Я никогда не видела места, подобного отелю «Спенс», который британцы выбрали для нашего воссоединения с Далипом. Гостиничный управляющий, надзирающий за тем, как разгружают мой багаж, гордо говорит мне, что здание построено как английский дворец и это лучший отель в Индии – так британцы называют нашу страну, будто завладеют ею еще прочнее, если сменят ей название. Трехэтажный фасад постройки из серого камня плоский и прямоугольный, ни одна башенка или купол не нарушают монотонность длинного ряда окон. Даже моя ненавистная тюрьма, форт Чунар, была не настолько унылой – колонны вставали там, где захотелось архитектору, внезапные дверные проемы вели на реку.

А может, дело в том, что я твердо намерена ненавидеть все британское.

Мы проходим мимо гостиной, где сидят мужчины и курят трубки, разговаривают или читают газеты. Среди них есть иностранцы, похожие на офицеров. Может быть, их сюда поселили присматривать за нами с Далипом. Управляющий торжественно распахивает дверь в наш номер, обращая мое внимание на мягкий ковер, бархатные шторы, лампы в бронзовых канделябрах, две отдельные спальни с широкими постелями и кучей подушек. Он объявляет, что мне дали лучший номер по просьбе генерал-губернатора Каннинга и британского правительства.

Инстинктивно мне хочется ответить: «Ну еще бы, если учесть, что они украли у меня дворец, богатства, страну, свободу и сына». Но я вспоминаю, чему меня много лет назад научила рани Гуддан: пусть твои враги думают, что они победили. Так что я просто благодарю служащего и прошу Маахи дать бакшиш носильщикам, которые вносят мой багаж.

В Катманду у меня почти не было вещей – я предпочитала тратить пособие от Джанга Бахадура, которое постоянно уменьшалось, на более важные вещи. Но когда я решила поехать в Калькутту, Джанг Бахадур заказал для меня одежду у придворного портного. Возможно, он радовался, что наконец избавится от утомительного москита, который вечно зудит у него над ухом, а иногда даже кусается. Или пожалел, что не обходился со мной лучше. Или решил, что его репутация пострадает, если я приеду в лохмотьях. Мне вручили два сундука с гаграми, сари, шальвар-камизами и шалями уместно тусклых вдовьих цветов. Меня это не смутило. Теперь меня мало волнует собственный внешний вид. По крайней мере, мне больше никогда не придется покупать одежду: этой мне хватит на те немногие годы, которые я проведу в каком-нибудь захудалом паломническом городке, после того как мой сын вернется в Англию.

Я не знаю, сколько придется ждать прибытия Далипа в Калькутту, полковник Рэмси почти ничего мне не сказал. Поэтому, когда всего через несколько часов мне сообщают, что сын хотел бы со мной повидаться, если мне удобно, я испытываю изумление и восторг.

Мне хочется плакать и смеяться. «Если удобно»! Я так давно была разлучена с сыном, что готова сквозь огонь пройти, лишь бы увидеть Далипа. А еще я нервничаю. Прошло столько времени. Я помню, как видела его последний раз – мой милый пухлощекий мальчик взволнованно махал мне из окна колесницы, уезжая на экскурсию в Шалимар. Я помахала в ответ и пообещала, что мы увидимся вечером. Последние слова, что я ему сказала: «Не забывай, что от переизбытка солнца у тебя болит голова».

Ни он, ни я не знали, что разлучаемся на четырнадцать лет.

У меня столько вопросов! Как Далип теперь выглядит, о чем думает, что его волнует? Как его изменили годы с Лоджинами и британской королевой? Что он обо мне помнит, если вообще помнит?

И тут он появляется в дверях – смутно различимая фигура в темной иностранной одежде. Если бы Маахи меня не предупредила, я бы его не узнала: слишком ослабело у меня зрение, а может, слишком изменился сын.

– Биджи? – Голос у него низкий, как у взрослого мужчины. На пенджаби он говорит сбивчиво и с акцентом, будто давно им не пользовался. – Это ты? О моя прекрасная Биджи, что они с тобой сделали!

Ужас в голосе сына заставляет меня осознать, какой старой и безобразной я стала. Я ничуть не похожа на пылкую юную правительницу, которую он, наверное, вспоминал все эти годы. Я падаю духом, и тут сын опускается на колени перед моим креслом, целует мне руки, говорит, как скучал по мне, как боялся, что больше никогда меня не увидит, и как долгими одинокими ночами в Фатехгархе и Лондоне гадал, думаю ли я о нем столь же часто, как и он обо мне.

Я жадно вожу пальцами по его лицу, плечам, рукам, пытаясь осознать, что это правда мой Далип, такой высокий и красивый. И он все еще меня любит! От радости мне трудно дышать, но я умудряюсь произнести:

– Ты жив и здоров, милостью Вахе Гуру! И мы наконец вместе – чего мне еще желать?

А потом я касаюсь руками его головы и вместо тюрбана-пагри, который носит каждый сикхский мужчина, нащупываю короткие волосы.

Я знала, что Далип стал христианином, но физическое подтверждение этого на кончиках пальцев так меня поражает, что я не могу сдержать слез.

– Британцы у тебя всё забрали, сынок! – восклицаю я печально. – Твой трон, твое царство, Кохинур. Я знаю, ты был слишком юн, чтобы им помешать. Но религия! Как ты мог позволить им забрать и ее?

Далип ничего не отвечает, но я чувствую, что он напрягся и слегка отодвинулся. Я прикусываю язык и заставляю себя молчать. Зачем расстраивать сына в первую же встречу, особенно если учесть, что в крещении виноват не он. Разве мог ребенок сопротивляться воле Британской империи или не испытывать желания порадовать Лоджинов, своих опекунов? Глупо было ждать, что он выдержит, когда вокруг никто не проявлял уважения к обычаям его народа.

Я осторожно перевожу разговор на менее чувствительные темы. Мы несколько часов сидим у меня в комнате, держимся за руки и вспоминаем о счастливых временах его детства в Лахоре. Сын просит у меня прощения за то, что так плохо говорит на пенджаби, сбивается и использует английский как костыль.

– Ты молодец, что вообще хоть что-то помнишь, – говорю я ему. – Ты же годами вообще не говорил на нем. Уверена, через несколько дней слова к тебе вернутся. Разве можно по-настоящему забыть материнский язык?

Постепенно в памяти сына всплывает все больше образов. Любимые игры и блюда. Его лошади, собаки и соколы. Кошка, родившая девятерых черных котят, в честь чего в крепости палили из пушек. Как он выезжал на своем арабском жеребце Брате навстречу армии хальсы и как громко солдаты его приветствовали…

Освоившись рядом со мной, Далип начинает рассказывать мне о своей жизни в Англии. К своему ужасу, я понимаю, что он искренне восхищается королевой и ее мужем. Сын рассказывает мне, как они были к нему добры, признавая за ним тот же ранг, что и за любым европейским принцем. Я хочу напомнить, что он куда более важная персона, чем их принцы, что он был коронованным властителем великого государства Пенджаб, пока представители Виктории не отобрали у него это государство, но я молчу. Тем временем Далип описывает герб – лев на задних лапах, над ним корона, – который лично для него разработал Альберт, принц-консорт, и портрет моего сына, который Виктория заказала своему любимому художнику, знаменитому Винтерхальтеру. Королевская семья регулярно приглашает Далипа охотиться и кататься верхом вместе с ними в их поместьях. Он играет с детьми Виктории, которые очень к нему привязаны, и часто катает на спине ее младшего сына, принца Леопольда. Королева предоставила ему почетное место при дворе, и в парламенте тоже, когда Далип его посещает.

Такое восхищение британской королевой меня очень расстраивает. Разве он не понимает, что именно Виктория несет ответственность за наши трагедии? Мне ее поведение кажется покровительственным. Особенно мне больно узнать, что Далип катает на спине ее сына, словно слуга. Совершенно неуместное поведение для махараджи. Но как ему это объяснить, не зля и не травмируя его?

Когда Далип гордо говорит мне, что он прекрасный охотник и меткий стрелок, один из лучших при дворе, я наконец могу ответить искренней похвалой:

– Наверное, у тебя это от отца: он был лучшим охотником в Пенджабе. – Я описываю охоту на дикого кабана, которую любил Саркар, как он всегда ехал в первом ряду группы охотников и храбро выходил на яростного зверя с одним копьем, безо всякого ружья.

* * *

По мере привыкания друг к другу мы с Далипом начинаем разговаривать о более мрачных вещах и делимся болью разлуки.

– Меня отправляли то в одну тюрьму, то в другую, всё дальше от Пенджаба. Я была совсем одна, даже без Манглы, которая могла бы меня утешить. Никто не сообщал мне новостей о тебе, сыночек. Хуже всего, что мне даже не дали с тобой попрощаться.

– Я вернулся из Шалимара, а ты исчезла, Биджи, и Мангла тоже. Никто мне не говорил, что с тобой случилось. После этого мне невыносимо было заходить в Мусамман-Бурдж, где мы жили с тобой. Без тебя мне трудно было засыпать по ночам. Химе приходилось сидеть на полу у моей постели и держать меня за руку.

– В Шейхупуре и Чунаре я была совсем одна и в отчаянии. Я очень старалась сообщать тебе новости, отдавала свои украшения охранникам, чтобы они пересылали тебе письма, но, похоже, они меня обманывали.

– Да, я ничего не получал. А потом вдруг резидент объявил, что мне следует переехать в Фатехгарх. Я был там несчастен, скучал и чувствовал себя совсем одиноким. Те друзья, которые у меня еще оставались, жили в Лахоре. Я никому не жаловался, но постоянно злился. Больше всего злился на тебя за то, что ты уехала: мне сказали, что ты меня бросила. Иногда заявляли, будто ты сошла с ума. Мне не с кем было общаться, кроме Лоджинов и британских мальчиков, которых они приводили со мной играть. Постепенно я привык к такой жизни. А потом захотел стать похожим на англичан.

– Когда тебя заставили отказаться от Пенджаба, я пришла в бешенство. Может быть, именно из-за этого бешенства я твердо решила сбежать – и сбежала, хоть меня и сторожили. Я чуть не замерзла до смерти, пока переходила горы по пути в Непал под видом паломницы, чтобы обмануть преследователей. Это разрушило мое здоровье, но я ни о чем не жалею. По крайней мере, я оказалась на свободе.

– Ты такая храбрая! Не знаю, сумел бы я так поступить. Узнав, что ты в Катманду, я отправил тебе много писем. Даже платил посланникам, чтобы они тебя посетили. Наконец я понял, что ты ничего не получаешь, а посланников к тебе не допускают. Тогда я сделал вид, будто мне ужасно хочется поохотиться на тигра, – и вот он я!

Мы заговорщически улыбаемся друг другу. Как мы хитро обошли иностранцев!

Проходят три дня. Не могу сосчитать, сколько мы смеемся и плачем. Я заказываю ладду – Далип говорит, что до сих пор их обожает, – и кормлю сына ими с рук, как в детстве. Он спит на диване в моей гостиной, а не в своем роскошном номере, потому что хочет быть рядом со мной.

– Мне приятно ночью слышать твое дыхание, как когда я был маленький.

И что самое важное, мы принимаем решение: больше мы не расстанемся.

* * *

На следующей неделе Далип едет к Каннингу и сообщает ему, что мы решили жить вместе в Индии. Генерал-губернатору это не нравится: он боится, что наше совместное присутствие в Индостане приведет к беспорядкам. Он шлет сообщение в Англию и ждет ответа парламента. Тем временем Далип каждую неделю пишет Лоджинам, сообщая им о наших планах. Не понимаю, зачем им знать, но ничего не говорю. Много лет Лоджины заменяли Далипу родителей. От Арура Сингха, молодого сикха, который последние несколько лет служит моему сыну в Англии, я узнаю, что Далип в знак уважения даже зовет Лоджина ма-баап, «мать и отец». Когда я это слышу, у меня приливает кровь к голове. Я в гневе и за себя, и за Саркара. Но заставляю себя сохранять спокойствие. Лоджины крепко въелись Далипу в душу. Чтобы от них избавиться, потребуется продуманная стратегия.

Пока Далип общается с генерал-губернатором или ездит охотиться на птиц в сельскую Бенгалию, я расспрашиваю Арура о моем сыне, стараясь узнать как можно больше. Юноша хорошо знает Далипа, его сильные и слабые стороны, при этом верен своему господину и заботится о нем. Так что вполне естественно, что мы становимся союзниками. Арур религиозен и тоже считает, что со стороны британцев неправильно было заставлять ребенка перейти в другую веру.

После разговоров с Аруром я понимаю, как британцы продолжают обманывать моего сына, пряча свою хитрость за фасадом доброты, столь тщательно выстроенным, что они, наверное, сами в него верят. Когда Арур рассказывает мне, как Далип радуется своим дням рождения, потому что королева о них помнит и шлет ему подарки, я прихожу в ярость. Она все у него отобрала! А теперь ей хватает наглости отправлять ему лошадь, собаку или кольцо со своим миниатюрным портретом и считать это великодушием. Она даже смеет называть его «мой черный принц».

Он не твой, Виктория. И никогда не будет твоим, если у меня все получится.

А потом я думаю: да какая разница! Теперь сын останется со мной в Индии. Мне больше незачем переживать о власти иностранцев над ним.

* * *

Но я слишком рано преисполнилась уверенности в себе. Власти в Индии долго обсуждали с английским парламентом, как поступить с неудобными матерью и сыном, обменялись множеством телеграмм. Наконец Каннинг сообщает нам о решении правительства: мы с Далипом можем быть вместе, только если оба поедем в Англию. Иначе ему придется вернуться одному, и поскорее.

Далип расстроен и запутался: расстроен из-за того, что правительство вот так лихо решает за нас, как нам жить, а запутался потому, что в глубине души во многом чувствует себя британцем. Арур рассказывал, что в Индии моему сыну не по себе среди «туземцев», как он иногда называет наш народ, и ему хочется «домой». Дополнительно осложняют ситуацию мои чувства: я ненавижу британцев и буду несчастна, живя среди них, и сын об этом знает. Еще он знает, что мне, как сикху, не хочется умирать на чужой земле. Мне важно, чтобы мое тело сожгли у Ганга, чтобы половину пепла высыпали в нашу самую священную реку, а половину положили к Саркару в его самадхи. Будучи любящим сыном, Далип не хочет меня расстраивать.

Мы встречаемся с Каннингом и пытаемся его уговорить. Мы говорим ему, чтобы послал нас в любую часть Индии, в какую захочет, и мы будем вести там простую и тихую жизнь. Но все напрасно: британцы поступают так, как считают нужным.

Через неделю бесплодных споров я решаю, что готова сдаться и поехать в Англию.

– Я готова, Дула-джи, – говорю я Далипу, называя его прозвищем, которое дала ему давным-давно, когда он был малышом в Джамму, невинным, сияющим и бесстрашным. – Моя любовь к тебе больше, чем ненависть к британцам.

Глаза его наполняются слезами. Иногда я боюсь, что мой мальчик слишком мягкосердечен. Но когда он целует меня в щеку и обнимает, как в детстве, я понимаю, что приняла верное решение.

Мы готовы капитулировать перед Каннингом, но тут происходит нечто неожиданное.

* * *

Сикхский полк, который возвращается с войны в Китае, привозят в Калькутту на корабле по реке Хуфли. Каким-то образом солдаты узнают, что мой сын приехал из Англии и что мне разрешили спустя много лет вернуться из изгнания, чтобы встретиться с ним. Новость мгновенно передается из уст в уста. Каждый день у отеля «Спенс» собирается несколько сот солдат, уставших после битв, но полных энтузиазма. Они сообщают напуганному управляющему отелем, что не уйдут, пока не увидят нас. Их приветствия и боевые кличи разносятся по всему зданию и пробирают меня до мурашек. Наш народ, разбросанный по свету, потерпевший поражение, лишенный наследия, не забыл нас. Спасаясь от голодной смерти, им пришлось идти на службу к иностранцам, когда армию хальсы насильственно разогнали, но на самом деле воины верны своему махарадже.

Но Далипу очень неловко от такого внимания и обожания. Он не знает, как реагировать на приветствия солдат. От этого мне тоже больно: сына моего величественного и прекрасного Саркара заставили забыть о том, как ведут себя правители. Я вывожу Далипа на балкон, складываю руки и кланяюсь нашим людям. Мне приятно, что сын повторяет за мной. Крики восторга достигают апогея. Я вижу, что солдаты необычайно тронуты. Некоторые утирают слезы. Если бы мы их попросили, я знаю, они рискнули бы жизнью ради нас и немедленно восстали. На мгновение мое непокорное сердце трепещет от искушения. Потом я вспоминаю о реальности: солдат сразу уничтожат, а на нас обрушат дополнительные кары. Поэтому я просто машу толпе на прощание и возвращаюсь в номер. Но солдаты приходят опять, снова и снова.

Встревоженные таким поворотом событий, офицеры из британского военного лагеря отправляют множество иностранных отрядов окружить отель, чтобы держать ситуацию под контролем. А Каннинг решает, что мы должны уплыть в Англию следующим же рейсом.

Чтобы убедить нас тихо и спокойно уехать, он обещает вернуть драгоценности, которые забрали у меня британцы.

– Мы даже предоставим вашей матери пенсию в три тысячи фунтов, – говорит он Далипу.

Сын в восторге и испытывает искреннюю благодарность, а вот мне невесело. Неужели Каннинг думает, что я забыла о содержании в полтора лакха рупий в год, которое полагалось мне по Бхайровалскому договору 1846 года? Но стоит ли удивляться: британцы привыкли отбирать у людей все, а потом возвращать ограбленным небольшую долю с таким видом, будто демонстрируют невероятное милосердие.

* * *

Путешествие на корабле – новый для меня опыт. Когда мы плывем по Хуфли к океану, я долго стою на палубе. Пальмы и поля с овощами такие ярко-зеленые даже для моих слабых глаз, что я не могу сдержать слез. Нет: слезы текут потому, что я навсегда покидаю любимую страну. Когда меня забрали из Лахора, как я ни страдала, у меня была слабая надежда вернуться. И во время бегства в Непал тоже. Но когда я гляжу на уходящий берег Гангасагара, я понимаю, что уезжаю навсегда.

Вахе Гуру, я надеюсь, что хотя бы мой прах вернется домой.

На протяжении всего плавания я единственная из женщин много времени провожу на палубе. Британские леди выходят утром и вечером на короткие прогулки, защищаясь от солнца пышно изукрашенными чепцами, шарфами, а иногда зонтиками. Индуски сидят в каютах, соблюдая пурду. Мне все равно. Я рада быть одна. Особенно мне нравится корма корабля, где можно часами глазеть на тянущийся за корпусом след бурлящей пены. Когда океан становится неспокойным, я наслаждаюсь его волнением, а иногда и смеюсь от радости. Даже иностранного капитана впечатляет моя способность подстраиваться под качку.

Я говорю ему, что это примерно как скакать на горячей лошади.

– Один великий воин как-то научил меня, что надо двигаться вместе с лошадью, воспринимать себя и ее как одно тело. И с океаном я делаю то же самое.

Он кивает и улыбается. Я впервые вижу уважение и интерес в глазах англичанина и улыбаюсь ему в ответ.

Арур сопровождает меня на палубе, когда у него есть свободное время, но вот Маахи, обычно такая храбрая, боится воды. А у моего бедного Далипа с первым же шквалом началась морская болезнь, и почти все путешествие он проводит в постели у себя в каюте. Я пытаюсь уговорить его подняться наверх, обещая, что от свежего воздуха ему станет легче, но мой мальчик стонет и зарывается лицом в подушку. От любой твердой пищи его начинает тошнить. Меня же от соленого до жгучести воздуха разбирает аппетит. Еда на корабле готовится для иностранцев, она совершенно безвкусная – забавно, если учесть, что изначально они приплыли к нам в страну ради специй! Но Арур меня об этом предупреждал, так что я везу с собой целый сундук маринованных овощей. С ними вкус получается вполне терпимый. У меня словно бы даже зрение улучшается, и когда я смотрю в зеркало, то с радостью отмечаю, что выгляжу уже не такой осунувшейся. Это хорошо: надо набраться сил. Мне уже мало времени осталось, а дел в Англии предстоит много.

Я велю повару приготовить для Далипа суп шорба на курином бульоне, а еще даю сыну жевать ломтики имбиря и коричные палочки. Таким образом он получает минимальное необходимое питание. Чем дольше длится наше путешествие, тем больше он начинает на меня опираться: спрашивает у меня совета или просит посидеть у его постели и почитать ему из моих пенджабских книг, потому что он разучился разбирать шрифт гурмукхи. Больше всего он любит трагико-романтические киссы вроде «Хир и Ранджи» и «Сохни и Махивала». Меня это устраивает: я тоже люблю классические истории о любви и потере. Но в сундуке у меня спрятана совсем другая книга, которую я достала с большим трудом, – «Джангнама» Шаха Мохаммада, в которой поэт с душераздирающими подробностями описывает, как великолепный двор Лахора был уничтожен из-за предательства наших придворных и хитрости британцев. Я собираюсь прочитать ее Далипу в подходящий момент.

Хотя я беспокоюсь о здоровье сына, одновременно меня радует, насколько мы в результате стали ближе. Вот так Вахе Гуру иногда берет грозу и превращает ее в радугу. Чтобы у туманного плана, который начал складываться у меня в голове, был хоть какой-то шанс на успех, необходимо, чтобы сын как можно больше доверял мне.