На следующий день я с триумфом возвращаюсь в крепость под радостные крики солдат-горчарахов. Горожане, выстроившись вдоль дорог, кричат: «Да здравствует Май Джиндан! Да здравствует махараджа Далип!» На следующий день я иду в дурбар, одевшись, как обычно, в белое. Лицо я больше не закрываю: знаю, что красива. Кожа почти вылечилась благодаря отварам Манглы. Далип идет рядом со мной, Джавахар следом. Придворные приветствуют меня с радостью: многие из них с трудом переносили тиранию Джаллы. Когда я сажусь на место Саркара, посадив Далипа себе на колени, они называют меня Матерью Сикхов и аплодируют мне стоя.

Я сразу же уверяю двор, что буду жить по принципам Саркара, вознаграждая верность и талант. Я обещаю одинаково обращаться с сикхами, индусами и мусульманами, назначаю на высокие посты опытных придворных разной веры: Дивана Дина Натха, Факира Нуруддина и Аттара Сингха Калианвала. Но на одном я стою твердо: визирем должен быть Джавахар.

Да, у него нет опыта, но я верю, что смогу научить брата всему необходимому. Я знаю, что он будет полностью мне верен, и, больше того, хочу разделить славу с тем, кто меня любит.

Однако придворные и панчи против, и даже умница Автар советует мне подумать еще раз. Это меня беспокоит. Панчей уж слишком привлекает принц Пешаура – возможно, потому, что он похож на Саркара: храбрый, харизматичный, хорошо сражается и охотится. Мне советуют вернуть принца из изгнания и сделать визирем.

На это я никогда не пойду. Пешаура при дворе слишком опасен для Далипа. Как только он тут окажется, ему легко будет убедить армию, что он лучше справится с управлением Пенджабом, чем семилетний мальчик. Так что я уговариваю командиров, использую все свое обаяние и повышаю жалованье солдатам, пока войска не соглашаются с моим предложением. Пешауре я тайно посылаю сообщение: «Не приезжай ко двору, и останешься цел». Я предлагаю ему деньги и поместье и испытываю облегчение, когда он соглашается.

Я предупреждаю Джавахара, что нам надо вести себя безупречно. Ужасная смерть членов клана Аттаривала и Хиры показала мне, что армия хальсы легко может превратиться из союзника в смертельного врага. И что она требует от правителей высокоморального поведения. Поэтому, когда Джавахар идет в особняк Хиры и захватывает его богатства, много лахов золотых монет, я заставляю брата на глазах у всей знати передать монеты в тошахану. Часть этих средств мы передаем на благотворительность, а часть – на укрепление внешних фортов Пенджаба. Я слежу за тем, чтобы новости об этом дошли как до армии, так и до народа. Я устраиваю Хире, Сохану и даже Джалле торжественные похороны. Гулабу я гарантирую безопасность на время похорон и, когда он приезжает, обращаюсь с ним уважительно. Я выражаю ему свои соболезнования и говорю, что не хотела этих смертей. Но он мне не верит. На словах он благодарит меня, а я вижу ненависть, которая блестит у него в глазах. Я заполучила врага на всю жизнь. Когда Гулаб возвращается в Джамму, я велю Автару приставить к нему шпионов.

Каждую неделю я тайно встречаюсь с Автаром, Джавахаром и Манглой, чтобы обсудить дела в стране. Больше всего меня тревожат британцы и Пешаура.

Британцы становятся все агрессивнее. Они непрерывно обмениваются посланиями с Гулабом и Пешаурой. Гарнизон Ферозепура усилен, туда дополнительно прислали солдат и артиллерию, а еще, что меня особенно беспокоит, – целый флот плоскодонок, из которых можно быстро собрать понтонный мост, чтобы армия могла пересечь Сатледж. Новый агент англичан в Лудхиане, Бродфут, груб и агрессивен. Мы посылаем судью Лала Сингха Адалти на нашу территорию на той стороне реки по делам двора, а Бродфут его обстреливает, нанося тем самым оскорбление дурбару. Я отправляю Хардингу официальную жалобу, но дурбару напоминаю слова Саркара: «Не надо начинать войну с британцами. Ни одному из индостанских правителей это не приносило ничего хорошего».

Пока что ко мне прислушиваются.

* * *

Мы с Лалом снова стали любовниками. Я этого не планировала, но как-то раз поздно вечером он пришел без предупреждения в Шиш-Махал и сказал, что не может без меня жить.

– Если не примешь меня обратно, – заклинал он, опустившись на колени передо мной и покрывая руки поцелуями, – то пошли меня в изгнание или даже казни. Лучше так, чем видеть тебя каждый день при дворе так близко, но в то же время так далеко.

Я не смогла сопротивляться. Может, даже и не пыталась. Я спросила себя: что самое плохое может случиться? После неудачного аборта забеременеть не получится. Разве я не заслуживаю немного счастья? Мы продолжаем вести себя осторожно, встречаемся тайком. В дурбаре я слежу за собой и обращаюсь с Лалом так же, как и с остальными аристократами. Но Автар сообщает мне, что пошли слухи.

Ко мне приходят панчи и заводят откровенный разговор.

– Май Джиндан, мы понимаем, что вы овдовели, будучи совсем молодой. Прожить всю жизнь в одиночестве трудно что мужчинам, что женщинам. Поэтому наша религия поощряет повторные браки. Сам Саркар женился на нескольких вдовах и предоставил им свою защиту. Мы поддержим ваш повторный брак с подходящим сикхским вождем.

– Только с сикхом?

Они понимают, о чем я спрашиваю, и недовольно мрачнеют.

– Мы назвали вас Май. Посадили на трон как Мать хальсы. Вы можете выйти только за сикха.

Я обещаю подумать, но в глубине души знаю, что не смогу делить постель ни с кем, кроме Лала.

А еще я злюсь. С какой стати армия контролирует мою личную жизнь?

* * *

Новое положение Джавахара ударило ему в голову. Он устраивает в своем хавели один пир за другим. До меня доходят рассказы про выпивку, опиум и свиту лизоблюдов, которая поощряет выходки моего брата. Он больше не является на мои совещания с Автаром, а часто и Манглу к себе не допускает. На дурбар приходит сонный, плохо соображает, сидит молча или говорит глупости. Если придворные задают ему вопросы, Джавахар злится. Когда я его упрекаю – что бывает только наедине, – брат выходит из себя.

– Ты думаешь, я зря трачу время и деньги, – гневно восклицает он, – а я завожу сильных союзников. Ты еще увидишь, когда придет время.

Его слова меня беспокоят. Неужели я допустила ошибку, назначив брата визирем?

* * *

Весь двор взволнованно обсуждает последнюю выходку Пешауры. Он тайно проник в Пенджаб всего с семью спутниками и сумел захватить форт Атток. Тамошние солдаты приняли принца как вождя, и местные жители тоже. Даже мои придворные восхищаются дерзким маневром. Несколько седых военных говорят, что он истинный сын Саркара. Я понимаю, о чем они думают: Пешаура был бы сильным правителем. Я тихо злюсь, но предлагаю начать переговоры с принцем и выяснить, каковы его намерения.

Когда встает Джавахар, я напрягаюсь, но брат на удивление спокоен и рассудителен. Он говорит, что нельзя поощрять восстания. Это создает опасный прецедент. Он отмечает, что Пешаура сочувствует британцам. Они предоставили ему убежище и в процессе промыли ему мозги. Возможно, Пешаура намерен призвать их в Пенджаб. Он ведь уже договаривался с династией Баракзаев, просил у них оружия и людей, а взамен предлагал отдать им Пешавар.

Я впечатлена и удивлена логичными рассуждениями своего нового визиря и тороплюсь его поддержать:

– Пленим Пешауру и привезем его в Лахор. А тут уже дурбар в своей мудрости решит, как с ним поступить.

Придворные соглашаются. Джавахар спрашивает, кто из командиров готов вести войска. Вызываются два его близких друга, Чаттар Сингх и Фатех Хан. В Атток отправляется большой отряд. Мы ждем, но я не слишком беспокоюсь: наша армия легко победит собранные с миру по нитке силы Пешауры.

* * *

Далип прибегает и кричит:

– Биджи, Биджи, иди посмотреть на огоньки!

Я выглядываю из окна Шиш-Махала. Стены крепости уставлены мерцающими лампами. Над нами в ночном небе взрываются огни фейерверков. Я смотрю на них в изумлении. Сегодня нет никакого праздника. Что мы отмечаем?

– Кто это устроил?

– Дядя Джавахар. Правда красиво, Биджи?

Я выбегаю наружу. Мой брат стоит посреди розария и командует слугами, веля им выставить еще светильников.

– Пешаура мертв! – победно кричит он.

Я чувствую, как от него пахнет вином.

– Дурак! – восклицаю я. – Неважно, насколько нам полезен такой поворот событий, мы не можем праздновать смерть одного из сыновей Саркара.

– Поворот событий! – Он покатывается от хохота. – Каких еще событий, ведь это я все устроил!

От потрясения теряю дар речи.

– Я все запланировал вместе с Чаттаром и Фатехом. Они сказали принцу, что не хотят с ним драться, что доставят его в дурбар как уважаемого гостя. Пешаура купился. Армия тоже решила, что это отличная идея, – вот идиоты! На обратном пути Чаттар и Фатех спросили Пешауру, не хочет ли он поохотиться с ними на кабанов. Мы знали, что он такое любит. Он остался с ними наедине, и все дела! Теперь Далип в безопасности.

– Идиот! – кричу я. – Из-за тебя мы все в опасности! Что, по-твоему, сделают панчи, когда узнают? – Я отправляю Джавахара с несколькими слугами в хавели, пусть протрезвеет. Приказываю погасить светильники и прекратить фейерверки. Но я боюсь, что уже слишком поздно. Весь Лахор видел празднование и скоро узнает причину.

Я посылаю Автара и Манглу выяснить, как можно исправить ситуацию. Но не успеваем мы разработать план, как приходит солдат с посланием от панчей, скрепленным их священной печатью «Акал Сахай». Не принять такое послание нельзя: «Выдай нам Джавахара, убийцу».

* * *

Рано утром Джавахар, Далип, Мангла и я одеваемся в простые белые одежды, чтобы показать наше раскаяние, и выезжаем на двух слонах, нагруженных золотом и серебром. Мы одни. Никто из придворных не посмел встать на нашу сторону против армии. Их можно понять: Джавахар очевидно виновен. Но он моя семья, я не могу его бросить. После некоторых сомнений я разрешаю брату взять Далипа на своего слона. Надеюсь, мой невинный сын защитит Джавахара от гнева панчей. За мной сидит Мангла; обычно она спокойна, но сейчас от нее исходит тревога, и служанка не произносит ни слова. От этого мне еще страшнее.

Я принесла рупор, надеясь, что смогу уломать армию пожалеть брата, но солдаты, выстроившиеся у ворот крепости, не дают мне даже шанса. Они окружают наших слонов и направляют нас в свой лагерь в Миан-Мир, где ждут с каменными лицами панчи. Я прошу у них прощения и обещаю большое повышение платы: по двенадцать рупий в месяц для каждого солдата. Отдаю им все деньги, которые принесла, и умоляю простить Джавахара, даже обещаю отослать его из дурбара. Но пока я все это говорю, солдаты уже скачут к нашим слонам. Они вырывают Далипа из рук Джавахара, заставляют нас с Манглой спешиться и ведут нас троих в палатку. За мной слышится отчаянный крик Джавахара: «Джиндан, сестра, помоги!» Я вырываюсь из рук охранников, пытаюсь броситься к брату, но солдаты слишком сильны. Я с ужасом вижу, как горчарах подъезжает к Джавахару с поднятым мечом и вонзает клинок в моего брата. За ним следуют другие. Мангле хватило ума закрыть Далипу глаза рукой, а вот я вынуждена наблюдать, как горчарахи снова и снова рубят мечами моего брата, как он истекает кровью. Его белая курта, седло слона, земля – все залито красным. Я больше не могу смотреть и падаю на землю, слышу, как кричит женщина, и понимаю, что это я. Мой вопль заглушают радостные возгласы солдат, орущих, что справедливость победила.

Всю ночь я лежу на земле и плачу. Утром вытираю глаза и прошу у панчей дозволения забрать тело брата, чтобы похоронить его как должно. Сначала они отказываются.

– Тело Пешауры порубили на куски и бросили в реку, – говорит один из них. – Надо и с Джавахаром поступить так же.

Я молчу. Не буду умолять. И плакать тоже не буду. Наконец командиры, сжалившись надо мной, отправляют тело Джавахара обратно в крепость.

С помощью Манглы я готовлю брата к кремации. Возле Масти-Дарваза воздвигают небольшой костер. Похороны простые – никаких процессий и музыки, никаких гор сандаловых бревен, раги не поют. Строй вооруженных солдат с суровыми лицами наблюдает за происходящим. Храбрости прийти на похороны хватает всего горстке придворных, и из них только Лал смеет выйти вперед и встать рядом со мной. Одинокий грантхи читает молитвы. Пламя неуверенно колеблется.

Мой дорогой брат, я клянусь отомстить за тебя во что бы то ни стало.

* * *

Придворные никогда не питали особой симпатии к Джавахару, но на удивление сочувственно отнеслись к моей потере. Возможно, они начинают понимать, насколько опасной стала армия. Дурбар управляет государством, но при этом нами правят панчи. Завтра они могут решить убить любого из нас, и кто им помешает? Придворные согласны со мной (но только тайно), что надо ограничить власть солдат и проучить их. Но разработать план у нас не получается. Тем временем я использую сочувствие двора, чтобы добиться назначения Лала новым визирем. Я упираю на то, что у него есть опыт государственной деятельности и ему доверял Дхиан. Вельможи неохотно соглашаются. Подлинный энтузиазм проявляет только один человек: сардар Теж Сингх, относительный новичок при дворе, с которым Лал успел подружиться.

Следующие несколько месяцев я веду себя так, будто забыла об убийстве Джавахара. Я приглашаю бригады выполнять маневры у ворот крепости. Посылаю Далипа дарить им подарки. Слушаю, как они восхваляют меня в качестве Матери хальсы. Когда панчи снова просят меня выйти замуж за сикхского вождя, я веду себя так, будто готова, и прошу их назвать подходящие кандидатуры. Но за улыбкой я скрываю обет мести, который горит, словно пламя, присыпанное пеплом.

Мое единственное утешение – Лал. Он обнимает меня, когда я плачу по ночам, он беспомощно смотрит, как я шагаю взад-вперед по комнате. Только с ним я могу поговорить о Джавахаре, потому что Мангла, всегда такая сильная, до сих пор рыдает, когда я упоминаю имя брата. Лал терпеливо слушает мои рассказы о том, как Джавахар воровал еду для нашей семьи, рискуя быть избитым, как он брал меня таскать гуавы, как поддерживал мои мечты. Как только он один защищал меня от Манны, как отложил всю свою первую зарплату, чтобы купить мне красные джути.

Лал согласился поддержать мой план унизить армию, но он достаточно честен, чтобы указать на возможный риск.

– Единственный способ сломить гордыню солдат – бросить их в битву, где они понесут потери. Но если ослабить войска, это ослабит и Пенджаб.

– Ты со мной или против меня? – спрашиваю я гневно, потому что прекрасно осознаю его правоту.

– Я всегда с тобой, любимая, – говорит Лал со вздохом. – Даже когда считаю, что ты не права.

* * *

Теперь Лал проводит со мной больше времени. Вечерами мы ужинаем вместе или слушаем музыку, а потом уходим ко мне. Я познакомила его с Далипом, и мой сын к нему потянулся: возможно, дело в том, что мальчик скучает по дяде Джавахару. Лал учит его раскручивать деревянную юлу-латту и играть в данда-голи[73]. Иногда они борются. Визирь хочет взять мальчика на охоту и смеется, когда я возражаю, что Далип слишком юн. По словам Лала, я чрезмерно защищаю ребенка. Может, он и прав. После гибели Джавахара мне трудно даже подумать о том, чтобы отпустить сына куда-то одного.

Сегодня, пока мы играем в шахматы – у меня получается лучше, чем у Лала, – приходит Автар с новостями. Видимо, плохими: он никак не может начать говорить. А может, дело в том, что Лал со мной. Я велю начальнику охраны говорить все как есть, и он с некоторым смущением рассказывает, что английский лаат нашел новый способ подорвать мою власть. Британцы подкупили кое-кого из моих соотечественников, и те ходят по стране, клевеща на меня, рассказывая, сколько мужчин у меня было за долгие годы, даже при жизни Саркара. Среди мнимых любовников называют водоноса Гуллу, Сухета, в доме которого я жила в Джамму, а теперь еще и Лала. Британцы окрестили меня пенджабской Мессалиной, по имени развратной королевы из европейской истории. Гулаб Сингх тоже участвует в очернении.

Меня ошеломляет столь откровенная ложь – а еще претензии англичан на право судить меня. Да кто они такие, эти чужаки и мародеры? Но особенно я зла на неблагодарного Гулаба, которому предоставила амнистию, чтобы он смог забрать пепел умерших родных.

Я ничего плохого не сделала, только следовала зову сердца. Но мир жесток к женщинам, которые хотят любить. Даже чистая и прекрасная Хир была отравлена собственными родными из-за ее страсти к Рандже.

– Они на меня клевещут, потому что я женщина! – злюсь я.

– Так уж устроен мир, милая, – говорит Лал. – Вот почему я умоляю тебя выйти за меня.

Практичная Мангла заявляет:

– Вам нужен способ показать на публике, как вы преданы Богу, вашему сыну и вашему мужу, даже после его смерти.

Она права. Успокоившись, я придумываю план: я дострою самадхи Саркара, как давно задумала. А потом поеду с Далипом и придворными в Амритсар, чтобы выказать почтение Золотому храму.

И все это время буду думать над тем, как заставить британцев заплатить за их коварные и подлые атаки на меня.

* * *

Через несколько дней после завершения строительства самадхи я вхожу в дурбар и вижу, как придворные что-то бурно обсуждают. Наш шпион на той границе, которая проходит по Сатледжу, доставил тревожную информацию: британцы идут маршем в Ферозепур. Они в сорока милях от Лахора, а пушек у них теперь втрое больше.

– Сам Хардинг скоро прибудет в лагеря, – объявляет Диван Дина Натх. – Они соединили плоскодонки, которые привезли раньше, и создали понтонный мост. Зачем бы им это делать, если они не собираются на нас напасть?

Наш шпион достал копии переписки между высокопоставленными англичанами. В одном послании написано: «Рано или поздно мы перейдем Сатледж».

Миролюбивый Нуруддин возражает:

– Но у нас с ними договор.

Я думаю, англичане нас просто запугивают, но их выходка дает мне шанс отомстить.

– А разве Британия обычно соблюдает договоры?

Тедж Сингх вскакивает в гневе.

– Нет! – Он зачитывает список государств – Кург, Майсор, империя Маратхов, – на которые британцы напали, нарушив прежние соглашения, а доверчивые правители были к этому не готовы. На меня производят сильное впечатление его информированность, напор и амбициозность. Я следую своему плану, но отмечаю, что Теджа стоит иметь в виду.

– Мы хотим такого для Пенджаба? – спрашиваю я.

Оглушительный вопль заглушает голоса немногих умеренных придворных.

– Нет! Давайте проучим предателей-иностранцев, чтобы надолго запомнили.

Я предупреждаю, что нужно тщательно все подготовить. Сначала, рекомендую я, надо съездить в Золотой храм и попросить благословения Вахе Гуру. Потом мы встретимся в самадхи Саркара с панчаятом армии и примем окончательное решение по поводу войны.

Все соглашаются. Мой план принят к исполнению. Британцев ждет неприятный сюрприз.

– А если армия хальсы в процессе пострадает, – говорю я Лалу вечером, – так тому и быть. Впредь командиры дважды подумают, прежде чем пытаться контролировать рани Джиндан.

* * *

Благодаря моим усилиям мавзолей Саркара, давно заброшенный, теперь сравнится по великолепию с любым дворцом крепости. Когда мы торжественной процессией направляемся в самадхи, купола его в вечернем свете сверкают золотым и белым. Внутри стены выложены драгоценными камнями. Мраморная урна с пеплом моего мужа отполирована так, что сияет. Придворные и панчи сидят все вместе, забыв о разногласиях, пока Дина Натх читает список последних коварных деяний британцев: те требуют дани от наших территорий, включая священный город Анандпур. Когда мы попросили британского агента объяснить такое поведение, он пригрозил разорвать дипломатические отношения. Явно назревает война. Неужели мы должны ждать, пока британцы пойдут на Лахор?

Собравшиеся единогласно заявляют, что надо готовиться. Мы не будем стрелять первыми, но наши солдаты перейдут Сатледж и займут наши территории по ту сторону реки. Как обычно, армию поведет визирь и с ним командир по его выбору. Лал выбирает Теджа Сингха. Чтобы поддержать возлюбленного, я охотно соглашаюсь с его выбором, так что панчи тоже «за». Собравшиеся по очереди подходят к урне с прахом Саркара и клянутся в верности. Когда мы выходим из самадхи и объявляем наше решение, воздух звенит от криков «Ура!». Сотни солдат, ждущих снаружи, кричат:

– Мы будем защищать наш Пенджаб до последней капли крови!

У меня на глазах слезы. Отчасти из-за серьезности момента, а отчасти от чувства вины. Гораздо безопаснее было бы собрать войска на нашем берегу Сатледжа. Если британцы и правда пересекут реку и нападут – что маловероятно, – такая позиция лучше позволит нам отбиваться, к тому же мы будем абсолютно в своем праве. Если бы я активно продвигала этот план, собравшиеся могли бы ко мне прислушаться. Но я позволила воинственной истерии завладеть панчаятом, и теперь слишком поздно. Сколько человек умрут из-за моей ненависти к британцам и желания отомстить армии? Я вспоминаю, как много лет назад сказала Саркару, что мне грустно думать о том, как умирают сикхские солдаты, повернув лица к дому. Как же далеко я ушла с тех пор!

* * *

Первоначальный план сражений готов. В течение недели армию направят в четыре стратегические точки: Рупар, Лудхиану, Харике и Ферозепур. Лал так занят подготовкой к войне, что последние несколько дней ему некогда было меня навещать, и, когда он приходит, мы жадно целуемся. Я хочу знать подробности. Как он себя чувствует – волнуется? испытывает нетерпение? тревогу? Или он спокоен и мыслит ясно, как Саркар? Я хочу через возлюбленного испытать жизнь воина, которая никогда не станет моей. Но Лал берет меня за руку и напряженно говорит:

– Давай уедем. – Наверное, по лицу заметно, как я потрясена, потому что он продолжает торопливо, но очень убедительно: – Можно тайно уехать прямо сегодня. Возьмем с собой Далипа – и Манглу, если хочешь. У меня хватит денег, чтобы о вас позаботиться. Будем мирно жить в безвестности вдали от битв и постоянных заговоров. Далип еще маленький, ему все равно. Мы можем дать ребенку счастливое детство, безопасную и спокойную жизнь. Пожалуйста, не отказывайся. Это наш последний шанс стать настоящей семьей.

Жизнь, которую Лал мне предлагает, выглядит очень соблазнительно. Это шанс вырастить Далипа вдали от безобразных придворных интриг. Я представляю себе, как мы живем с любимым, представляю небольшой, но зажиточный дом в тихом городке у озера. Вечером, когда муж вернется с работы, мы сядем во дворе, будем пить ласси и рассказывать друг другу, как прошел день. И что самое важное, нам не придется прятать свою любовь. Когда эта мысль приходит мне в голову, я понимаю, насколько мне противно прятаться и насколько я в глубине души беспокоюсь, что Далип вырастет и начнет меня презирать.

Но я не могу сбежать. Невзирая ни на что, я рани Джиндан, мать махараджи Далипа Сингха, Мать хальсы. Это моя судьба и моя жизнь.

Я так разволновалась, что отвечаю очень резко:

– Как ты можешь подумать о том, чтобы бросить армию, которая на тебя рассчитывает?

Мне сразу ясно, что сказать надо было не это. Лал только что предложил ради меня отказаться от всего, над чем работал, включая свою репутацию. Он был готов прослыть трусом и дезертиром. Следовало поблагодарить его и объяснить, как мне сложно выбирать между страстью и ответственностью. Но уже слишком поздно.

– Любовь заставляет нас творить глупости, – холодно говорит он. – Уж ты-то должна это знать: твоя любовь к мертвому брату подталкивает нас к ненужной войне против врага, который сильнее нас, хитрее и лучше владеет стратегией. – Он делает глубокий вдох и берет меня за плечи. – Если меня не будет во главе армии, панчи могут передумать и не пойти на такой опасный шаг.

Меня беспокоит мнение Лала о британцах, но решение принято. Я отталкиваю его руки и говорю:

– Нельзя ради собственного счастья лишить Далипа трона, который ему принадлежит по праву. И нельзя бросить армию перед битвой.

– А ты не думала, что в итоге у Далипа может не остаться трона, а у тебя армии?

На лице у Лала выражение, которое я не могу истолковать. Может быть, покорность судьбе? Он отвешивает мне официальный поклон и уходит. Я не пытаюсь его остановить. Но надеюсь, что позже, когда он вернется с победой, настроение у него будет получше и ситуация исправится.

Больше нам увидеться наедине не суждено. Через три дня Лал ведет армию хальсы в бой.