Власть и дурные советы Джаллы ударили Хире в голову. Я пытаюсь ему что-то подсказывать, но он не слушает. Он поссорился со своим дядей Сухетом Сингхом. Когда Дхиана убили, а жизнь Хиры была в опасности, Сухет со своими войсками незамедлительно его поддержал. Но, подпав под контроль своего бывшего наставника, Хира отвернулся от дяди. Теперь Сухет открыто и с горечью жалуется на неблагодарность племянника.

– Хира, Сухет спас вашу жизнь, – говорю я. – Он просто хочет, чтобы к нему проявили уважение. Одного этого хватит, чтобы он стал вашим надежнейшим союзником.

Вместо этого по совету Джаллы Хира предлагает Сухету пост губернатора Пешавара. Этот город такой далекий и незначительный, что Сухет воспринимает предложение как оскорбление.

Принцы Кашмира и Пешаура тоже создают Хире проблемы и мутят воду на севере. Они настаивают, что им, как детям Саркара, причитается больше земель, чем выделил дурбар.

– Дайте им пару имений, – предлагаю я. – Это их удовлетворит, и они не полезут в Лахор. Дело того стоит.

Но Джаллу мой совет возмущает.

– Вы что, хотите, чтобы визирь-джи соглашался на требования этих сопляков? Тогда граждане решат, будто он слабак!

Хира просит своего старшего дядю Гулаба прогнать принцев, а тот и рад. Разбив их, он забирает их земли. Прежние властители Кашмира и Пешаура едут по стране, жалуясь всем подряд – а слушать их готовы многие, – как клан Догра их ограбил.

Общественное мнение оборачивается против Хиры. Когда я упоминаю об этом в дурбаре, он обижается. Чтобы отомстить мне, визирь ссорится с Джавахаром и бросает его в тюрьму, утверждая, что мой брат ему угрожал. Джавахара держат в цепях, пока мне не удается убедить знать, что он вполне лоялен.

Для меня это последняя капля. Я говорю Джавахару, Мангле и Автару:

– Я больше не буду пытаться помочь Хире. Пусть разбивает себе голову самостоятельно.

Поэтому, когда Сухет приезжает в Лахор, чтобы выяснить отношения с племянником, я не говорю Хире, что Сухет вряд ли собирается с ним воевать, раз взял с собой всего сорок пять солдат. Я не уговариваю его помириться с дядей.

Хира убеждает армию хальсы напасть на Сухета. Сухет и его маленький отряд гибнут, но сражаются так храбро, что наших солдат мучают угрызения совести. Они винят Хиру в том, что тот втянул их в свои частные раздоры. Еще больше визирь злит армию, когда обещает стать сикхом, лишь бы их умиротворить, но потом тянет время.

Я с мрачным удовлетворением наблюдаю за тем, как развиваются события, а потом вместе с Далипом и Джавахаром еду в лагеря и разговариваю с панчами, стараясь им польстить.

– Вы хальса, воины чести, идущие по стопам великих гуру, – но, возможно, это может понять только сикх. Вы самая замечательная армия во всем Индостане, но по совету мошенника Джаллы визирь использовал вас недолжным образом. – Я посылаю Далипа и Джавахара проехать по лагерю, раздавая монеты. – Вы лучшие защитники вашего маленького махараджи, – говорю я солдатам. – Мы с Джавахаром благодарим вас от всего сердца. – Армия разражается приветственными криками настолько громкими, что я боюсь, не услышат ли их в крепости.

У меня есть план, но я пока что держу его в секрете от всех, включая Джавахара. Я терпеливо провожу свои намерения в жизнь, но тем временем происходит нечто непредвиденное.

* * *

Когда отношения между мной и Лалом Сингхом начали меняться? Мне стыдно, но я веду себя рядом с ним как влюбленный подросток – и никак не могу взять себя в руки. Я краснею, когда он хвалит мои предложения при дворе; от обычной вежливости с его стороны у меня колотится сердце. Как же так получилось, как я попала в столь опасную ситуацию? Я же обещала себе не делать глупостей. Я борюсь со своими чувствами всеми силами. Подарки, которые Лал присылает мне в праздники, я возвращаю, не открывая, хотя от других дары принимаю. В дурбар я надеваю самые плотные покрывала, чтобы скрыть выражение своего лица. Когда Лал ко мне обращается, я отвечаю коротко и отворачиваюсь. Чтобы он не искушал меня каждый день, я обсуждаю с министрами возможность назначить его куда-нибудь подальше. Но мое поведение только привлекает лишнее внимание. Придворные удивляются моей беспричинной суровости. Даже Джавахар, человек не очень наблюдательный, гадает, почему я так груба с Лалом. А проницательный Джалла наблюдает за мной, словно кобра, готовая напасть.

Лала все больше тревожит моя резкость. Наконец он спрашивает, нельзя ли поговорить со мной не на публике. Разумно было бы отказаться. Но я поддаюсь искушению и велю ему прийти в Шиш-Махал.

– Рани-сахиба, – говорит он, когда мы оказываемся одни, – я вас обидел, хоть и не знаю чем. Пожалуйста, скажите, что я сделал не так.

Я не знаю, что ответить, поэтому молчу.

Лал принимает мое молчание за осуждение. Он опускается на колени передо мной.

– Я самый верный ваш почитатель. Никогда не видел женщину такого ума и решимости. Я сделаю все, что захотите, лишь бы подтвердить свою верность. Пожалуйста, не сердитесь на меня, это меня очень сильно ранит. И пожалуйста, не отсылайте меня от двора.

Мне надо обратиться к нему как рани к подданному, уверить его, что он ни в чем не виноват, и отослать. Но какое-то безумие заставляет меня откинуть покрывало и посмотреть Лалу в глаза. Я впервые сознательно стараюсь привлечь мужчину. С Саркаром я была слишком невинна, слишком восхищена. Когда я слышу, как ахает Лал, я чувствую себя всемогущей – и слегка шальной.

– Да, Лал Сингх, вы поступили очень плохо, – негромко говорю я. Увидев огорчение у него на лице, я добавляю: – Вы украли мое сердце.

На мгновение он потрясенно замирает, а потом его лицо преображается от восторга.

– Тогда, моя рани, придется отдать вам мое взамен.

Я протягиваю ему руку. Она слегка дрожит. Лал подходит, не произнося ни слова. Когда он берет меня за руку, я чувствую, что и его рука тоже дрожит. Его губы обжигают мою кожу. Я одновременно в восторге и в ужасе.

Он хрипло говорит:

– Ты прекраснее, чем я представлял все те ночи, когда лежал без сна. Теперь я могу умереть счастливым…

Поцелуем я заставляю его замолчать, но я запомнила эти слова – потом попрошу его повторить.

Вахе Гуру, может ли что-то настолько сладкое быть грехом? Если да, я готова заплатить за него. Об одном прошу: пусть из-за этого не пострадает мой Далип.

* * *

Дни и ночи перетекают один в другой – молоко и мед, теплый запах любви. Я плыву по ним как зачарованная. Я оживаю только в те минуты, когда Лал приходит ко мне в постель, кутаясь в плащ темноты. Я призналась Мангле, и моя верная служанка все устроила.

Похоже, она рассказала Джавахару о том, что происходит. Брат ничего мне не говорит, но в последнее время перестал приходить. Правильный и честный Автар, в помощи которого мы нуждаемся, чтобы Лал мог безопасно приходить в Шиш-Махал и уходить оттуда, тоже перестал со мной встречаться, а присылает информацию через Манглу.

Так дальше продолжаться не может. Я прошу их троих о встрече.

Всю жизнь меня учили, что женщинам неприлично говорить о желаниях тела, но я заставляю себя быть откровенной.

– Я ценю вашу любовь и верность больше своей гордости, так что скажу прямо. Я овдовела в двадцать один, и после этого потянулись годы одиночества. Потом я чудесным образом снова встретила любовь. Но я не могу выйти за Лала: тогда мне пришлось бы оставить пост регента. Я не могу вот так бросить Далипа. Неужели мне нужно приговорить себя к одиночеству просто потому, что я хочу защитить сына? У многих аристократов по нескольку жен, да еще и любовницы. Эти связи допускаются. Неужели я грешна только потому, что я женщина? Я люблю всего одного мужчину, но общество меня отвергнет, если узнает. Вы самые близкие, самые доверенные для меня люди. Я надеюсь, что по-прежнему смогу на вас рассчитывать.

Джавахар и Автар отводят взгляды, им явно неловко, но они обещают меня поддерживать. А вот Мангла кивает и смотрит на меня с пониманием. Глаза у нее блестят.

* * *

Словно пытаясь уравновесить мою радость, мир посылает мне одну проблему за другой. Первая проблема связана с Джавахаром. Его пиры становятся все более буйными. Вино в хавели Джиндан течет рекой. Регулярно появляется там и опиум. Танцовщицы остаются на всю ночь, чтобы порадовать гостей. Все это плохо сказывается на здоровье брата и его кошельке. Автар сообщает, что Джавахар ходит к ростовщикам в Хира-Манди. Я напоминаю брату об осторожности, но уже не могу говорить так резко, как раньше. Вдруг он в ответ начнет обвинять меня? На какое-то время пиров становится меньше, но скоро они продолжаются и становятся еще более буйными.

Во второй проблеме я виновата сама. Я теряю положение в дурбаре, за которое так сражалась. Я по-прежнему хожу на заседания, но часто опаздываю и прихожу уставшая, потому что не выспалась. Раньше я заранее собирала информацию и активно высказывалась по разным вопросам, а теперь сижу и мечтаю о возлюбленном. Аристократы сначала демонстрируют разочарование, потом снова начинают меня игнорировать. Только Джалла наблюдает за мной и за Лалом, который тоже стал невнимательным.

Перед дурбаром стоит множество задач. В Индостан приехал новый, более агрессивный генерал-губернатор – Хардинг, мы его зовем тунда лаат, «однорукий лорд», потому что он потерял левую руку в битве. Джалла уверяет, что Хардинг собирается напасть на Пенджаб, и Хира должен послать армию в Сатледж. Я замечаю, что сразу после назначения Хардинг вряд ли будет проявлять подобную активность. Несколько придворных меня поддерживают. Но когда Джалла меня перекрикивает, я пожимаю плечами и позволяю Хире поступить по-своему. Мои сторонники чувствуют себя брошенными. Войска посылают на границу. Деньги, которых у нас и так маловато, тратятся на ненужные демонстрации военной силы.

И еще одна дополнительная сложность: Аттар Сингх возвращается в Пенджаб и присоединяется к лагерю почитаемого святого, Бабы Бира Сингха. Принцы Кашмира и Пешаура тоже находят убежище в этом лагере. Бир Сингх хочет помирить их с дурбаром, но Хиру это не устраивает. Он хочет послать против них армию хальсы. Я рекомендую найти дипломатическое решение, но, когда визирь настаивает на том, чтобы проучить бунтовщиков, у меня нет сил спорить. Хира нападает на лагерь, миролюбивый Бир Сингх гибнет – ему раздробило бедро пушечным ядром. Люди возмущаются, что армия убила гуру. Солдаты деморализованы и окончательно разозлены. Я одновременно печалюсь из-за ненужного насилия и втайне радуюсь, потому что у Хиры проблемы. Мне надо бы как-то воспользоваться этой ситуацией, но я зачарована любовью и упускаю момент.

Главная моя проблема – Далип. До того, как мы с Лалом стали любовниками, я проводила с сыном все свободное время, но теперь я часто отвлекаюсь. Я улыбаюсь и киваю, когда Далип рассказывает мне, как прошел день, но сын теперь старше – ему почти восемь, – и так просто его не одурачить. Он чувствует, что я думаю о чем-то другом. «Ты ничего не слышала», – говорит он обвиняющим тоном. Вечером я выпутываюсь из объятий сына, не обращая внимания на его протесты, и передаю его Мангле. Он плачет, и я чувствую себя виноватой – но не настолько, чтобы остаться.

В спальне меня ждет Лал, там я одеваюсь в чудесные яркие шелка, которые стала носить для него. С Лалом я становлюсь совсем другой – дикой и свободной, говорю ему, что мне нравится, а что не нравится, как не посмела бы говорить Саркару. И последующие разговоры в постели такие же волшебные. Мы делимся тем, что скрывали от окружающих всю жизнь. Мое бедное голодное детство и то, как мне пришлось бросить учиться из-за поведения мужчин. Планы отца использовать меня, чтобы добиться успеха. Юность Лала в провинциальной семье, подавлявшей его стремление к успеху. Его побег в Лахор, то, как он пробивался по службе, терпя издевательства, пока его не отметил Дхиан. Мы разговариваем, пока крик сторожа не предупреждает нас, что скоро рассвет и Лалу пора уходить.

Далип реагирует на потерю моего внимания скандалами, каких раньше никогда не устраивал, а я из-за угрызений совести не наказываю сына. Я потакаю всем его капризам, покупаю ему игрушки, лошадей, дорогого сокола. Когда он отказывается учиться, я прошу учителей оставить его в покое. Когда его любимая кошка приносит котят, Далип настаивает, чтобы в крепости устроили салют из пушек, как по случаю государственных событий. Я наступаю на собственную гордость и прошу об этом Хиру. Он соглашается с насмешливой улыбкой.

Так я и дрейфую в море любви по самому краю катастрофы.

* * *

Перед рассветом я просыпаюсь от знакомой тошноты. Я бегу к туалету, и меня выворачивает. Это ощущение мне очень хорошо знакомо. Я потрясенно опускаюсь на испачканный пол. Как же так? Я аккуратно принимала горькие отвары для предотвращения беременности, которые Мангла покупала у известного травника. Служанка плачет и не перестает извиняться, грозится убить травника. Мне приходится забыть о собственных переживаниях и успокаивать ее:

– Ты не виновата, мне просто не повезло. А теперь надо найти благоразумную и заслуживающую доверия даи, которая сделает мне аборт.

Мангла плачет еще горше: аборты опасны. Мы обе знаем истории про то, как они убивали или калечили женщин. Но какой у меня выбор?

– Выходи за меня! – заявляет Лал ночью, когда я рассказываю ему, что собираюсь сделать. – Уедем туда, где нас никто не знает. У меня хватит денег на простую и беззаботную жизнь для нас с тобой и ребенка.

На мгновение я позволяю себе представить такое будущее. Идиллическое. Совершенно невозможное.

– А что будет без меня с Далипом?

– За Далипом присмотрит Джавахар. Он его любит как собственного сына. И Хира тоже позаботится о Далипе – это будет в его же интересах.

– Джавахар и сам как дитя при дворе, а на Хиру слишком сильно влияет Джалла.

– Но подумай о ребенке внутри тебя, – умоляет Лал, гладя меня по животу. – Он ведь тоже твой и еще больше зависит от тебя, чем Далип.

Я отворачиваюсь, чтобы он не видел моих слез, и говорю царственным голосом:

– Пожалуйста, уходи. Я плохо себя чувствую.

Когда Лал уходит, я посылаю ему через Автара сообщение: «Рани желает, чтобы Вы не являлись до тех пор, пока Вам не сообщат об обратном». Я не могу допустить, чтобы любовник ослабил мою решимость.

Позже вечером ко мне стучится няня Далипа.

– У махараджи жар. Он плачет и зовет вас.

Все происходит одновременно. Я устало плетусь в спальню Далипа и заставляю его выпить лекарство от жара. Кладу влажную тряпку на горящий лоб. Сын сжимает мне руку: «Биджи, посиди со мной!» Я глажу его по спине, пока он не погружается в дремоту. Я хочу остаться по крайней мере до прихода ваида, но утром мне надо в дурбар, а до тех пор нужно хоть чуть-чуть отдохнуть. Собрание пропустить нельзя. Никто не должен догадаться, что у меня проблемы. Я оставляю все дела на Манглу. У меня за спиной Далип снова плачет: «Не хочу тебя, хочу Биджи». Сердце ноет от чувства вины, но я заставляю себя уйти.

* * *

В спальне очень жарко. На большой жаровне кипит в котле вода. Даи бросает туда свои инструменты. Она плотно сжимает губы, явно нервничая, и ее вид не внушает мне уверенности, но Мангла говорит, что ей можно доверять и она умеет хранить секреты. Найти повитуху, которая сделает аборт, было сложно. Большинство слишком боялись того, что с ними будет, если я умру. Даи дала мне опиум, чтоб избавить от боли, и мне уже сложно сосредоточиться. Тень на стене напоминает силуэт Саркара, и вид у него недовольный.

– Прости, – шепчу я. – Мне было так одиноко!

Меня держат две служанки, с которых взяли клятву молчать. Даи вставляет в меня что-то длинное и острое. Я чувствую, как она что-то выскребает, а потом меня пронзает жгучая боль. Когда действие опиума пройдет, будет еще больнее. Неважно. Можно принять еще опиума. Разум плывет. Надеюсь, к тому времени, как я приду в себя, все закончится. Перед тем, как потерять сознание, я слышу встревоженные голоса – Манглы, потом даи. Кто-то бежит. Хлопает дверь. Надо мной нависает лицо Саркара; он хмурится. Потом все исчезает.

* * *

Боль гораздо острее, чем я ожидала. Я не могу пошевелить ни руками, ни ногами. Паникую, но потом понимаю, что меня привязали. Мангла дает мне напиток, который слегка приглушает боль. У служанки такой вид, будто она несколько дней не отходила от моей постели. Она говорит, что прошло трое суток. После аборта у меня было такое сильное кровотечение, что все опасались смертельного исхода. Наконец ей пришлось обратиться к отставному придворному ваиду, который служил Саркару.

– И что, теперь все знают? – хриплю я.

Мангла качает головой:

– У ваида доброе сердце. Он обещал сохранить ваш секрет. Хотя, наверное, помогло делу и то, что я обещала ему много золотых монет – но только если он вас вылечит. А еще поклялась душой своей матери, что в случае предательства убью его самого и его семью.

Когда приходит ваид, я узнаю его: он был одним из врачей Саркара в его последние дни. Ваид мягко упрекает меня за то, что я сразу не обратилась к нему.

– Поверьте, в зенане я видел все, что вы только можете вообразить. Вы сильно рисковали. Вам проткнули лоно. Вы чуть не умерли. Вам нужно неделю лежать в постели и принимать лекарства, которые я выпишу.

Я говорю ему, что мне надо появиться в дурбаре.

– Об этом не может быть и речи, – возражает он. – Но не беспокойтесь: я уже сообщил визирю, что у вас жар. Он мне поверил, в Лахоре сейчас многие болеют. Даже у нашего маленького махараджи был жар, за ним сейчас присматривает придворный ваид.

Беспокоясь за Далипа, я прошу Манглу его привести. Сын похудел и выглядит слабым. Далип вырывается из рук служанки, на заплетающихся ногах спешит к кровати и обнимает меня. Руки у него горячие, глаза блестят.

– Биджи, мне снились страшные сны. Я звал тебя, но ты не пришла. Пожалуйста, можно мне поспать с тобой?

– Конечно, милый, – говорю я. Он быстро засыпает, но во сне что-то бормочет и брыкается. Я кладу между нами подушку, чтобы сын не сделал мне больно. Утром у него на лице гнойники.

– У него чечак! – кричит его служанка и пятится.

Прибегает Мангла.

– Надо вас разделить. Ох, надеюсь, у вас в детстве была оспа.

Я не помню. Далип отбивается, не давая себя уносить, и душераздирающе плачет. Наконец я говорю:

– Принесите еще одну постель. Пусть останется тут. Мне все равно, что будет.

За Далипом ухаживает Мангла вместе с двумя служанками, переболевшими оспой. Я забываю о своей боли и сижу у постели сына, держа его за руку. За ним присматривают придворный ваид и помогший мне старый доктор – я взяла его на службу. У них мрачный вид. В горле у Далипа полно волдырей. Жар усиливается. Мальчик бредит. Мы оборачиваем его тело влажными тряпками, чтобы сбить температуру.

В ушах у меня звучат слова Саркара, сказанные много лет назад: «Карма описывает круг и возвращается».

Я убила одного своего ребенка. Может, потому смерть и тянется за другим?

Я молюсь так, как никогда до сих пор не молилась: «Вахе Гуру, накажи меня, но сбереги этого мальчика!»

На то, чтобы гнойники у Далипа лопнули, а раздраженная слизистая начала заживать, уходит две недели. Наконец он садится и хоть что-то ест сам, и голова у меня идет кругом от радости. Или от чего-то еще? На следующий день у меня сильная лихорадка, появляется раздражение на коже, потом волдыри. Я начинаю бредить. Горло у меня распухло. Я едва в состоянии пить воду. Будто во сне, замечаю обеспокоенные лица ваидов и Манглы. Один раз вижу Джавахара – он плачет в дверях. Или это Хира там стоит, заткнув нос ватой, чтобы не заразиться?

Когда все уже потеряли надежду, жар отступает. Я открываю глаза и первым делом спрашиваю:

– Где Далип?

Мангла со слезами целует мне руку и говорит, что он выздоравливает вовсю. Джавахар забрал его в свой хавели и купил ему ручную обезьянку, чтобы мальчик не скучал.

Я с трудом сажусь и прошу зеркало. Мангла пытается меня переубедить, но я настаиваю. Вид у меня ровно настолько безобразный, насколько я и боялась: лицо изможденное, глаза тусклые, на щеках оспины. Служанка уверяет, что найдет специальные масла, чтобы массировать кожу, и все пройдет, но я до странности спокойна. Если потеря красоты – плата за мои грехи, значит, так тому и быть.

Мангла говорит, что Хира и правда приходил проверить, как у меня дела.

– Он тревожился? – В душе пробуждается капелька давно забытого тепла в его адрес.

– Да нет, не особенно. – У нее расстроенный вид. – В дурбаре много всего плохого происходит, моя рани. Возможно, вам надо сначала набраться сил, прежде чем я…

– Рассказывай!

Она начинает с государственных дел. Гулаб и Хира теперь враги. Гулаб забрал себе все поместья убитого Сухета и не заплатил налоги. Когда Джалла послал ему письмо с угрозами, Гулаб воздвиг в Джамму виселицу и насмешливо сообщил, что она для брамина. Хира в гневе послал против него армию. Хитрый Гулаб сдался без боя, а потом покорил солдат, вручив им множество подарков, и убедил перейти на свою сторону. Из плана Хиры ничего не вышло, разве что у него теперь в заложниках в Лахоре Сохан, сын Гулаба.

Интересный поворот – возможно, я как-нибудь смогу это использовать в интересах Далипа. Но Мангла слишком уж расстроена, явно случилось что-то еще.

– Скажи мне, что тебя на самом деле тревожит.

– Похоже, у Джаллы свой человек в нашем доме, – с трудом говорит она. – Он открыто заявил в дурбаре, что вы сделали аборт. Сказал, что такая безнравственная женщина не может быть регентом Пенджаба. Дурбар рассматривает его предложение изгнать вас и передать Далипа Хире.

От потрясения и гнева у меня кружится голова, приходится снова лечь. Служанка многословно извиняется, но я ее благодарю.

– Мне необходимо было об этом узнать. Пошли за Джавахаром и Автаром. Нам надо сражаться.

После долгих споров я решаю завтра утром неожиданно явиться ко двору с двумя ваидами, которые подтвердят, что у меня была оспа. Советники умоляют меня этого не делать: я слишком слаба и у меня может начаться новый приступ болезни. Когда я информирую ваидов, они говорят то же самое. Но я приняла решение.

* * *

Ко двору я являюсь вся в белом, опираясь на Джавахара. Волосы у меня убраны в тугой узел – такая прическа подчеркивает осунувшееся лицо и даже преувеличивает худобу. На мне плотное покрывало. За нами идут врачи. Я с удовольствием отмечаю потрясение на лицах придворных, когда я вхожу, – даже Джалла поражен. Значит, его шпионы не всё знают! На полпути к своему месту я спотыкаюсь и хватаюсь за брата. Никакой игры: я и правда слабее, чем ожидала. Перед глазами у меня на мгновение темнеет, но я собираюсь с силами и усаживаюсь в свое курси.

Вахе Гуру, накажи меня в другой раз. А сейчас, пожалуйста, помоги.

Прежде чем Джалла и Хира успеют что-то сказать, я начинаю. Голос у меня дрожит от слабости и тревоги, но я не сдаюсь.

– Почтенный дурбар, обо мне распространяют лживые сплетни некоторые люди, которые хотят прогнать меня от двора. Я сегодня встала с постели, несмотря на болезнь, и пришла сюда, не послушавшись врачей, чтобы сказать вам правду и добиться справедливости. Мы с Далипом оба тяжело болели оспой. Только милостью Вахе Гуру мы сегодня живы. – Я поворачиваюсь к Хире: – Вы это знаете. Вы приходили в Шиш-Махал, когда я была в горячке. Скажите дурбару…

Визирь отворачивается.

– Я видел рани в постели, но ее люди не дали мне подойти. Я не могу подтвердить ее слова.

«Я запомню это, Хира!» – обещаю я и заставляю себя проглотить ярость.

– Два придворных врача, которые все это время лечили нас с сыном от оспы, готовы подтвердить мои слова.

Ваиды рассказывают про то, как мы с Далипом болели, приводят запоминающиеся подробности и объясняют, чем опасна оспа. Большинство придворных слушают с ужасом и сочувствием, но Джалла вскакивает на ноги.

– Врачей можно подкупить. Рани нельзя доверять! Она очень хитра. У ребенка и правда была оспа, я признаю. Но сама она слегла в постель по позорнейшей из причин.

Придворные озадаченно переговариваются. Некоторые смотрят на меня подозрительно. В мою поддержку никто не выступает. Я расплачиваюсь за то, что перестала поддерживать свое с трудом заработанное положение в дурбаре. Мне приходит в голову только одна, самая отчаянная мера. Пошатываясь, я поднимаюсь. Руки у меня дрожат. На глазах у всех срываю покрывало.

Когда я поворачиваю к придворным свое покрытое оспинами лицо, все ахают. Кроме Лала, который сейчас опускает взгляд, до этого момента никто из них не видел меня без покрывала. От жадных взглядов толпы я вся сжимаюсь, но все-таки заставляю себя не отворачиваться. Я молчу: слова излишни. Через несколько мгновений собравшиеся наперебой начинают возмущенно поносить Джаллу. Потом Джавахар и ваиды помогают мне вернуться к себе, а я горько улыбаюсь. Получается, уничтожение красоты мне все-таки пригодилось.

Я лежу в постели, еле способная пошевелиться от усталости, но думаю о том, какую силу имеет покрывало. Всего лишь тонкая ткань, но сегодня она помогла мне выиграть важную битву. Надо научиться как следует использовать это уникальное оружие.

* * *

Я начинаю ненадолго являться в дурбар. После таких визитов я сильно устаю и часами отлеживаюсь в постели, но аристократы снова начали ко мне прислушиваться. Я стараюсь как можно больше времени проводить с Далипом и с удовольствием отмечаю, что он забывает про свои дурные привычки. Я регулярно встречаюсь с Автаром и стараюсь быть в курсе того, что происходит в Пенджабе. Поэтому я знаю, что Гулаб переписывается с британцами, что Хира разругался с армейскими панчами, что он планирует сократить размеры армии, чтобы лучше контролировать ее, что Пешаура, укрывшийся у британцев, планирует с их благословения вернуться в Пенджаб, чтобы раздувать беспорядки.

Лал шлет мне послание за посланием, умоляя о встрече. Мне требуется вся сила воли, чтобы не отвечать. В качестве покаяния я клянусь, что в праздник Санкрант посещу гурдвару Дера-Сахиб и раздам щедрую милостыню беднякам в благодарность за наше выздоровление. Придворные повара готовят целые поддоны сластей. Мангла покупает у кабульских торговцев сотню шалей. Я запрашиваю в казне двадцать мешков серебряных монет.

В утро Санкранта я иду пешком, как положено религиозным сикхам, через всю крепость к воротам Аламгири. За мной следуют слуги с подносами и тюками. Автар сопровождает нашу процессию с горсткой стражников: просто формальность, ведь гурдвара находится прямо возле крепости. Слухи расходятся быстро, так что некоторые жены придворных присоединяются к шествию. За воротами нас ждет толпа. Люди приветствуют меня радостными криками.

Но меня ждут не только они, но и Джалла с большим отрядом вооруженных людей. Он преграждает мне путь.

– Рани Джиндан, что вы выносите из крепости?

Как он смеет меня допрашивать? Но я не хочу сейчас с ним спорить, поэтому отвечаю вежливо:

– Я иду в гурдвару вознести благодарность и раздать милостыню.

– Да, вам есть за что быть благодарной. – Ухмылка брамина вполне явно показывает, на что он намекает. – Но вы не имеете права вот так раздавать деньги из казны без разрешения дурбара. Сласти и шали можете взять, но монеты придется вернуть на место.

Я потрясена его дерзостью.

– По какому праву вы распоряжаетесь?

Он снова ухмыляется:

– Согласно полномочиям, которыми меня наделил раджа Хира Сингх.

Меня трясет от гнева. За много лет я видела, сколько правители тратят на охоту, пиры и куртизанок. В сравнении с этим двадцать мешков серебра ничего не значат. Каждый раз, когда Хира отправлял нашу армию сражаться со своими родичами, это стоило в тысячу раз больше, чем мое скромное пожертвование. Но я отказываюсь унижаться, споря с Джаллой, особенно на глазах у народа.

– Я возмещу казне расходы из тех выплат, которые мне причитаются, – говорю я. – Уйдите с дороги и пропустите меня в гурдвару.

Джалла меня пропускает, но сначала пересчитывает мешки с монетами. Толпа сердито перешептывается. Кто-то кричит «Позор!», другие подхватывают. Джалла никуда не торопится и делает свое дело. Наконец мне разрешают идти дальше.

Я заставляю себя не терять самообладания. В гурдваре раздаю дары и принимаю благословения грантхи, но в глубине души вся киплю: Джалла испортил мое мирное паломничество. Кланяясь «Гуру Грантх», я клянусь, что заставлю его – и Хиру – заплатить.

На следующий день я отправляю Автара в лагеря с тайным посланием: рани Джиндан и махараджа Далип хотят выказать свое уважение армии хальсы.

* * *

Мы с Далипом и Джавахаром выезжаем из крепости в закрытой колеснице без особых примет. Нас встречают панчи. Мне страшно: я собираюсь сделать самый рискованный шаг в своей жизни. Если получится, власть Хиры и Джаллы падет. Если не получится, буду уничтожена я.

Я не трачу времени на любезности и говорю командирам, что пришла попросить их исправить большую несправедливость. Я описываю, как Джалла попытался помешать мне раздать милостыню в гурдваре. Голос у меня дрожит от волнения. Я и не пытаюсь справиться с собой: хочу, чтобы командиры чувствовали мой гнев, чтобы стали его частью.

– Джалла и раньше меня унижал, – заканчиваю я. – Он клеветал на меня в дурбаре, пытался отнять у меня сына и не пускать ко двору. На это я не обращала внимания ради блага государства. Но теперь он оскорбил мои святые обеты. На глазах у всего народа унизил нашу сикхскую веру. Неужели можно оставить такую обиду безнаказанной? – Видя возмущение на лицах командиров, продолжаю давить: – Брамин весь раздулся от гордости, он верит, что ему сойдет с рук любая выходка. Он ведет себя так, будто они с Хирой настоящие правители Пенджаба, а махараджа Далип Сингх – никто. Хальса-джи, только вы в состоянии исправить эту ситуацию.

– Хира и Джалла и с нами плохо обходились, – признает один из панчей. – Хира гоняет нас туда-сюда сражаться в его личных войнах, будто мы его слуги.

Остальные сердито присоединяются:

– Он нам лжет.

– Сокращает положенную нам плату.

– На этой неделе уволил пятьсот наших братьев просто потому, что ему так захотелось.

– Это все дело рук мошенника Джаллы!

– Как позорно, – говорю я, – таким образом обходиться с великой армией Саркара. Если бы власть принадлежала мне, я бы никогда так не поступила.

Панчи быстро принимают решение:

– Мы преподадим Хире и Джалле урок, который они никогда не забудут.

Нам советуют оставаться в лагере: так мы будем в безопасности, пока военачальники мобилизуют армию. Когда я высказываю желание встретиться с солдатами, панчи соглашаются.

Я одалживаю лошадь и рупор. Я до сих пор так слаба, что мне нужна помощь, чтобы сесть в седло, но перед собравшейся армией я держусь прямо и гордо, как делал Саркар до последних дней своей жизни. Аплодисменты придают мне сил. Когда они затихают, я говорю очень просто:

– Мой сын и я благодарим вас за то, что вы нас защищаете. Если милостью Вахе Гуру я приду к власти, я вас не забуду. – Одним движением я сбрасываю покрывало. – Вы моя семья. Я доверяю вам свою честь и жизнь. Так зачем мне прятать от вас лицо?

Ответом мне служат оглушительные приветствия. Кажется, будто овации никогда не закончатся.

– Победу Май Джиндан, матери хальсы и нашей истинной правительнице! Мы вас не подведем.

* * *

Мы сидим в лагере и напряженно ждем новостей. Армия осадила крепость. Панчи приказали Хире оставить пост визиря. Пообещали выпустить его из Лахора, если он передаст воинам Джаллу, который заслуживает наказания за дерзость по отношению к рани. Хира просит встречи с командирами, чтобы обсудить условия. Панчи соглашаются.

– Визирь никогда не откажется от Джаллы, – говорю я Джавахару. – Наверное, он что-то задумал.

И точно: Хира умудряется связаться со своим дядей Гулабом, и тот, забыв про вражду, посылает полки клана Догра на помощь племяннику. Возможно, дело в том, что его сын Сохан содержится как заложник в Лахоре. Хира и Джалла сбегают под покровом темноты, прихватив с собой Сохана. А еще они крадут несколько телег ценностей из сокровищницы – совсем как хитрый Гулаб, когда бросил Чанд.

Разгневанная армия хальсы преследует беглецов.

Весь день мы нервничаем и ждем.

– Хира и его люди, наверное, уже полпути в Джамму проделали, – говорит со вздохом Джавахар.

– Неважно, – отвечаю я. – Лишь бы от них избавиться.

На закате Автар приносит новости. Армия хальсы догнала Хиру, прежде чем он добрался до Джамму. Произошла кровавая битва. Хиру, Джаллу и Сохана убили. Их головы, надетые на копья, носят по улицам Лахора.

Джавахар в восторге вскакивает.

– Так им и надо! Теперь, сестра, ты станешь настоящей правительницей и сможешь делать что хочешь.

Но я встревожена. Я ненавидела Хиру и Джаллу, но не хотела, чтобы их убили. А бедный Сохан и вовсе пострадал безвинно. Я потрясена жестокостью солдат. Наверняка Гулаб будет мстить за смерть сына и племянника.

Армия хальсы – сильный и страшный зверь. Я выпустила его на свободу, но смогу ли я его контролировать?