Я стою на балконе небольшого дома, который предоставил мне раджа Джанг Бахадур, и смотрю на Катманду. Повсюду многоуровневые скошенные крыши города и трепещущие на ветру флаги буддийских святилищ. Вдали в последних лучах солнца сверкает золотой шпиль Пашупатинатха. Река Багмати вьется вокруг огромного храмового комплекса, словно тонкая серебряная цепочка. Если вытянуть шею, я смогу разглядеть даже маленькую гурдвару, которую помогла устроить. Там в день смерти Саркара кормят бедных, а я периодически тайно встречаюсь с сочувствующими, которые прибывают из Индостана.
Меня слегка пробирает дрожь, несмотря на плотную непальскую шаль, которую подарил мне Джанг Бахадур в начале моего пребывания в Непале, когда у нас еще не испортились отношения. Но в дом мне пока не хочется. Я напрягаю глаза, наблюдая за пыльной дорогой. Как раз в это время прибывают посланники из Индостана, которым приходится пересечь несколько горных перевалов, чтобы попасть в Катманду. Я высматриваю их каждый вечер, хотя знаю, что у них редко бывают письма для меня – и ни разу не было письма, которого я жду больше всего, от моего сына, которого британцы отвезли через полмира в Англию. Но я продолжаю надеяться.
Информация приходит из других источников. Как я и боялась, моего верного Автара расстреляли британские солдаты в Патне. Но кое-кто из агентов, которых он обучал, сумел скрыться. Наверное, Автар поделился с ними моими планами побега, потому что они искали меня, пока не нашли, и теперь мы поддерживаем постоянный контакт.
Когда они сообщили мне подробности смерти своего командира – как он отказался говорить британцам, где я, как его пытали перед расстрелом, – я плакала много месяцев. Не могла ни есть, ни спать. На меня давило невероятное чувство вины. Если бы я не настояла на побеге из Чунара, если бы не сообщила Автару, в каком я отчаянии, возможно, он до сих пор был бы жив. Мое здоровье, и без того слабое после трудного пути в Непал, стало куда хуже. Джанг Бахадур не замедлил прислать мне своих врачей, хотя, подозреваю, втайне он надеется, что я умру. Я его не виню. Британцы очень недовольны тем, что король Непала дал мне убежище, и не прекращают попыток надавить на него.
Британский резидент в Катманду перехватывает все письма, адресованные мне, поэтому я очень благодарна шпионам Автара. Без них я ничего не знала бы о судьбе сына. Но каждое сообщение о нем, которое я получала за последние годы, было для меня как удар ножом в живот. Сначала британцы отправили мальчика из Пенджаба, где Далипа любили, где у него до сих пор были сторонники, в далекую, забытую богом деревню Фатехгарх, в места, полные москитов. Там ребенка поручили заботам англичанина по имени Джон Лоджин и его жены Лены. Лоджины были чрезвычайно добры к моему одинокому Далипу. При других обстоятельствах меня бы это утешило, но я не могла не подозревать, что они специально старались занять мое место в сердце сына, стать ему новыми родителями и претендовать на его верность. Постепенно Лоджины отослали большинство людей, которых Далип знал и любил, даже его любимую служанку Миан Хима, которая отдала бы за него жизнь. Когда мальчик хотел написать мне, ему говорили, что я сошла с ума и сбежала и никто не знает, где я. Какой был выбор у моего сына, кроме как держаться за Лоджинов? Они наряжали его в английскую одежду, кормили безвкусной британской едой и учили своему языку, брали его в церковь и нашли ему христианских товарищей для игр. Постепенно мальчик стал стыдиться всего индийского и даже индийской части своей натуры. Они нашли ему нового слугу, Бхаджана Лала, который обратился в христианство, и тот втерся в доверие к моему сыну, изголодавшемуся по любви. Этот человек каждый вечер читал моему сыну Библию, промывал ему мозги и ругал наши сикхские традиции, пока Далип не согласился перейти в христианство. Британцы проигнорировали петиции немногих остававшихся в их услужении людей из Лахора – Рама Сингха, Девана Сингха и казначея Рама Кишена, которые считали, что Далипу надо сначала больше узнать о собственной сикхской вере и что он слишком молод для такого серьезного решения. Лоджины отрезали чудесные священные волосы моего мальчика, отвратили его от веры предков и покрестили. Даже аплодировали ему за то, что он якобы узрел свет. Я выяснила, что Далхаузи прислал Далипу собственную Библию, и все это время ему без конца рассказывали об Англии, изображая ее страной чудес.
И это еще не самое худшее. Далипу едва исполнилось шестнадцать, когда британцы увезли его из Пенджаба, чтобы у патриотов, ждавших нового шанса восстать против иностранцев, не было махараджи, вокруг которого можно объединиться. Британцы посадили Далипа на корабль – как ни странно, он назывался «Индостан» – и отправили его через Кала-Пани[76] в Англию. А самая коварная часть плана состояла в том, что изгнание представили мальчику как замечательный и редкий шанс, щедрый дар самой королевы Виктории, так что он еще и упрашивал, чтобы ему позволили поехать. Когда мне тайком сообщили эту новость, грудь мне пронзила ужасная боль, и я упала на землю. Вызвали врача, и он сказал, что у меня развилась сердечная болезнь, что я не должна напрягаться ни физически, ни эмоционально. Но какое там! Я снова и снова дрожала от гнева, узнавая – у меня и в Англии есть шпионы, – как иностранцы носятся с Далипом в собственной стране. Как он стал любимчиком королевы, которая всюду водит его с собой, наряжает и всем показывает, будто дрессированную обезьянку. Как она подарила ему медальон со своим портретом, который Далип носит на шее, – неужели никто не заметил, как это смешно?
Это было в 1854 году, шесть лет назад. Я с тех пор столько плакала, что наполовину ослепла. Иногда мне приходят в голову странные мысли. Может, Далипу лучше было умереть в бою, как благородному Шаму Сингху и его солдатам при Собраоне? Потом я понимаю, что это глупость. Моему сыну тогда было всего восемь. Все решения принимали окружавшие его взрослые, включая меня. Некоторые из этих решений, например мои, были глупыми, близорукими, продиктованными желанием отомстить. Некоторые – жадными и предательскими, как у Лала и Теджа Сингха, а потом и у остальных придворных. У одного Далипа не было выбора, и при этом он платит самую высокую цену.
Бо́льшую часть средств, которые выделяет мне Джанг Бахадур, – а он с каждым годом дает все меньше, – я трачу на то, чтобы тайком посылать письма Далипу в Англию. Но, боюсь, их перехватывают, потому что ответов я не получаю. Если не верить в перехваченные послания, придется поверить в то, что я принять не в силах: что моему переученному англичанами сыну больше нет до меня дела.
Еще я трачу деньги Джанга Бахадура на другую тайную цель, которая его взбесила бы, узнай он об этом: я помогаю борцам за свободу Индостана.
Много лет основным моим контактом был раджа Нахар Сингх из Баллабхгарха, тесть кузена Далипа, Тхакура Сингха Сандхавалии. Нахар стал одним из вождей войны 1857 года за независимость, храбро присоединившись со своим небольшим войском к армии императора Бахадура Шаха в Дели. Мне приятно было думать, что у нескольких его солдат ружья куплены на мои деньги. Я пылко молилась, чтобы он и его соратники сломили мощь британцев. Но Нахар потерпел поражение. Я получила горестное письмо Тхакура Сингха: «Британцы повесили его, как обычного преступника, в Чандни-Чоук. Я буду сражаться с ними, пока не погибну». Тхакур был всего на год старше Далипа, и у меня болело за него сердце. Я дала такую же клятву, ответила я. Но нам надо действовать умно и очень осторожно.
Нахар Сингх, ты теперь в рядах моих дорогих усопших. Я не забуду тебя и не прощу твоих убийц.
– Моя рани, – говорит Маахи, выходя на балкон. Она сильно хромает: британцы жестоко ее избили, обнаружив мой побег из Чунара. Маахи приносит шаль потеплее и накидывает ее мне на плечи. – Нужно идти в дом. У вас всего месяц назад была горячка, и кашель до сих пор не прошел.
Маахи добралась до Катманду примерно через месяц после меня. Автар заранее сказал ей, что мы пойдем в гурдвару в Патне, так что, когда британцы наконец выпустили служанку из Чунара, она знала, где начинать поиски. Конечно, помогло и то, что Джангу Бахадуру нравилось хвалиться тем, какой он щедрый, что приютил несчастную бывшую правительницу Пенджаба. С тех самых пор Маахи обо мне заботится, и это хорошо, поскольку, хоть я и поклялась не сдаваться, иногда меня охватывает такая тоска, что с постели не встать. В такие моменты служанка меня уговаривает и даже стыдит, напоминая, сколько я даже теперь значу для народа Пенджаба. Она связалась с некоторыми моими старыми лахорскими слугами, и они приехали в Непал. Не смогли мы достучаться только до той, кого я любила больше всех, – моей Манглы, которая живет под строгим надзором в Хардваре. Однажды она почти добралась до Далипа, но британцы поймали ее и посадили в тюрьму.
Маахи приносит мне обед. Она знает мои вкусы и велела повару приготовить раджма-чавал[77]. Я говорю, что не голодна, но она уговаривает меня поесть.
– У меня для вас сюрприз. Но я не скажу какой, пока не поедите! – Такие вот уловки она использует из любви ко мне. После обеда Маахи говорит: – Джанг Бахадур вызвал вас во дворец на завтра. У резидента для вас новости.
Я благодарна Джангу Бахадуру за то, что дал мне приют, когда никто другой не посмел бы, но с годами наши отношения испортились. Проблемы начались вскоре после моего прибытия в Непал. Британцы знали, что Джанг Бахадур – самый сильный правитель в этой части Индостана, и начали его обхаживать. Возможно, тут повлияло и мое присутствие. Или иноземцы боялись, что своими женскими чарами я настрою Джанга Бахадура против них. Я ведь пенджабская Мессалина, разве нет?
Так что, когда Джанг Бахадур проявил желание посетить Англию, генерал-губернатор Далхаузи охотно все устроил. В 1850 году непальский премьер поехал в Лондон, встретился с королевой и был со всей возможной помпой принят во дворце. Вернувшись на родину, он, к сожалению, изменился. Раньше Бахадур твердо сопротивлялся британцам, а теперь проникся к ним любовью. Он с восхищением говорил о цивилизованной элегантности их двора, начал одеваться в английском стиле и заказал свой портрет со всеми европейскими регалиями, включая медали, которые оккупанты ему вручили. Он даже изменил законы Непала, чтобы они напоминали английские. И стал заметно холоднее относиться ко мне: Далхаузи явно отравил его разум. А может, Джанг Бахадур понял, что от дружбы с низложенной правительницей выгоды нет, а вот британцы принесут много пользы.
Особенно напряженными стали наши отношения в 1857 году, когда в Северном Индостане бушевала Первая война за независимость, пробуждая надежду на свободу от иностранного угнетения в сердцах сипаев и гражданских людей, бедных и богатых, индусов и мусульман. Самые разные правители, от восьмидесятиоднолетнего Бахадура Шаха из Дели до двенадцатилетнего Бирджиса Кадра из Авадха, объявляли войну иностранцам, которые украли у них территории и богатство и проявили неуважение к их обычаям и религии. Каждый день я получала новости о храбрых воинах, которые рисковали жизнью, чтобы прогнать британскую армию.
Меня наполнял восторг, когда я слышала об отваге Нана Сахеба, Тантии Топе, Кунвара Сингха, Бахта Хана, Лияката Али – и Мангала Панди, солдата, который пожертвовал собой, чтобы зажечь пожар восстания. А женщины – какие храбрые женщины! Рани Лакшми Баи из Джханси и Бегум Хазрат Махал из Авадха сражались не только за свой народ, но и за собственных сыновей, которых лишили наследия. Как же мне хотелось к ним присоединиться! Каждый день я допоздна молилась за этих героинь и экономила на всем, чтобы послать им денег. Я надеялась, что сикхи присоединятся к борьбе – они были лучшими солдатами в британской армии, – но, к моей печали, этого не случилось. Может, беда в том, что они не чувствовали единства со своими индусскими и мусульманскими собратьями? Или в том, что во время сикхских войн индусские и мусульманские солдаты под британским командованием убивали их собратьев?
Вот в чем трагедия Индостана: в нашей разобщенности. Наши враги снова и снова используют это против нас.
Когда бои шли жарче всего, а британские армии терпели урон, я как-то вечером тайком пришла к Джангу Бахадуру и попросила помочь лидерам войны за независимость. Мы оба знали, как важно не упустить время. Из Англии на кораблях везли новых солдат, но они пока были далеко.
– У вас замечательно обученная армия, – отметила я. – Вы выиграли каждую кампанию, в которой участвовали, в том числе недавнюю очень непростую битву в Тибете. Армия Бегум Хазрат Махал под руководством женщин-воительниц только что заняла Лакнау. Если вы присоединитесь к ней, британцы никогда не смогут ее победить. Сделайте это для своего народа и страны. Избавьте Индостан от британцев, и вас навеки запомнят как патриота и героя.
Джанг Бахадур меня не послушал. Он и правда повел свою сильную армию к Авадху, но присоединился там к британскому командующему Кэмпбеллу. Его отважные гуркхи отбили Лакнау у Хазрат, заставив ее бежать вместе с сыном. Потом войска Джанга Бахадура расправились с армией независимости в Бенаресе и Патне. Я плакала и пылала от гнева, когда слышала, как по очереди убивали вождей революции, включая бесстрашную Лакшми Баи, которая пала в бою у Гвалиор.
Когда последние лидеры повстанцев – Нана Сахиб, Хан Бахадур Хан и Хазрат Махал – скрылись в Непале, Джанг Бахадур повел свою армию в регион Тераи, где они прятались, и одних убил, а других взял в плен. Пленников он собрался отослать британцам в цепях.
Узнав о предательстве Джанга Бахадура в Авадхе, я в ярости поклялась больше никогда с ним не встречаться. Но мне пришлось нарушить обещание, когда я услышала, что Хазрат умоляла премьер-министра предоставить убежище ей и его сыну, а он отказался. Я вошла в дурбар, где знать воспевала Джанга Бахадура как защитника своего народа, а слабый правитель Сурендра молча за всем этим наблюдал, и назвала его трусом и предателем.
– Убейте меня за то, что только я смею сказать правду! – воскликнула я. – Мне все равно. В глубине души вы знаете, какое злодейское и непатриотичное дело совершили, помогая британцам. Вы наверняка слышали, как они зверствуют с тех пор, как раздавили сопротивление, – даже я об этом слышала. В Канпуре нашими солдатами стреляли из пушек. Некоторых повесили, но перед этим заставили слизывать со стен кровь мертвых. В Фатехпуре и Фатехгархе сжигали целые поселки, насиловали женщин, убивали детей. Индусов и мусульман насильно кормили говядиной и свининой, прежде чем забить кнутами до смерти. В одном только Авадхе убили почти десять тысяч ни в чем не повинных гражданских. Уж не знаю, как вы после смерти встретитесь с владыкой Пашупатинатхом, последователем которого себя называете. Самое меньшее, что вы можете сделать во искупление своих грехов, – это предоставить убежище отважным матери и сыну, будущее которых вы уничтожили.
Джанг Бахадур упорно не встречался со мной взглядом и не реагировал на мои слова. Его придворные стали кричать, что я, женщина и чужачка, ничего не знаю о политике и не должна вмешиваться в государственные дела. Разве индийские армии не творили ужасные вещи, интересовались они. Охрана силой меня вывела, и много месяцев меня не выпускали из дома.
Наверное, в глубине души Джанг Бахадур все-таки стыдился своих решений, потому что в конце концов он предоставил убежище Хазрат Махал и ее сыну. И хотя мне так и не разрешили с ними встретиться, юный наваб[78] – ему было примерно столько же лет, сколько Далипу в момент нашей разлуки, – прислал мне стихи на языке урду, в которых благодарил за спасение.
Всю ночь я не сплю и гадаю, какие для меня новости у резидента, полковника Рэмси, – в конце концов, главная его цель состоит в том, чтобы шпионить за мной и мешать мне. Неужели Далип умер и Рэмси хочет лично сообщить новость, чтобы посмеяться над моим горем? Утром я прячу тревогу и одеваюсь в свой лучший наряд, простую серую хлопковую гагру с плотным покрывалом. Когда меня заперли в Шейхупуре, мне пришлось оставить драгоценные шелка и парчу, и с тех пор таких красивых вещей у меня больше нет. Но я ведь больше не правительница, я беженка. И белое я тоже больше не ношу. Тут людям этот цвет ничего не говорит, а поддерживать чистоту белой одежды сложно. Жемчуга у меня отобрали еще в Чунаре вместе с другими украшениями.
Я вхожу в величественный дворец с пятьюдесятью пятью окнами в рамах из резного черного дерева и прохожу в зал совета, где обмениваюсь с Джангом Бахадуром напряженными, хоть и вежливыми приветствиями. Рэмси не тратит времени зря. Скованно поклонившись, он протягивает мне письмо.
Когда я его открываю, руки у меня трясутся. Письмо на английском, который мне едва знаком, и я не сразу понимаю, что мне пишет сын. Зрение у меня и так слабое, а тут еще в глазах все туманится от слез, и Рэмси, нетерпеливо забрав у меня послание, читает его вслух.
Дорогая Биджи,
я верю, что благодаря доброте моего опекуна сэра Джона Лоджина это письмо благополучно дойдет до тебя. Британское правительство дало мне разрешение приехать в Индию поохотиться на тигра. Я очень по тебе соскучился и хотел бы опять тебя повидать. Мы можем встретиться в Калькутте, если ты не против…
Я выхватываю письмо у Рэмси и целую его снова и снова. Пусть думает что угодно: мой Далип все еще помнит меня! Он хочет меня видеть!
– Я поеду в Калькутту, – говорю я.
Джанг Бахадур изображает тревогу.
– Учтите, если вы уедете, я не смогу впустить вас обратно в Непал.
– Понимаю, – киваю я. Мне не хочется сюда возвращаться. Если удастся снова обнять Далипа, мне все равно, что со мной будет дальше. Доживу остаток дней в какой-нибудь хижине возле Ганга. Или в очередной британской тюрьме.