Я не отвечаю на ее слова, одновременно самодовольные и неуважительные к нашим обычаям. Все равно англичанка лукавит: они-то с мужем продолжают вмешиваться в жизнь Далипа. Надеюсь, ему хватит здравого смысла и сыновнего почтения, чтобы посоветоваться со мной, когда он решит выбирать невесту, хоть я и беспокоюсь о том, какую женщину он сможет найти в Лондоне. Лена продолжает что-то бубнить про других своих детей, а ко мне вдруг приходит воспоминание из времен моего регентства: Далипу было восемь, и я нашла ему невесту, договорилась о его браке с Тедж Каур, красивой и милой дочерью Чатара Сингха Аттаривалы, главы одного из самых важных кланов. Церемония помолвки была великолепной, мы обменялись множеством подарков, в крепости допоздна шло веселье, а закончилось все фейерверками, как хотел Далип. Все согласились, что из детей получится великолепная пара.
Но мы проиграли войну, Лоуренс стал британским резидентом, а меня бросили в тюрьму. Лоуренс не допустил брака: клан Аттаривала был слишком могущественным, и резидент боялся, что Чатар Сингх попытается вернуть королевство своему зятю. Аттаривала в конце концов и правда выступил против британцев – даже в далекой тюрьме в Чунаре я слышала о великой победе, которой он добился при Чиллианвале, – но потом из Джамму пришел предатель Гулаб Сингх, и ситуация изменилась.
В настоящее меня возвращает Лена Лоджин, которая спрашивает, не хочу ли я еще чая. Но я не в силах больше находиться в этой комнате. От воспоминаний мне стало грустно, к тому же я выполнила свой долг. Я встаю и кланяюсь, и хозяйка провожает меня к двери. У двери мы обмениваемся первыми искренними улыбками – мы обе рады, что испытание закончилось.
Позже хитрец Арур, который успел подружиться с одной из служанок в доме Лоджинов, говорит мне, что за ужином Лена подробно описывала мужу мой визит и высмеивала мое нелепое сочетание индийской и английской одежды, плохое владение языком и странные резкие манеры. Она даже спросила у мужа, не кажется ли ему, что в юности я подхватила сифилис из-за развратного образа жизни и именно поэтому у меня теперь не все дома. Это приводит меня в ярость, но, если честно, я не очень расстроилась. Теперь можно ненавидеть англичанку от чистого сердца.
Однако визит послужил своей цели: Далип очень рад, что я так постаралась. Через несколько дней, когда его приглашают поужинать в Букингемском дворце, он гордо говорит королеве, что я хорошо адаптируюсь – одеваюсь как англичанка, беру уроки языка и совершаю визиты к его друзьям в городе. Возвращается он в полном восторге и сообщает, что королева была очень рада это слышать.
– Она даже обещала как-нибудь пригласить тебя к чаю! – добавляет он под конец.
Его радость меня печалит. Неужели он не видит, что с ним сделали британцы? Почему одобрение Виктории так важно моему сыну, королевство которого могло бы сравниться с Британией, если бы не предательство некоторых людей? Надеюсь, Виктория говорила о приглашении лишь из вежливости. Вряд ли я даже ради Далипа смогу проявлять любезность к женщине, подручные которой так хитро отняли у нас власть. Арур говорит, что Виктория заново огранила Кохинур, отчего он стал меньше размером, и носит его на груди как брошку. Я не смогу смотреть на то, во что превратили великолепный камень, который когда-то носил на руке мой любимый Саркар, а потом по торжественным случаям надевал и наш сын.
Единственная радость в моей несчастной жизни – мы с Далипом становимся все ближе. Арур говорит, что теперь мой сын часто отказывается по вечерам отправляться с друзьями в театр или мюзик-холл и не ходит к англичанам в гости играть в карты. Далип говорит им, что слишком долго был в разлуке с матерью, а теперь хочет восполнить упущенное время и побольше побыть со мной. По вечерам мы ужинаем вместе, едим настоящую пенджабскую еду – раджму-чавал, кархи, паратхи, – которую Далип, слава Вахе Гуру, до сих пор любит, и говорим о прошлом.
Оказывается, Далип помнит довольно много случаев из своего детства, пусть даже забыл, где они происходили и что за люди в них участвовали. Он помнит, как кормил белых павлинов, которых Дхиан Сингх подарил ему в Джамму, когда мальчику было меньше трех лет. Помнит, как посещал Золотой храм в Амритсаре, сверкающий в закатных лучах, а я ему рассказывала, что его отец приказал покрыть купол золотом. Он с большой теплотой вспоминает своего дядю Джавахара, который подбрасывал его в воздух или катал на плечах. Вспоминает, как они устраивали гонки верхом и Джавахар всегда давал Далипу выиграть. Я улыбаюсь; это очень трогательно.
Потом сын говорит:
– Я помню тот день, когда солдаты его убили.
Сердце у меня сжимается. Я боюсь спросить, что именно из того ужасного дня застряло у него в памяти. Помнит ли он, как я всю ночь выла в палатке, обезумев от горя? И как на следующее утро, молитвенно сложив ладони, упрашивала панчей отдать мне тело брата, чтобы я похоронила его как положено? Мангла прикрыла Далипу глаза, когда солдат пронзил Джавахара мечом, но какие глубокие шрамы могла оставить та трагедия в сознании мальчика? И догадывается ли он, что именно обет мести, который я дала в тот день, постепенно привел к уничтожению армии хальсы и потере трона?
Если Далип узнает правду, простит ли он меня когда-нибудь?
Но он больше ничего не говорит, а я не спрашиваю.
Еще Далип помнит тот день, когда отдал свое королевство, хотя тогда он не понял, что случилось.
– Британцы уже тебя забрали, поэтому не у кого было спросить, что делать, как в тот раз, когда я отказался наносить тику на лоб тому человеку – я забыл его имя, хотя помню рябое лицо.
– Тедж Сингх, – говорю я. Меня снова накрывает приступом чувства вины. Если бы я не использовала Далипа, чтобы опозорить Теджа перед всем дурбаром, возможно, Лоуренс оставил бы меня при сыне еще на пару лет.
– Перед тем как в Лахор прибыл секретарь Далхаузи, придворные без конца твердили мне, что я должен в точности исполнять указания британского лаата. Я помню, как мы все облачились в лучшие наряды и выстроились перед воротами крепости, чтобы приветствовать гостя. Мы пошли с ним в дурбар, и Далхаузи прочитал длинное заявление на английском. Потом его повторили на урду, но я все равно ничего не понял. Все придворные поставили подписи. Дальше документ положили передо мной и дали мне ручку, так что я тоже написал свое имя. А Хима заплакала и сказала мне, что я больше не правитель.
Прежде я старалась не говорить Далипу плохого про иностранцев, но сейчас мне не удержаться, я слишком сердита.
– Этот документ – просто насмешка над законностью. Британцы нарушили свое слово, заставив тебя его подписать. Тремя годами ранее они подписали другой договор, по которому Пенджаб становился протекторатом. Они забрали самую богатую часть нашего королевства, Джаландхар-Доаб, а взамен обещали охранять для тебя все остальное, пока ты не станешь достаточно взрослым, чтобы править сам. Британской армии платили каждый год двадцать два лакха рупий за защиту дурбара и подавление восстаний. Но условий того договора англичане не выполнили. Наша страна была слишком богатой, а иноземцы – слишком жадными. Когда началось восстание, двор с ним никак не был связан, но британцы использовали бунт как предлог, чтобы аннексировать Пенджаб.
Далип долго молчит, нахмурив лоб.
– Мне никто никогда такого не рассказывал, – наконец признается он.
– А зачем? Им выгодно, чтобы ты ничего не знал. – Я делаю глубокий вдох и решаю рискнуть: – Но я могу рассказать тебе всю правду. Если захочешь.
У сына задумчивый вид, но он ничего не обещает, просто желает мне спокойной ночи и выходит из комнаты, не обняв меня ласково на прощание, как обычно. Я его не виню. Правда, особенно столь непростая, разрушит его привычные отношения с британцами. Они были его покровителями и друзьями с самого детства. Его ма-баап. Далип переделал себя по их образу и подобию.
Что у него останется, если я покажу ему истинное лицо англичан?