В Лахоре мы селимся в маленьком элегантном хавели на тихой боковой улице. Тут просторный двор, заросший красивыми старыми сирисами. У них густая листва и большие висячие стручки, с которыми Далип любит играть. Вокруг дома высокая кирпичная стена с шипами поверху, чтобы никто не смог забраться внутрь. У железных ворот днем и ночью стоят вооруженные стражники.

Мебель в доме отделана узорчатой резьбой и завалена шелковыми подушками. На полах плюшевые ковры. В гостиной висят изысканные миниатюры – сцены охоты или влюбленные пары, отдыхающие на террасе. Ужин подают на серебряной посуде. Моей заслуги тут нет: всё без исключения – и украшения, и солдаты, и слуги – принадлежит Дхиану. Я лишь выбрала этот дом из трех хавели, которые он мне предложил. И выбрала потому, что он самый маленький: не хотела быть слишком обязанной Дхиану.

Дхиан был разочарован (сам он живет в большом дворце).

– Принцу нужен особняк получше.

– Этот дом идеален, раджа-джи. У Далипа будет где побегать, а больше ему ничего не надо.

– Ну, по крайней мере, тут он в безопасности, – заметил Дхиан.

Он пришел в бешенство, услышав про неудачливого убийцу, и оштрафовал командира на сумму месячного оклада.

– Видите? – сказал он мне. – Именно поэтому я вызвал вас в Лахор. Тут у меня больше людей, чтобы вас защитить.

К тому времени, как мы въехали в этот дом, в полях неподалеку от него построили казармы и поселили туда стражу.

Я рада, что нас охраняют. Но, боюсь, безопасность очень смахивает на плен.

* * *

После приезда в Лахор я первым делом собиралась навестить Факира Азизуддина. Мангла сказала мне, что он болел. Я хотела убедиться, что наставник заботится о себе. И надеялась посоветоваться с ним кое о каких вещах, которые слишком опасно доверять бумаге.

Пока что у меня ничего не получается: Дхиан не разрешает. И Факиру он тоже не позволил меня навестить. Вообще доступ в хавели есть только у членов семьи Дхиана. Он говорит, что это в целях безопасности: «Иначе я не смогу вас защитить, рани-джи. У принцев много врагов, даже если эти принцы пока далеко от трона».

Пока – короткое слово, но мощное, как пуля.

Контроль заставляет меня напрягаться, но я молчу. Мне нельзя злить Дхиана.

* * *

Единственный человек, которого мне позволили навестить, – это Чанд, мать Наунихала, теперь регент Пенджаба.

Против этой встречи Дхиан тоже возражает, но я ему говорю, что так хотел бы Саркар.

– Чанд Каур – регент, – добавляю я. – Если бы она хотела мне навредить, то уже давно это сделала бы, вам не кажется?

Когда мой паланкин вносят в крепость, у меня ноет сердце. Каждое здание полно воспоминаний. Зенана, где меня чуть не отравили в первую ночь после бракосочетания. Родильный павильон, где я стала матерью. Хавели Май Джиндан, подарок Саркара в знак любви ко мне. Паланкин останавливается перед Шиш-Махалом. Сколько же ночей я провела здесь в объятиях человека, который сиял ярче Кохинура, рассказывал мне истории увлекательнее, чем песни о Хир и Рандже, кто знал меня лучше всех в мире! Почти невыносимо входить сюда. Но я должна. Чанд выбрала Шиш-Махал своей резиденцией и живет здесь вместе с Биби.

Меня поражает ее царственный вид. Чанд всегда была тихой и застенчивой, но после смерти мужа и сына иная женщина сломалась бы, а она стала настоящей правительницей. Когда меня вводят, она обсуждает с группой придворных из дурбара новый налог. Чанд предлагает изменения вежливо, но твердо, что удивительно слышать. Указания поступают из-за шелковой занавески – Чанд строго соблюдает пурду[67]. Когда придворные уходят, она разговаривает со мной очень любезно, но я вижу, что она гадает: можно ли мне доверять, или я шпионка Дхиана.

Однако, когда входит беременная Биби, вся суровость Чанд исчезает. Регент улыбается и обнимает молодую женщину, спрашивает, ела ли та что-нибудь с утра, усаживает Биби рядом с собой.

– Как мой внук? Сильно пинается? – спрашивает она. Биби безо всякого смущения прислоняется к Чанд, будто дочь, а та потирает ей спину. От этого зрелища мне становится грустно: Гуддан так делала, когда я была беременна. Ах, все это было так давно…

Я понимаю, что после смерти Наунихала Биби стала для вдовы Кхарака смыслом жизни. Ради Биби, нежной и послушной, как стебель лотоса, Чанд и стала сильной.

Я приношу соболезнования, Биби плачет, Чанд ее успокаивает. Потом правительница приглашает меня остаться пообедать. Возможно, она считает, что мы можем стать друзьями, раз я больше не замешана в придворных играх. Я с радостью соглашаюсь.

Чанд извиняется за безвкусную еду: у Биби теперь часто изжога.

– А мне все равно, что я ем. Мне теперь вообще почти все безразлично. – Она обводит размашистым жестом крепость, город, а то и весь Пенджаб. – Вся эта роскошь. Титул, который мне дали, – Малика Мукаддас. Императрица. – Она небрежно пожимает плечами. – В крепость я переехала только потому, что для Биби здесь безопаснее. Ради нее и ребенка я пригласила в Лахор членов своего клана Сандхавалия и попросила у них защиты. Поначалу сомневалась: с ними трудно ужиться, и они ненавидят Дхиана. Для равновесия я сделала своим главным советником Гулаба, старшего брата Дхиана и единственного человека в Индостане, который не уступает ему в хитрости.

У меня идет кругом голова при одной мысли обо всех этих сложных маневрах.

– Знаешь, – продолжает Чанд, – Шер Сингх хотел на мне жениться. Многие при дворе настоятельно советовали мне согласиться: говорили, что для сикхской вдовы вполне прилично выйти за сводного брата мужа. Так мое положение стало бы намного надежнее. Но я отказалась. Догадаешься почему?

Я задумываюсь. Вряд ли из верности Кхараку, опиумному наркоману с любовниками-мужчинами. Наконец я спрашиваю:

– А нет ли у Шера сына от предыдущего брака?

– Умница! Есть. И после Шера правителем станет он. Ребенка Наунихала лишат наследства. Я не могу так поступить с Биби.

Я смотрю на Чанд, не скрывая восхищения.

– Ты столько разных вещей учла. Я бы так не смогла.

– Смогла бы, – твердо говорит Чанд. – Потому что ты мать.

Когда я ухожу, она сжимает мою руку.

– Могу я попросить тебя об одной любезности? Если со мной что-то случится, поможешь Биби? Она такая невинная. Я о ней беспокоюсь. Поклянись мне на «Гуру Грантх»…

Вряд ли я, практически пленница Дхиана, смогу кому-то помочь, но я обещаю.

* * *

Я целыми днями играю с трехлетним Далипом, читаю ему, учу молитвам и песням, но чувствую, что надвигается шторм. Газета «Пенджаб акбар», тщательно подбирая формулировки, чтобы не злить Чанд, пишет: «Шер Сингх удалился в свои поместья в Батала. Малика Мукаддас платит ему лакх рупий в год за то, чтобы он отказался от претензий на трон. Она также щедро предложила усыновить Хиру, сына Дхиана Сингха».

У Манглы до сих пор есть друзья в крепости, и она рассказывает мне, что напряжение между Дхианом и кланом Сандхавалия растет. На прошлой неделе они не пустили его в Шиш-Махал на встречу с Чанд. Визирь в гневе грозится вернуться в Джамму.

– Надеюсь, он не потащит и нас опять в эту глушь, – говорит Мангла. – Может, вам удастся убедить рани Патхани остаться в Лахоре, а мы тогда тоже останемся с ней.

За последние несколько месяцев мы с Патхани подружились – в основном из-за ее настойчивости. Она регулярно приходит ко мне в гости. Сначала я думала, что Дхиан велел ей за нами шпионить, но жена визиря не способна на такие хитрости. Она обожает играть с Далипом – подтыкает свои великолепные шелковые курты и гоняется за ним, а он убегает и визжит от восторга. Если она и задает вопросы, то в основном про мои приключения в зенане – они ее завораживают. Она обожает наряжаться, радуется красивым вещам как ребенок и часто зовет меня приехать, когда к ней в дом заходят торговцы с последними новинками.

Наконец я не выдерживаю:

– Даже если бы у меня были деньги, что вдове делать с такими нарядами?

Патхани в ужасе прикрывает рот ладонью.

– Прости! Я не подумала. Визирь-джи говорит, что я болтаю быстрее, чем думаю.

Бесхитростная Патхани рассказывает, в чем секрет успеха ее брака.

– Я знаю, когда визирю-джи хочется поговорить, а когда ему нужна тишина. Я массирую ему лоб миндальным маслом, когда он возвращается домой с головной болью. Я знаю, какая еда ему подходит. Никто не догадывается, но у визиря-джи слабый желудок…

Я слушаю ее и прячу улыбку. Дхиану, значит, нравится, когда молодая жена о нем заботится. А почему бы и нет? Он проводит весь день с хитрецами и льстецами, после этого простая забота должна казаться особенно драгоценной.

* * *

Патхани приглашает меня на семейный ужин в свой особняк, больше похожий на дворец. Вдоль стен выстроились вооруженные стражники. Фонтаны поблескивают в свете множества факелов. Сады утопают в розах. Я с удивлением вижу на деревьях белых павлинов. Дхиан наполнил свой дом тем, что любил Саркар. Неужели он считает, что тоже все это заслужил?

Обеденный стол тут мраморный, ковры персидские, блюда выложены рубиновыми цветами, а кубки из чистого золота. Но еда простая: рис, чечевица, слегка отваренные овощи. Патхани наливает Дхиану стакан пахты, и он улыбается. Нежность преображает его обычно бесстрастное лицо. Патхани с любовью относится и к сыну визиря Хире, кладет ему еще лепешек чапати на тарелку, ругает за то, что вчера поздно вернулся.

– У меня никогда не будет своего ребенка, потому что визирь-джи… ну, ты наверняка понимаешь, – призналась она. – Так что я считаю Хиру своим сыном.

Патхани дразнит пасынка насчет женитьбы.

– Друзья плохо на тебя влияют. Красивая жена поможет остепениться. Подыскать подходящую девушку?

Хира дразнит ее в ответ:

– А вдруг у нее драгоценности будут лучше, чем у тебя?

– Невозможно, – откликается Патхани. – Твой отец ни за что такого не допустит.

Хира и Дхиан погружаются в теплые воспоминания о Саркаре, каким щедрым он был и относился к Хире точно так же, как к Наунихалу. Махараджа разрешил мальчику называть его Бапуджи[68], позволил ночевать в Шиш-Махале и кататься на своей любимой лошади. На день рождения Хиры Саркар присылал столько же золотых мохуров, сколько дарил Наунихалу на его день рождения. Но при этом был строг и следил, чтобы мальчиков тренировали самые суровые мастера-мечники. После тренировки правитель с удовлетворением осматривал синяки у Хиры и Наунихала. «Вы оба должны стать великими воинами», – настаивал он.

– Никому не сравниться с этим львом, – заканчивает Дхиан срывающимся голосом.

Я рада, что мои полные слез глаза скрывает покрывало. Как бы мне хотелось, чтобы у Далипа остались воспоминания вроде тех, что с трепетом перебирает Хира. Ладно, я сама расскажу ему все, что нужно знать.

– Я всегда буду верен крови Саркара, – заявляет Дхиан. Но когда в конце вечера я снова спрашиваю, нельзя ли мне навестить Факира Азизуддина, визирь отвечает отказом.

* * *

Я еду в паланкине в гурдвару Дера-Сахиб. Сопровождают меня, как обычно, шесть солдат Дхиана. Святилище – единственное место, куда визирь не может запретить мне ездить, тем более сегодня годовщина смерти Саркара. Я сказала, что буду раздавать подарки бедным в память о Саркаре и на это понадобится время.

У меня есть и еще одна причина посетить гурдвару, но об этом знает только Мангла, которая все устроила.

Я проезжаю мимо хавели Наунихала, который теперь заперт. С закрытыми окнами и огромным железным замком на передней двери он выглядит куда меньше, чем раньше. Мне сразу становится грустно. Я в очередной раз задумываюсь о том, замешан ли Дхиан в странной смерти внука Саркара. Мы с Манглой иногда это обсуждаем поздно ночью, после того как уходят спать слуги, любезно предоставленные мне Дхианом.

В гурдваре я приказываю стражникам ждать снаружи, быстро молюсь и оставляю милостыню для бедных, потом спешу на террасу. У меня всего час. Я бегу наверх, и меня переполняют горько-сладкие воспоминания. Здесь Саркар обещал на мне жениться. Здесь я с юной гордыней заявила, что мои молитвы уберегут его от бед.

На скамейке я вижу сгорбленного человека в сером и бросаюсь к нему.

– Дитя мое, – говорит Факир и неуверенно тянет ко мне руку. Глаза у него мутные и несфокусированные. Наставник ослеп! Рядом ждет мальчик, который помогает ему ходить. Факир дает ему денег и отсылает: – Иди поешь. Вернешься через час.

Я хочу сказать, как рада его видеть, как скучаю по Саркару, как боюсь за будущее Далипа, но времени совсем мало. А когда Азизуддин сжимает мои руки в своих, я чувствую, что он меня понимает.

– Вы так похудели, – говорю я.

– Такова жизнь, моя дорогая. И люди лучше меня умирали, скоро настанет мой черед. – Я пытаюсь возразить, но он меня останавливает: – Нам надо использовать время с толком. Не знаю, увидимся ли мы снова. Дхиан вынуждает меня уйти в отставку. Скоро мне придется подчиниться. Чанд от меня все равно толку мало: она слушает только сородичей из своего клана. А слепым я не смогу тебе писать.

Я слушаю его каждой клеточкой своего тела.

– Союз между Чанд и Дхианом распадается. Дхиан тайно связался с Шером Сингхом, пригласил его захватить Лахор.

Я потрясена.

– Но ведь Гулаб на стороне Чанд! Неужели Дхиан выступит против брата?

– Братья Догра всегда на своей стороне. У Саркара хватало силы и харизмы, чтобы привязать их к себе, но больше никто так не может. Возможно, Дхиан и Гулаб специально запланировали, чтобы визирем Пенджаба всегда был один из Догра, и неважно, кто при этом на троне.

Я помню Шера. Он любитель дорогих лошадей, экзотических духов, иностранного алкоголя и хорошеньких женщин. Храбрый воин, красивый и обаятельный. Но выйдет ли из него достойный правитель?

– Разве у Чанд нет сильных союзников?

– Ее поддерживает клан, но не армия хальсы. Армия хочет правителя, который сможет вести их в бой, а не женщину за занавеской. Она посылает им приказы через Аджита Сандхавалию, что не нравится военным. Шер старается с ними договориться, обещает повысить жалованье.

– А что делать мне?

– Пока ничего. Наблюдай за тем, что происходит. Не привлекай к себе внимания. Не заводи особой дружбы ни с кем, даже с семьей Дхиана.

– Почему вы так говорите?

Факир пожимает плечами.

– Такое у меня ощущение.

Я задаю вопрос, который давил на меня все это время:

– Замешан ли Дхиан в смерти Наунихала?

Советник смотрит вдаль невидящими глазами.

– Обрушение ворот могло быть несчастным случаем. В конце концов, тогда погиб Удхам, племянник самого Дхиана. Но что случилось после того, как Наунихала унесли внутрь, не знает никто. Жаль, что ты не осталась в Джамму.

– У меня не было выбора.

Я описываю убийцу и безмолвную черную дыру у него во рту. Вместо того чтобы изумиться, Азизуддин спрашивает:

– Как ты думаешь, кто его послал? Кто знал, что ты там?

– Вы. Дхиан. Сухет.

Факир склоняет голову набок и к чему-то прислушивается острым слухом слепца.

– Мальчик возвращается. Думай быстрее. Кому выгоднее всего твое возвращение в Лахор?

– Дхиану, – отвечаю я без колебаний. – Тут я все время у него на глазах. – Внезапно я всё понимаю и охаю от ужаса. – Это он послал убийцу. Чтобы я испугалась и вернулась.

– А зачем ему это?

– Чтобы лучше нас защитить? – По слабой улыбке наставника я вижу, что ответ неправильный. – Чтобы нас использовать?

Он кивает.

– Я ему не позволю!

– Умный человек позволяет себя использовать, когда это отвечает его целям, – замечает Азизуддин. – Он изображает слабость, а потом ждет нужного момента, чтобы захватить контроль.

Пора уходить. Я останавливаюсь перед лестницей и оглядываюсь на то, как Факир неуверенно постукивает тростью по полу, как его губы движутся в безмолвной молитве. Он был таким суровым и величественным, когда я впервые его увидела возле хижины Манны. Взял меня под свое крыло и научил меня быть рани.

Отец, увижу ли я тебя еще хоть раз?