Дурбар почти опустел. Многие придворные вступили в армию и ушли на фронт вместе со своими войсками. Шам Сингх Аттаривала, Гулаб Гупта, Мубарак Али, Хира Сингх Топи – мне не хватает этих храбрецов. Но мы не одни: поля возле крепости полны горожан. Народ ждет вестей с поля боя.

Первые сведения радуют. Лал спокойно перешел Сатледж, британцев нигде не видно. Его солдаты встали лагерем в деревне Феру-Шахр – это хорошее место, там семь питьевых источников. Тедж, как запланировано, двигается к Ферозепуру. Лал с отрядом поменьше отправляется на разведку, чтобы выяснить, где британцы. Он натыкается на большой отряд возле Мудки. Там происходит серьезный бой. Наши люди отважно сражаются. Многие британцы убиты. Наконец наши отступают, но они так напугали британцев, что их командир посылает в Дели за подкреплением.

Но ночью меня будит Мангла. Пришел Автар, и лицо у него такое мрачное, что я уверена: Лала убили. Оказывается, все еще хуже. Один из наших лучших шпионов перехватил гонца от Лала к капитану Николсону в Ферозепур. Под угрозой смерти гонец показал шпиону сообщение, а на обратном пути – и ответ.

Лал написал: «Я перешел Сатледж во главе армии сикхов. Вы знаете о моей дружбе с британцами. Я поступлю, как вы скажете».

В ответ Николсон велел ему не нападать на Ферозепур, поскольку город пока недостаточно защищен, а взять небольшой отряд и идти к основной британской армии, которой командует опытный ветеран Гаф. Именно на нее и натыкаются наши войска у Мудки, будто бы по случайности.

Автар рассказывает мне, что у Мудки мы неплохо сражались, пусть даже силы британцев были больше. У наших снайперов особенно хорошо получалось уничтожать вражеские цели. Но посреди битвы Лал бросил своих людей и отступил в Феру-Шахр, оставив воинов без командира.

– Именно из-за него мы проиграли эту битву, – цедит Автар сквозь зубы.

Я потрясена. Отношения Лала с британцами явно не вчера начались. Почему я ничего не заметила? Неужели влюбленность так меня ослепила, что я не увидела, каков он на самом деле? Или он решил предать Пенджаб только после того, как я отказалась уехать с ним? Это он так меня наказывает?

Всю ночь я не могу спать. Пытаюсь представить, что бы сделал на моем месте Саркар, но без толку: никто бы не посмел вот так его предать. Перед рассветом я ложусь в постель к Далипу. Сердце у меня болит. Сын сонно прижимается ко мне.

– Прости, – шепчу я ему в волосы. – Из-за своей слепоты я подвергла твой трон опасности. Не возненавидишь ли ты меня за это когда-нибудь?

Утром я сообщаю новости потрясенному дурбару. Мы составляем указ, скрепленный печатью махараджи, и отправляем его Лалу с ротой опытных солдат. Им приказано привести его обратно – если понадобится, силой: «Нам известно о твоем предательстве. Передай командование Теджу и немедленно езжай в Лахор».

Наши солдаты не возвращаются. Через несколько дней Автар приносит новые дурные новости: Тедж тоже связан с заговором Лала. Он должен был штурмовать Ферозепур и нанести поражение армии генерала Литтлера, но позволил иностранным солдатам сбежать и присоединиться к более крупным британским силам.

Я потрясена новым предательством, но армия, благослови ее Вахе Гуру, нас не подводит. Когда британцы нападают на пенджабский лагерь в Феру-Шахр, солдаты храбро сражаются и не останавливаются даже поздней ночью. Британцы несут огромные потери, им приходится отступить. Победа кажется неизбежной, особенно когда прибывает Тедж с подкреплением. Но вдруг Тедж и Лал почему-то отступают. Наши храбрые солдаты без командиров сбиты с толку, и британцы используют свой шанс. Они нападают на сикхов, захватывают артиллерию, гибнет много солдат. Войска продолжают сражаться, но у них не хватает снабжения.

О славная армия хальсы, что же я с тобой сделала!

Выход у меня только один: я советую дурбару призвать на помощь Гулаба – он задолжал нам выплату дани. Гулаб соглашается помочь и обещает прислать войска Догра с едой и боеприпасами для наших людей. На мгновение к нам возвращается надежда, но солдаты Гулаба так и не приходят. Поражение за поражением, предательство за предательством. Я каждый раз вздрагиваю, когда прибывают гонцы с фронта.

* * *

Сегодня приезжают не гонцы, а делегация панчей в рваных мундирах. Лица их перепачканы грязью и кровью. Дурбар распущен, так что они приходят в Диван-и-Аам и вызывают нас с Далипом.

– Мы отдаем за вас жизнь! – кричат они. – Мы желаем вас видеть!

Я должна с ними встретиться. Это самое меньшее, что я могу сделать после того, как послала их навстречу гибели.

Далип напуган, но я призываю его быть сильным, как его отец, великий Саркар. Дрожащими руками сажаю мальчика на предназначенный для правителя курси – мой сын кажется таким крошечным на сиденье! – и встаю за ширмой.

Предводитель панчей докладывает, как Лал и Тедж снова и снова выдавали врагу, где именно стоит наша армия, как солдатам приказывали отступать каждый раз, когда они начинали побеждать. За последние несколько дней воины не ели ничего, кроме сырой моркови, потому что Гулаб не прислал ни солдат, ни припасов.

– Люди голодают, они охвачены унынием, – заканчивает командир. – Вы должны нам помочь.

Я с трудом сдерживаю слезы. О мой Саркар, до чего же я довела твою гордую армию! Даже в приступе самого буйного гнева такого я не хотела. Мне хочется выразить свое сочувствие, но я знаю, что от этого станет только хуже.

Лихорадочно соображаю, как быть, и наконец вспоминаю историю, которую Саркар рассказал мне про Саду Каур. Собравшись с духом, я снимаю нижнюю юбку, бросаю ее через ширму и кричу:

– Отдайте мне свою одежду и возьмите мою! Вы отдыхайте во дворце, а я поеду в бой вместо вас и погибну как настоящий солдат хальсы.

Воцаряется пугающая тишина. Вдруг они от ярости нападут на меня – или, хуже того, на невинного Далипа?

Потом кто-то кричит:

– Сразимся! Пусть мы умрем, но заслужим славу! С радостью отдадим жизни за нашего махараджу, наш Пенджаб и нашу Май.

Я выхожу и благодарю командиров за верность. Присылаю им лучший обед, который только могут приготовить дворцовые повара. Велю слугам погрузить всю еду из крепости на телеги и отправить на фронт вместе с панчами. Они уезжают, благословляя меня, а я знаю, что послала их на гибель.

* * *

Большинство наших гонцов уже убиты, так что новости ко двору приносит сам Автар: война проиграна.

Когда он заканчивает свой рассказ о последней битве армии хальсы, у всех на глазах слезы. Но вскоре несколько придворных уже торопятся уйти. Понятно, что они побежали договариваться с британцами, которые скоро прибудут в Лахор. А я посылаю за Далипом. Последний раз сажусь на трон, держу сына на коленях и прошу Автара снова рассказать, как храбро наши солдаты сражались при Собраоне за своего правителя и родину.

– Наши войска оказались в ловушке между разлившейся рекой Сатледж и британской армией, – говорит Автар. – Они стреляли, пока не закончились снаряды. У солдат оставался только один понтонный мост, чтобы вернуться в лагерь. В разгар битвы трус Тедж решил сбежать. Он пытался убедить других сардаров сделать то же самое, но они отказались. Тедж позорно бросил своих солдат, сбежал по мосту и уничтожил его. Тогда Шам Сингх Аттаривала оделся в белое и сказал своему конюху: «Отправляйся передать моей семье, что Шам Сингх домой не вернется». Он поклялся на «Гуру Грантх» сражаться до конца. Его товарищи-генералы – Гулаб Гупта, Топи, Мубарак Али, Наваз, Кишан Сингх – твердо стояли рядом с ним, отражая атаки иностранцев, пока не пали. Ни один солдат не сдался. Даже британским генералам пришлось признать храбрость противника. Саркар гордился бы тем, как отважно сражалась его драгоценная армия хальсы, несмотря на предательство вождей при Собраоне.

* * *

Победившие британцы твердо намерены нас унизить. Они настаивают на том, чтобы Далип со всем двором отправился в деревню Луллиани вручить генерал-губернатору ключи от Гобиндгарха и Лахора. Мне запрещено их сопровождать. Далип на своем слоне смотрится таким маленьким и испуганным, что я умоляю Нуруддина, единственного придворного, которому я доверяю, поехать с ним. Я успокаиваюсь только после того, как британская кавалерия провожает делегацию обратно до форта. Я рада, что сын в безопасности, но меня не может не возмущать, что англичане делают вид, будто великодушно вернули Далипу его царство.

Позже Автар рассказывает мне, как позорно наши придворные позволили разорвать на части родной Пенджаб. Британцы забрали наши лучшие земли между Сатледж и Беасом и потребовали в качестве репараций невероятную сумму в полтора крора[74] рупий. Таких денег мы заплатить не могли, и тогда иностранцы забрали Хазару и Кашмир, а потом продали их Гулабу Сингху. Таким образом, предатель Гулаб стал правителем Джамму и Кашмира и сохранил все богатства Сухета, которые полагалось передать дурбару. Лала и Теджа тоже вознаградили за предательство: они сохранили посты визиря и командующего. Еще больше меня возмущает, когда я слышу, как наши придворные – все сплошь лизоблюды – вынесли из Гобиндгарха главные пенджабские сокровища, чтобы продемонстрировать их Хардингу. Как Кохинур, великий бриллиант Саркара, наследие моего сына, весело передавали друг другу иностранные генералы, будто какую-то безделушку.

Но что разрывает мне сердце, так это судьба нашей армии. Большинство отрядов распустили, остальным велели перебраться через Рави. Многих заперли в лагере Шахдара. Сикхским солдатам запрещено входить в Лахор. Бездомные и голодные, любимые Саркаром подразделения горчарахов бродят по сельской местности. На их место в город пришел британский гарнизон – что обошлось нам в немалые деньги, – и по стенам крепости гуляют английские солдаты.

– Почему мы так быстро сдались иностранцам? – возмущаюсь я. – Я советовала дурбару отложить переговоры и призвать наши армии из Райбана, Пешавара и Мултана. Тогда у нас было бы больше солдат, чем у Хардинга. Но трусливых придворных интересует только собственное благосостояние.

– Тише, Май, – предупреждает меня Автар. – У британцев – или их шавок – везде шпионы. А уж за вами точно наблюдают. Будьте осторожны, прошу вас. Ситуация может стать хуже.

Я обещаю быть благоразумной ради Далипа, но во мне все кипит, когда я вижу, как британский агент Лоуренс разгуливает по крепости с таким видом, будто она ему принадлежит. Теперь я регент только номинально: меня заперли в зенане и больше не пускают в Диван-и-Аам. Все государственные решения принимает послушный совет, собранный британцами. Вельможи не смеют и словом возразить Хардингу. Я надеюсь только на то, что в конце года, когда британский гарнизон, согласно договору, должен уйти и нам вернут самоуправление, мои дела улучшатся. Когда меня просят появляться на публике во время какого-нибудь мероприятия, я сохраняю молчание и не поднимаю покрывала. Вероломные иностранцы не увидят моего лица.

Но, наткнувшись во дворе крепости на Лала, я не могу удержаться. Я плюю в него и говорю:

– Мне стыдно, что я любила такого предателя. Пусть тебе принесут проклятие те богатства, которые тебе швырнули твои британские хозяева, – богатства, залитые кровью хальсы.

Лал пытается прийти ко мне в Шиш-Махал, но я строго-настрого приказываю его не пускать.

Возможно, мои слова вызвали у предателя стыд, потому что он находит союзника, шейха Имамуддина из Кашмира, и уговаривает его восстать против британцев. Но уже слишком поздно: британцы легко побеждают Имамуддина, роль Лала в заговоре раскрыта, и его изгоняют из Пенджаба. Автар говорит, что Лал уехал в далекий Дера-Дан; возможно, он наконец нашел тихую жизнь, о которой мечтал для нас обоих.

* * *

В конце года я с отчаянием узнаю, что дурбар планирует попросить британский гарнизон остаться. Я требую встречи с придворными и прошу их передумать.

– Не отдавайте нашу родину иностранцам. Не становитесь их вассалами. Наши храбрые солдаты вернутся, если мы их позовем. Они снова соберут армию хальсы и защитят Пенджаб, как делали всегда. Я готова служить посредником между ними и вами.

Но британцы тайно обещали придворным поместья и титулы, и жадность побудила вельмож у меня за спиной подписать Бхайровалский договор. Лоуренс становится резидентом и губернатором Пенджаба, и могущества у него теперь больше, чем у всего совета. Британский гарнизон остается, и ему платят двадцать два лакха рупий в год. Далип становится подопечным британского правительства – будто он сирота! А я? Мне назначили жалкую пенсию и еще больше ограничили свободу передвижения вне зенаны.

От ярости я забываю собственное обещание Автару, шлю тайные послания гражданам Лахора и рассказываю, как плохо обходятся со мной, с Матерью хальсы. Я побуждаю соплеменников сопротивляться иностранцам: это наша земля, а не их. Люди шепотом передают друг другу мои послания, которые будоражат народ. Во многих местах начинаются восстания. Если британских солдат застают поодиночке, на них нападают. Как-то раз несколько англичан поколотили коров, которые встали у них на пути. За это толпа местных побила иноземцев камнями. Лоуренс наказывает тех, кто участвовал в избиении, одного вешает на глазах у собравшихся. Тем самым он восстанавливает против себя еще больше людей.

Среди бунтовщиков есть человек по имени Према, которого лишил имущества Гулаб Догра. Према связывается со мной через одного из моих клерков. «Я готов убить предателя Теджа Сингха и Лоуренса», – пишет он. Мои сбережения сильно сократились, но я все-таки собираю денег и шлю ему. Према тщательно разрабатывает план, но в последний момент его ловят. Даже под пытками он отказывается назвать британцам имя своего покровителя, но те все равно обвиняют в заговоре меня.

За Автаром теперь тоже постоянно наблюдают. Он приходит все реже, но с помощью Манглы набирает себе в агенты и обучает группу храбрых женщин. Мне дают пароли, с помощью которых я могу опознать участниц отряда. Эти женщины в состоянии свободно перемещаться под видом парикмахеров и швей, поварих и уборщиц. Одну из них я посылаю к Мулраджу, губернатору Мултана. Я слышала, что он честный человек и ненавидит британцев. Я уговариваю его начать восстание и обещаю много людей, готовых его поддержать. Но ответа нет.

* * *

Я и так вне себя от беспомощной злости, а тут еще один удар: британцы решили сделать Теджа раджой Сиалкота. Однако, по традиции, должность он получит только в том случае, если махараджа нанесет ему на лоб священный тилак.

Ну хоть тут я могу что-то сделать. Я говорю Далипу:

– Помнишь резьбу в Собраоне? За нее и за наше окончательное поражение несет ответственность предатель Тедж. Из-за него ты потерял половину своего царства. Нельзя его вознаграждать. Не наноси тилак ему на лоб, кто бы тебя ни просил. Ты махараджа, Вахе Гуру даровал тебе власть. Никто не может заставить тебя поступать неправильно.

Далип, благослови его Бог, смотрит на меня не мигая и кивает с серьезным видом, будто он гораздо старше своих девяти лет.

Когда Тедж в дурбаре опускается перед ним на колени, Далип отказывается поставить предателю тику. Остальные аристократы начинают уговаривать мальчика, но он упрямо скрещивает руки на груди и смотрит перед собой. Сидя за перегородкой, я сияю от гордости за мужество сына. В зенане мы с Манглой обнимаем Далипа и говорим ему, что он настоящий сын Саркара. Мы принимаем меры к тому, чтобы граждане Лахора узнали об унижении Теджа.

Встревожен только Автар:

– Зря вы заставили Далипа это сделать, моя рани. Вы унизили и Теджа, и Лоуренса на людях. Они не успокоятся, пока не отомстят.

– Вечно ты беспокоишься! – обиженно отзываюсь я. – Дай мне насладиться моментом триумфа!

* * *

Солнечным августовским днем Лоуренс приглашает Далипа и группу придворных съездить в сады Шалимара – там заметили стаю редких попугаев. Далип любит попугаев, к тому же у него в последнее время мало развлечений: он либо посещает дурбар, либо сидит со мной в зенане. Поэтому я отправляю сына в дорогу, благословив напоследок, и велю не сидеть на солнце, а то голова разболится от жары.

И едва колесница Далипа выезжает из крепости, Лоуренс через клерка посылает мне сообщение: из-за моего вредного влияния на махараджу генерал-губернатор решил меня с ним разлучить. Кроме того, выделяемые мне средства будут сокращены втрое по сравнению с обещанным. Не успеваю я прийти в себя, как незнакомые стражницы – наверное, Лоуренс их специально нанял для этой цели – вытаскивают меня из зенаны и сажают в повозку без окон. Моих служанок прогоняют. Мангле велят собрать мне несколько предметов одежды и горстку драгоценностей, оставшихся в покоях. Я цепенею, меня будто лед сковал. Мне ясно, что Лоуренс не прислушается к просьбам оставить меня в Лахоре, к обещаниям больше ни во что не вмешиваться, так что я не трачу силы на уговоры. У меня только одна просьба: попрощаться с Далипом, прежде чем мы расстанемся. Клерк с пристыженным видом возвращается и сообщает, что Лоуренс ответил отказом.

Как раз перед тем, как двери повозки захлопываются, Мангла бросается под копыта лошадей. Я слышу, как она кричит: «Я не уйду! Отправьте меня с моей рани, куда бы вы ее ни везли – даже на смерть». Слышу, как солдаты с руганью тащат ее прочь. Повозка с дребезжанием катит по шумным улицам Лахора, полным моих любящих подданных. Я стучу в двери повозки и зову на помощь, но никто меня не слышит. Люди спокойно занимаются повседневными делами, не представляя, что британцы делают с их правительницей. Когда повозка останавливается, я понимаю, что теперь я узница крепости Шейхупура-Кила.

* * *

Шейхупура, мрачная полузаброшенная твердыня Моголов, находится всего в нескольких часах от Лахора. Но с таким же успехом она могла быть на другом конце Индостана, потому что я не получаю новостей из города и никто ко мне не приезжает. Возможно, никто не знает, что я здесь, и британцы оставили в секрете позорное разлучение матери и сына. Наверняка мой народ восстал бы, если бы узнал, что происходит. Или нет? Не исключено, что британцы слишком сломили его дух.

Много месяцев подряд я хожу взад-вперед по коридорам Шейхупуры, бормоча себе под нос, будто сумасшедшая, ведь мне тут не с кем поговорить, некому выплеснуть свою боль. Раньше мы с Далипом никогда не разлучались. Мне так плохо, что нет сил есть. Я стремительно худею, и в крошечном осколке зеркала, который мне предоставили, отражение мое смахивает на скелет. Если я в таком отчаянии, как же себя чувствует мой сын? Ночью у него бывают кошмары. Раньше, когда он от них просыпался, мы с Манглой всегда его утешали. Как же мальчик справляется сейчас?

А Мангла, моя многолетняя подруга, помощница и доверенное лицо, практичная Мангла, помогавшая мне прочно стоять на земле, предостерегавшая от глупостей, – где она сейчас? Я снова и снова вспоминаю, как солдаты тащили служанку прочь. Ее единственная вина – верность мне. Что же с ней сделали британцы? Меня наполняет чувство вины и отчаяния при мысли об этом.

Ах, если бы я прислушалась к Автару, когда он советовал мне не учить Далипа возражать британцам. Но мои гнев и упрямство победили голос разума.

Чтобы сделать меня еще беспомощнее, Лоуренс не выплачивает мне даже сниженного содержания. Но я подкупаю стражника, отдав ему один из своих браслетов, и посылаю сыну письмо и несколько шариков ладду, его любимого лакомства. Я стараюсь, чтобы у письма был невинный тон: «У меня все в порядке, но я не смогу к тебе приехать. Молюсь за тебя; будь храбрым и хорошо учись. Скучаю по тебе, сердце мое». Ответа не приходит.

Лоуренсу я тоже пишу, проклиная его за жестокость, за то, что разлучил мать с ребенком. Я умоляю прислать Далипа ко мне в Шейхупуру, чтобы я хоть раз повидала сына: «Или прекратите мои мучения и убейте меня». Я жалуюсь, что мне не выплачивают содержание и приходится продавать украшения, чтобы обеспечить хотя бы самые основные потребности. Я угрожаю сообщить о злодействах губернатора английской королеве. Пишу: «Позор вам – вы украли мою страну с помощью коварства. Если посмеете, покажите всем, кто вы такой на самом деле. Объявите открыто, что сделали себя королем Пенджаба!» Лоуренс знает, что я беспомощна, и не обращает внимания на мои послания. Вместо этого он сообщает всему миру, что я, коррумпированная и аморальная «Мессалина Пенджаба», пыталась соблазнять людей, чтобы они взбунтовались против британцев.

Когда я уже почти схожу с ума от отчаяния, старуха, которая убирает мою камеру, заболевает, и ее место занимает женщина помоложе. Подметая у меня под кроватью, она шепчет пароль и говорит, что ее зовут Рошанара. Она из агентов Автара! Новости, которых я так жажду, Рошанара сообщает по кусочкам, растягивая рассказ на много дней, чтобы стражники ничего не заподозрили. Манглу выслали из Пенджаба, и никто не знает, куда она делась. Автар скрывается, за его голову назначена высокая цена. Я прошу ее поговорить с Далипом или хотя бы передать ему сообщение. Но она печально возражает, что это невозможно: моего сына строго охраняют и не выпускают из крепости. Но у него все в порядке. Одна из старых служанок, Миан Хима, до сих пор с мальчиком. От этого мне становится полегче: Хима была с Далипом с тех самых пор, как он взошел на трон.

Следующая новость приводит меня в ярость. Чтобы оправдать разлучение матери и ребенка, Далхаузи заявил, что у меня бывали приступы безумия. Он утверждает, что я плохая мать, что я била и запугивала Далипа, отчего милый юный махараджа и отказался нанести тику на лоб Теджа Сингха. Даже королеве Англии скормили эту ложь. Рошанара тут же уверяет меня, что никто из пенджабцев не верит британцам, но я не могу сдержать злые слезы.

Когда Рошанара утирает мне глаза своей дупаттой и спрашивает, как сделать мою жизнь более терпимой, в голову приходит только одно.

– Передай Автару копии писем, которые я писала Лоуренсу. Пусть пошлет их в наши пенджабские газеты. Я хочу, чтобы народ узнал о том, какую боль мне пришлось пережить как матери и правительнице. Пусть поймут, как несправедливо британцы отобрали Пенджаб у моего Далипа. Пусть всем станет известно о лжи Далхаузи.

Вскоре мои письма повсюду. Даже мои индусские стражники об этом перешептываются. В мою поддержку выступает святой человек, Бхаи Махарадж. Он путешествует по стране, призывая толпы, которые приходят его послушать, сразиться за честь Матери хальсы, собраться с силами и прогнать британцев со своей земли. Моя жизнь в заключении от этого не меняется, но земляки хотя бы узнают о том, насколько коварны британцы.

* * *

Разумеется, месть британцев не заставляет себя ждать. Я узнаю от Рошанары, что Лоуренс заявил о заговоре – попытке поднять восстание среди местных солдат в британском гарнизоне. Организацию бунта он приписывает мне. Заговор явно выдуман, я впервые о нем слышу. Трех мужчин, которых обвиняют в работе на меня, быстро вешают безо всякого суда. Но теперь у Лоуренса есть повод объявить, что мое присутствие в Пенджабе слишком опасно. Меня приговаривают к изгнанию.

Потрясены даже придворные, которые так часто меня подводили, – все, кроме Теджа. Вельможи просят Лоуренса отменить решение, но он неумолим. Меня снова запихивают в повозку и отправляют еще дальше от сына, прежде чем народ Пенджаба успевает узнать о моей судьбе. Мне даже не позволяют попрощаться с Рошанарой.

По пути офицеры батальона, который меня сопровождает, обыскивают мой багаж. Они роются даже в скудном запасе нижнего белья, заявляя, что там может быть нечто опасное.

– Меня все это время держали в тюрьме! – изумленно восклицаю я. – Что вы хотите найти? – Но военные не обращают на меня внимания. Ничего подозрительного во время обыска не обнаружено, но позже оказывается, что несколько имевшихся у меня ценных вещей пропали.

На этот раз меня запирают в форте Чунар в далеком Бенаресе. Эта старая каменная крепость на голом холме еще более уныла и безнадежна, чем Шейхупура, и мне приходится держаться из последних сил, чтобы не погрузиться в отчаяние. Немногие оставшиеся украшения отбирает мой новый тюремщик, майор Макгрегор. Он уверяет, что будет надежно хранить их и вернет, когда правительство решит, что это уместно, – на редкость двусмысленное заявление. Выделяемые мне средства сокращены до необычайно мизерной суммы в двенадцать тысяч рупий в год. Это крошечная доля от того, что мне обещали по Бхайровалскому договору. Даже Макгрегору неудобно, когда он мне об этом сообщает. Я и не пытаюсь отвечать. В чем смысл? Макгрегор, похоже, приличный человек, он пытается со мной подружиться, но я отвергаю его порывы. Когда приходится с ним общаться, прихожу под покрывалом и упрямо молчу. Британцы решили меня сломить, но они не знают Джиндан!

Моя единственная слабость – Далип. Мы не виделись почти год. Я думала, что привыкну к его отсутствию и к тому, что горевать бесполезно, но каждый раз, когда я думаю о сыне, мне будто разрезают сердце и втирают в рану соль. За прошедший год я столько плакала, что, похоже, от этого у меня испортилось зрение – а может, дело в скудном тюремном питании, в котором слишком мало свежих фруктов и овощей.

Спасибо Вахе Гуру за моего верного Автара. Британцы продолжают на него охотиться, так что бывшему начальнику моей стражи приходится скрываться. Но он сумел пристроить в форт еще одну свою помощницу, умную и ловкую женщину по имени Маахи, на этот раз в качестве портнихи. Через нее я продолжаю отправлять письма, стараясь, чтобы народ знал, как со мной обращаются. По всему Пенджабу люди в гневе от мучений, которые мне приходится переносить. В разных концах страны начинаются мятежи. Хальса особенно бушует из-за бесчестья их Май. Даже Дост Мохаммед, наш давний враг, публично ругает британцев за жестокость. В далеком Мултане мать Мулраджа поддерживает меня и давит на сына, пока он не поднимает восстание. Шер Сингх Аттаривала и его отец Чатар Сингх собирают большую армию и нападают на англичан, нанося им серьезные поражения у Рам-Нагара и особенно у Чиллианвала. Дост Мохаммед посылает на помощь афганскую кавалерию под командованием своего сына. Похоже, у моего любимого Пенджаба есть еще шанс вернуть свою независимость. По ночам я шагаю по комнате и молюсь – тревога не дает мне спать.

Но британцы собирают подкрепление со всего Индостана. У них слишком много людей и, что важнее, слишком много пушек, и нам не сломить завоевателей. Из Джамму на помощь им прибывает мой старый враг Гулаб Сингх. Нас снова предают собственные сородичи. Под Гуджаратом сикхи отважно сражаются, под Шером Сингхом Аттаривалой убивают трех коней, но он продолжает наступать. Когда у наших солдат заканчиваются снаряды, они бьются на мечах и гибнут как герои. Наконец полки Аттаривалы вынуждены сдаться. Я плачу вместе с Маахи, когда она рассказывает, как ветеранов армии хальсы заставляли отдавать мечи.

– Аадж Ранджит Сингх мар гайя[75], – повторяет она слова одного из старых солдат. Возможно, так и есть и дух Саркара окончательно погиб.

Мне кажется, что Пенджаб достиг крайней точки своих несчастий, но нет: генерал-губернатор Далхаузи объявляет, что из-за восстаний договор дурбара с Британией теперь недействителен и англичане аннексируют наше государство.

Я в бешенстве говорю Маахи:

– Но ведь мой бедный Далип и его некомпетентный двор не имеют никакого отношения к восстанию! Они все это время платили британцам за то, чтобы те их защищали и поддерживали порядок в Пенджабе! Они-то чем виноваты?

Ясно, что Далхаузи просто использовал бунт для оправдания своего решения. Британцы ведь со всеми своими протекторатами так поступают: это часть их дьявольского плана подчинить Индостан. Помню, как мой умный муж много лет назад сказал: «Скоро все будет красным». И правда, мой Пенджаб, земля которого залита кровью патриотов, стал красным.

Я знаю, чего ждать, но, когда Маахи приносит мне новости, это как удар в живот. Далхаузи объявил, что теперь Пенджаб принадлежит британцам. Мой сын садится на трон в последний раз и подписывает договор, отнимающий у него государство. Мальчику всего десять. Он хоть понимает, что это значит?

Придворные, жалкие лизоблюды и предатели, даже не пытаются его защитить. Зачем? При них останутся нечестно нажитые богатства, поместья и титулы, благополучие и безопасность. А вот достояние Далипа, включая Кохинур, захватывают британцы. А еще он становится настоящим их пленником. Говорят, что и его скоро, как меня, отправят в изгнание.

* * *

Я боялась сломаться, не выдержать очередной подлости британцев, но теперь, когда потеряно все, что было для меня важно, меня охватывает странное спокойствие. Маахи, с которой мы очень сблизились за год моего заключения, плачет каждый раз, когда меня видит, но у меня глаза сухие. Однако я приняла решение. Маахи передает Автару мое послание: «Я не собираюсь сидеть в плену у иностранцев. Если у тебя осталась хоть капля преданности, устрой мне побег. И неважно, если в процессе я погибну».

Мой верный Автар сильно рискует – британцы назначили цену за его голову и обещали заплатить больше, если его поймают живым, – но разрабатывает смелый план. Через две недели после того, как британцы забрали у моего сына его владения, мы с Маахи, оставшись наедине в спальне, меняемся одеждой. Потом мы обнимаемся и шепотом прощаемся. Я благодарю ее за все, что она для меня сделала, – наверняка служанке придется нелегко, когда британцы обнаружат подмену. Она снова повторяет инструкции, переданные мне Автаром, желает удачи и обещает найти меня, когда британцы ее отпустят. Потом она ложится в мою постель, укрывается одеялом и делает вид, что у нее простуда. А я закрываю лицо покрывалом и, неся на голове швейную корзинку Маахи, выхожу из крепости. Но я не могу удержаться и сначала пишу вызывающую записку для своего тюремщика: «Вы посадили меня в клетку и заперли. Вы окружили меня часовыми. Вы надеялись держать рани Джиндан в тюрьме. Смотрите, я как по волшебству ускользнула у вас из-под носа!»

* * *

К тому времени, когда я добираюсь до пустынного уголка на берегу Ганга, где меня должен ждать Автар, солнце уже село. Но у реки никого нет. Меня охватывает уныние. У меня всего несколько монет, а места здесь совсем незнакомые. Вдруг из крошечной рощицы выходит человек и опускается передо мной на колени. Автар! Я едва его узнала, так он похудел. На нем дешевая курта и простая крестьянская шаль, борода длинная и встрепанная. Он касается лбом моей руки и называет меня махарани. Не думала я, что когда-нибудь еще услышу этот титул! Нас слишком переполняют эмоции, чтобы разговаривать, да и времени мало. Автар нанял маленькую крытую лодку, которая пряталась в камышах. Теперь же двое лодочников подгоняют ее к нам, и мы быстро поднимаемся на борт. Лодка отвезет нас в Патну – это достаточно далеко, чтобы британцы не сразу догадались искать меня там. Я переодеваюсь в одежду, которую принес Автар, – шафрановое сари аскетки, самая безопасная маскировка для женщины. В нечесаные волосы я втираю речной ил, чтобы они окончательно спутались.

Мой помощник все хорошо продумал. В Патне мы останавливаемся в гурдваре, которая предоставляет бедным бесплатное жилье. Ночью, когда все остальные уходят спать, Автар разворачивает карту Индостана и мы пытаемся решить, где мне просить убежища. Выбор у меня небольшой. Здесь я не могу оставаться: у британцев слишком много гарнизонов в Патне. В Дели и Бенгалию тоже нельзя, они целиком под властью англичан. Ваджид Али из Авадха на северо-западе мог бы меня приютить, но он слабак, как и Рагходжи из Нагпура на юге. Автар боится, что оба меня сразу выдадут, если британцы на них надавят.

Я в отчаянии смотрю в единственном оставшемся направлении – на север. Читаю название государства среди крошечных, похожих на шатры значков, обозначающих могучие Гималаи, и в голове у меня всплывает воспоминание. Слова, сказанные мне Саркаром в то золотое время, когда казалось, что он будет жить вечно: «Наши солдаты сражались бок о бок. Хотя его страна далеко, за многими горами, он поклялся помочь мне и моим близким, если понадобится».

– Пойду к правителю Непала, – говорю я.

Такой план вызывает у Автара тревогу: придется совершать долгий переход через опасные горные перевалы, а я и так слаба. Но он согласен, что в политическом отношении Непал подходит лучше всего. Это маленькое далекое королевство. Там есть британский резидент – а где их нету? – но Автар слышал, что премьер-министр Джанг Бахадур, честный человек и сильный воин, до сих пор самостоятельно принимает важные решения.

– Отправимся сразу же, как я добуду лошадей и припасы, – говорит он. – Боюсь, скоро британцы обнаружат, что вы пропали, и начнут искать вас повсюду.

Утром Автар уходит и не возвращается. Я боюсь идти на поиски или задавать вопросы, поэтому сижу и жду в гурдваре. От других путников я слышу, что иностранные солдаты прочесывают улицы Патны – якобы ищут бунтовщиков. Проходит три дня, новостей нет, и с тяжелым сердцем я прихожу к выводу, что с Автаром случилась беда.

Всю ночь я молюсь в гурдваре, а на рассвете утираю слезы и пускаюсь в путь. Горевать о верном Автаре, который помогал мне столько лет, придется позже. Его жертва не будет напрасной. У меня всего несколько рупий – Автар забрал основную часть денег, чтобы купить лошадей. Я говорю грантхи в гурдваре, что хочу совершить паломничество в знаменитый храм Пашупатинатх-Шива в Непале. Он объясняет мне, куда идти, дает старое одеяло, несколько роти и те немногие деньги, которые в состоянии мне выделить.

Я сворачиваю на тропу к северу от города и надеюсь найти группу паломников, идущую в том же направлении, но мне не везет. Неважно, говорю я себе, так даже лучше. С самой смерти Саркара я, по сути, всегда была одна. Я теряла всех, на кого опиралась, – Дхиана, Джавахара, Лала, Манглу и теперь вот Автара. Наверное, по большому счету человек всегда один, с тех самых пор, как покидает безопасное материнское лоно, и до того мгновения, когда Вахе Гуру забирает его к себе.

Я иду, пока сандалии не разваливаются, стираю ноги до кровавых мозолей. Когда становится слишком больно, я утешаюсь, представляя себе, как Макгрегор читает мою прощальную записку. Иногда мне удается купить немного молока, парочку роти, воздушный рис. После того как деньги заканчиваются, я прошу милостыню, но за пределами городов просить почти не у кого. Часто путь идет через леса, где нужно остерегаться диких животных. Я собираю камни, чтобы защищаться. В памяти всплывает далекое воспоминание – кажется, я так делала в детстве в Гуджранвале, но мне трудно сосредоточиться. По ночам я кутаюсь в одеяло, которое уже совсем истрепалось, и сплю под деревьями или в пещерах. Дни сливаются воедино. Я иду будто во сне. В один прекрасный день оказывается, что я в горах. По ночам так холодно, что утром, когда я просыпаюсь, одеяло покрыто льдинками. Еда заканчивается. Я уверена, что скоро замерзну насмерть, но я готова. Лучше умереть здесь, под небом Вахе Гуру, чем в британской тюрьме.

А потом, когда я лежу, измученная, под выступом скалы, меня чудесным образом находит группа паломников. Я боюсь, что это лишь плод моего воображения: я так нуждалась в помощи, что выдумала их. Но нет, люди настоящие. К счастью, они тоже идут в Пашупатинатх. Это бедные крестьяне из Бенгалии, которые много лет копили на священное путешествие, и они почти ничего не знают о политике в других частях страны. Они верят моему рассказу, что я тоже паломница, кормят меня и сочувствуют, когда я рассказываю – и это почти правда, – что стала саньясин, потеряв сына. Бенгальские паломники зовут меня с собой и начинают двигаться медленнее, чтобы я могла ковылять рядом с ними. Мне дают теплую одежду и заматывают ступни тряпками. Я сильно кашляю, и меня лечат эликсиром. Спутники немного восстанавливают мою веру в человечество, хотя вряд ли я когда-нибудь смогу доверять кому-нибудь полностью.

Вот так, больше чем через месяц после бегства из Чунара, я прихожу в Катманду и останавливаюсь перед особняком Джанга Бахадура Раны.

* * *

Когда Джанг Бахадур замечает меня по пути в дурбар, он решает, что я нищенка. Он благочестив, так что останавливает повозку и протягивает мне несколько монет. Я отказываюсь. Он заинтригован и спрашивает, кто я такая.

Я отвечаю:

– Я рани Джиндан, вдова махараджи Ранджита Сингха, который когда-то был другом вашего королевства. – Я знаю, что нужно умолять об убежище, но последние сохранившиеся у меня капли достоинства не позволяют мне унижаться. Лучше я до конца жизни буду нищенкой у храма Пашупатинатх.

Джанг Бахадур смотрит на меня в упор. Возможно, он видит у меня в глазах правду и чувствует мою гордость. Он не отмахивается, а спрашивает, как я попала в Непал. Когда я описываю свой побег и свое путешествие, он выходит из повозки и кланяется.

– Вы храбрая женщина, Май Джиндан. Мы с теплом и благодарностью вспоминаем Саркара за ту помощь, которую он оказывал нам в прошлом. И хотя мы далеко от Пенджаба, мы слышали о том, как коварно британцы отобрали вашу страну – и, хуже того, вашего сына. Добро пожаловать в Непал. Можете жить здесь, сколько пожелаете. Для меня будет честью предоставить вам дом и средства, соответствующие вашему положению.

Вот так я и нахожу убежище, место, где можно отдохнуть и прийти в себя, наблюдая издали, как британцы командуют моим сыном. И планировать дальнейшие шаги. Может быть, я и ранена, пусть даже в самое сердце, но еще не побеждена.