Год начинается благоприятно. На праздник Байсахи Саркар ведет церемониальную процессию в гурдвару. Ехать верхом он не может, но царственно сидит на любимом слоне и бросает в огромные радостные толпы горсти конфет и монет. Только его ближайшие прислужники и я знаем, что потом махараджа падает в постель, не держась на ногах от усталости. Но воля у него железная: на следующее утро он, как обычно, является в дурбар.

После болезни мужу все время нужно мое общество. Я каждую ночь провожу в Шиш-Махале, хотя секс теперь невозможен. Гуляя в розарии, махараджа опирается на меня, а когда едет в конюшни повидать Лайлу, я сопровождаю его в паланкине. Муж выполняет все мои указания: никакого алкоголя, никаких поздних встреч, легкая вегетарианская диета. С каждым днем Саркар выглядит все крепче.

Потом генерал-губернатор Окленд – уверена, не без тайного умысла – посылает в Пенджаб еще одну делегацию. Гости хотят увидеть Золотой храм.

Золотой храм – слабость Саркара. Муж любит эту святыню больше любой другой. Девять лет назад он приказал выложить святилище золотом и с тех пор обожает показывать свое творение гостям. Саркар не слушает моих уговоров и лично везет делегацию в Амритсар. И там у него случается очередной удар.

На этот раз, когда правителя привозят, ему хуже. Я прячу страх и ухаживаю за ним днем и ночью, измотавшись настолько, что Мангла начинает беспокоиться о моем здоровье. Лучше Саркару не становится. Он лежит неподвижно, то и дело теряя сознание. Бо́льшую часть времени муж меня не узнает. Дхиан шлет гонцов главам кланов и просит их приехать в Лахор. Потом сообщает мне, что махараджу надо перевезти в Мусамман-Бурдж, ближе к стенам крепости:

– Правитель должен находиться в более доступном и просторном здании. Многие люди придут оказать ему почести.

У меня ноет сердце: визирь имеет в виду последние почести.

– Я его не оставлю. – Я отбрасываю вуаль, приводя Дхиана в шок. – Визирь-джи, вы же знаете, что я нужна Саркару. Неужели это менее важно, чем устаревшие обычаи? – Я гневно смотрю на него в упор, и визирь наконец соглашается.

Возможно, Саркар чувствует, что конец близок: в Мусамман-Бурдже он из последних сил шепчет Дхиану срочные инструкции. Периодически муж ищет меня взглядом, и я всегда знаю, хочет он пить, или одеяло слишком тяжелое, или ему просто нужно, чтобы я подержала его за руку. Иногда Саркар выговаривает имя сына. Тогда я выбегаю наружу, где ждет Мангла, и приношу Далипа. Ему уже десять месяцев, и он может пройти несколько шагов, прежде чем теряет равновесие и плюхается на пол. Саркар слабо улыбается краешком губ. Пару раз глаза его наполняются слезами. Наверняка он не хочет, чтобы придворные увидели, как Лев Пенджаба плачет, словно обычный отец.

Несмотря на всю мою заботу, Саркару становится хуже. Теперь он дышит судорожно и неглубоко. В очередной раз придя в сознание, правитель велит казначею пожертвовать огромные богатства, включая Кохинур, храму Джаганнат в Пури, который известен своими чудесами. Возможно, он верит, что это спасет ему жизнь. Дхиан и казначей кивают и соглашаются, но ничего не делают.

Только теперь я понимаю: они не надеются, что Саркар выживет.

* * *

Сегодня супругам Саркара разрешили прийти в Мусамман-Бурдж помолиться за него. Дурной знак. Потом Дхиан нас отсылает, чтобы махараджа собрал последние силы и в присутствии придворных нанес на лоб своего сына Кхарака тику правителя. Все приняли, что смерть Саркара неизбежна, но я отказываюсь присоединяться к этому предательству. Я всю ночь стою у окна и молюсь святому Джингару Шаху, защитнику крепости, чтобы он спас моего любимого. Но я забываю знакомые строки, снова и снова повторяю одни и те же слова. Так я понимаю, что потерпела поражение.

Утром, когда я слышу, как стоны из женских помещений растекаются по крепости, словно чернила по белому шелку, меня наполняет отчаяние, но я не удивлена. В соседней комнате начинает плакать Далип. По его непривычно горестным крикам мне кажется, что он почувствовал окружающий нас страх. Пытаюсь покормить малыша, но я слишком напряжена, и молоко не приходит. Далип плачет еще громче.

Что теперь с нами будет, сынок?

* * *

Я иду в хавели Гуддан. Мне нужно поговорить с моей лучшей подругой, моей сестрой. Она скажет мне, что делать. Она защитит нас с Далипом. Но ее нет. Служанки говорят мне, что госпожа в зенане.

Я спешу туда и вижу, что рани, молодые и старые, бродят вокруг вместе с наложницами и рабынями. Смерть уравняла нас всех. Кто-то из женщин рыдает и рвет на себе волосы и одежду. Другие перешептываются, склонившись друг к другу, уже пытаясь заключать союзы, которые помогут им выжить.

Гуддан сидит в стороне. На ее прекрасном лице до странности умиротворенная улыбка. Это меня пугает.

– Сестра, – спрашиваю я, – почему ты улыбаешься?

Она не отвечает, словно не слышит меня.

Время течет медленно, как смола. Наконец Дхиан присылает нам весточку: можно прийти отдать последние почести Саркару. Приходит из своего хавели Май Наккайн и занимает место во главе колонны. Я беру Гуддан за руку, и мы босиком идем по двору. Солнце высоко поднялось над изогнутой крышей павильона Наулакха. После шторма прошлой ночью небо лазурно-голубое. День будет чудесный.

Тело Саркара лежит на полу Бурджа, и в смерти оно будто стало меньше. Его вымыли и одели в белое. Вокруг суматоха. Поскольку махараджа уважал все религии, брамины читают нараспев отрывки из «Бхагавад-Гиты», мусульмане возносят погребальные молитвы, а старый раги поет дрожащим голосом: «Смерть их уже предрешена, когда смертные приходят в мир». Я потрясенно узнаю человека, певшего на моей свадьбе. Он велит нам побрызгать на ноги Саркара водой из Ганга. Некоторые женщины с воем валятся на пол, но не я. Саркару это показалось бы безвкусным.

Я знаю, что надо внимательно посмотреть на махараджу, запечатлеть в памяти его черты, но разум сопротивляется. Это усохшее тело – не мой любимый муж. Тогда я закрываю глаза и вижу человека в сияющих белых одеждах, который поднял меня в седло Лайлы и унес в волшебный мир.

Проходит совсем чуть-чуть времени, и Дхиан просит нас удалиться. Многие придворные, вожди и министры соседних царств ждут своей очереди отдать последние почести. Даже некоторые губернаторы из княжеств под британским протекторатом приехали с дарами для погребального костра.

– А можно нам на похороны? – шепчет одна из рани, обращаясь к Май Наккайн.

Та печально качает головой, потом отвечает надтреснутым голосом, полным боли:

– Рани могут только наблюдать за процессией с балконов зенаны.

Среди нас бояться нечего только Май. Как мать нового правителя, она станет еще более могущественной. Но она плачет, и даже куда больше, чем требует обычай. Глядя на ее опухшие глаза, я понимаю, что она по-настоящему любила Саркара.

Рани, приученные следовать обычаю, движутся за Май к выходу. Внезапно Гуддан выходит из ряда, поднимает покрывало и поворачивается к Дхиану. Я поражена, но Дхиан отвечает ей печальным и понимающим взглядом.

Она звонко говорит:

– Визирь-джи, я хочу использовать свое богами данное право стать сати, сгореть с Саркаром на погребальном костре. – Ее лицо сияет неотмирным светом. Она берет Дхиана за руку, хотя замужней женщине строго запрещается касаться других мужчин, и просит его сохранять верность новому правителю и Пенджабу.

– Я обещаю, дэви, – говорит Дхиан.

Он назвал ее богиней – мне удивительно это слышать. Визирь смотрит на лицо Гуддан, на ее пугающую красоту, словно завороженный. Еще три рани и семь наложниц выходят вперед и встают рядом с Гуддан. Вдохновленные или зачарованные ею, они тоже хотят стать сати.

Неужели только я считаю, что это ужасно?

Дхиан шепотом дает прислужницам указания, как именно устроить церемонию. Брамины громкими молитвами восхваляют женщин, а когда те отдают им свои украшения, молитвы становятся еще громче. У меня такое ощущение, что все выжидающе смотрят в мою сторону.

Меня передергивает. Надо остановить Гуддан, не дать ей пойти на этот ужасный шаг. Я не могу в один день потерять мужа и ближайшую подругу.

* * *

Я уже час умоляю Гуддан:

– Пожалуйста, сестра, не надо этого делать. Лучше раздай милостыню нищим за душу Саркара.

Она спокойно улыбается.

– Деньги мертвы. Я предлагаю богам свое живое тело. За это они благословят нас с Саркаром, и наши души больше не разлучатся. Не пытайся меня остановить. Я давно приняла решение. Таков обычай в доме моего отца, и не так уж это страшно.

На все мои возражения она терпеливо дает ответ:

– Я вовсе не храбрая, скорее наоборот. Знаешь, как тяжело жить вдове? Даже – или особенно – бывшей рани. Мы будем безвластны, нас отовсюду будут гнать, а то и убьют, чтобы казначейство могло забрать себе наши ценности. Но как сати я последую за мужем на небеса, а на земле в память обо мне построят храм.

Служанки одевают Гуддан в свадебную гагру цвета пламени, закрывают грудь дупаттой, проверяют, все ли в порядке. От покрывала она отмахивается. Сати – богини, их больше не надо защищать от взглядов смертных мужчин.

– А как же боль? – восклицаю я.

– У меня есть опиум. Я почти ничего не почувствую.

Голова у меня кружится от усталости. А вдруг подруга права?

Гуддан целует меня на прощание, и я вижу, как светятся ее чудесные глаза, чувствую ее призыв: «Идем со мной, милая сестра. Мы будем вместе с нашим супругом и правителем, защищенные, в покое и радости».

Меня саму удивляет, насколько эта мысль кажется мне соблазнительной.

Внутри шепчет голос, похожий на голоса джиннов в сказках: «Гуддан права. Будущее окажется бурным. Кхарак недостаточно силен, чтобы удержать империю отца. Он сочтет других сыновей Саркара угрозой, от которой надо избавиться, – даже Далипа. Но если ты станешь сати, если отдашь все деньги и украшения Мангле, она сможет увезти Далипа далеко-далеко. Служанка будет ему матерью не хуже тебя, и она гораздо смекалистее. О мальчике забудут, и он будет в безопасности. – Голос продолжает, и звучит все соблазнительнее: – И тебя будут вспоминать. Не как дочь псаря, а как героиню, достойную и любящую супругу Саркара. Единственную сикхскую рани, которая достаточно любила мужа, чтобы взойти с ним костер. Ты станешь богиней».

Слава – это наркотик посильнее опиума.

* * *

Возвращаясь в хавели, я чувствую себя так, будто плыву внутри тихой и глубокой подводной пещеры.

– Почему вас так долго не было? – испуганно спрашивает Мангла. – Другие рани вернулись к себе много часов назад. – Она кладет Далипа на пол, чтобы он подполз ко мне. Я машинально беру сына на руки. Он радостно дрыгает ножками и смеется. Он не знает, что его жизнь изменилась.

Я закрываю глаза.

– Я собираюсь стать сати вместе с Гуддан. Ты должна мне помочь.

– Нет! – кричит Мангла. – Вы же сикх, а не хинду, как Гуддан! Зачем вам делать такую ужасную вещь! Вон Май Наккайн не собирается убить себя. Подумайте, что будет с Далипом, если вы умрете.

– Ты за ним присмотришь.

– Как? Даже если я попытаюсь его спрятать, без покровителя нас точно найдут. Ребенка убьют еще до конца года. Разве такой судьбы вы хотите для сына?

В пещере тихо и спокойно, никаких проблем. Никаких обязанностей, забот, мучительного горя. Я хочу остаться тут. Но кто-то шлепает меня по лицу, и в мое убежище прорывается детский лепет.

И я слышу еще один голос, хрипловатый и раздраженный: «Я тебя не учил бегать от проблем! Если тебе хочется славы, лучше живи так, чтобы люди тебя запомнили!»

Это голос Саркара.

Когда ты глубоко в пещере, выбраться сложно, но голос любимого тянет меня наружу: «Ты должна стать нашему сыну и матерью, и отцом. Ты ведь мне обещала!» Он не успокаивается, пока я не делаю судорожный вдох и не открываю глаза. Я вижу, что Далип жует мне волосы. У него покатый лоб, как у отца, а кончик вздернутого носа – мой. Ребенок смотрит на меня так, будто других лиц в мире нет.

Что за чары подвели меня настолько близко к тому, чтобы бросить моего малыша, забыть свой обет Саркару, отказаться от доктрин моей веры? «О Нанак[65], некоторые сжигают себя вместе с мертвыми мужьями. Но если бы они их действительно любили, то жили бы и терпели боль».

Я жадно прижимаю к себе Далипа, уткнувшись лицом ему в шею, и мысленно клянусь: «Я буду жить для тебя, сердце мое. Буду защищать тебя до последней капли крови. Если надо, я убью за тебя». Он пищит от восторга – эта игра ему нравится.

Но я открыла для себя не только эту правду – есть и еще одна, которая прячется в тени первой. Я не могу произнести вслух эти слова, потому что они кажутся предательством по отношению к Саркару: «Я и ради себя хочу жить. Я едва повидала мир, столько всего еще не узнала, не ощутила, не попробовала. Мне хочется испытать всё, я готова и к горечи, и к сладости. Я вытерплю боль».