Саркар все не возвращается. Никто не знает причину задержки, но сегодня он должен наконец прибыть. Я встревоженно шагаю по спальне в Шиш-Махале. Я дала прислужникам много денег, чтобы они меня впустили: рани не положено приходить к махарадже, пока он за ними не пошлет. Мангла спряталась снаружи на случай, если муж меня выгонит.

Я подготовилась очень тщательно, надела новый розовый шальвар-камиз – этот оттенок мне идет – и как следует намазалась самым дорогим своим розовым аттаром[64]. А еще собрала блюдо любимых угощений Саркара и добыла бутылку кашмирского вина, которое он предпочитает. И манго, его любимый фрукт. Достать манго было сложнее всего – сейчас для них не сезон. Надеюсь, Саркара тронут мои старания. Но сердце у меня отчаянно колотится. Мой муж – проницательный человек, одурачить его нелегко.

План у меня такой: встретить махараджу страстным поцелуем и сказать, что я не в силах ждать еще одну ночь. Это не совсем ложь, я и правда по нему скучала, особенно в последние дни, когда в одиночестве бродила взад-вперед по хавели, терзаясь сожалениями. Но сейчас мне очень страшно. А вдруг он не захочет меня видеть? Вдруг Май Наккайн уже сообщила ему о моем проступке? Я видела, как Саркар умеет гневаться, хотя этот гнев был направлен не на меня. Пока что.

Если все получится, мы поедим вместе и займемся любовью – успешно, как я надеюсь. Потом, когда повелитель будет в хорошем настроении, я признаюсь в том, что случилось у Наунихала, и попрошу прощения.

Если мой план не сработает… не знаю, что я тогда сделаю.

* * *

На лестнице слышен грохот, и я забиваюсь в угол. По коридору с криками и шумом несут что-то тяжелое. Я различаю иностранный голос – это доктор Хонигбергер! Он велит, чтобы все действовали осторожнее. Дверь распахивается, и прислужники вносят носилки с Саркаром. Глаза у него закрыты, а лицо такое бледное, что на мгновение мне кажется, будто он мертв. За ним входят, заполняя комнату, мужчины с мрачным видом – придворные, воины, ваид с помощниками и Дхиан Сингх.

Не обращая внимания на правила приличия и изумленные взгляды мужчин, я бросаюсь к Саркару и со страхом смотрю, как его переносят в кровать, как прислужники массируют ему руки и ноги. Хонигбергер на ломаном пенджаби отвечает на мои вопросы: у махараджи был еще один удар, вызванный перенапряжением от чрезмерного количества совещаний днем и пиров по вечерам.

– Мы с доктором Макгрегором умоляли его отдохнуть, но вы же знаете, как упрям его величество.

Я опускаюсь у кровати Саркара и беру его за руку. Когда муж уезжал, мне хотелось, чтобы он отсутствовал подольше, и вот теперь, когда я это вспоминаю, меня охватывает чувство вины. Мое дурное желание сбылось.

Дхиан смотрит на неподвижного Саркара и вздыхает.

– Лучше послать за Май Наккайн, пусть придет ухаживать…

– Нет, – перебиваю я. Если Май придет, она уж позаботится о том, чтобы не допускать меня до Саркара, пока полностью не отравит его разум. Я в отчаянии откидываю покрывало и смотрю на Дхиана в упор, улыбаюсь ему, призываю на помощь все свои чары: – Визирь-джи, пожалуйста, позвольте мне поухаживать за повелителем. Я прослежу, чтобы он отдыхал и ел как должно. А когда ему станет лучше, принесу Далипа. Вы же знаете, как Саркар любит проводить время с сыном. Я уверена, это поможет ему выздороветь.

Дхиан колеблется.

– Попробуем день, может два. Если к тому времени улучшение не наступит, лучше позвать Май. У нее большой опыт в уходе за махараджей.

Я с облегчением благодарю Дхиана, потом спрашиваю у врачей, что надо будет делать, и старательно повторяю все их указания.

– Капсулы нужно класть Саркару под язык каждые четыре часа. Правую сторону тела массировать каждый час лечебным миндальным маслом, особенно руку, которой он не может пошевелить. Вот этот флакон держать у него под носом, чтобы он вдыхал целебные пары. Если проснется, поить его с ложечки ячменным отваром.

Дхиан внимательно смотрит на меня.

– И не говорите с махараджей ни о чем, что может его расстроить.

Я бросаю на него невинный взгляд.

– Само собой.

Я посылаю Манглу – она прорвалась сюда через солдат – разбудить придворного повара, чтобы он приготовил ячменный отвар, и королевского дегустатора, потому что нельзя забывать о возможности заговоров, особенно в таких ситуациях. Измученных врачей я отправляю вниз поспать, помощникам велю ждать в алькове, пока они не понадобятся, а Дхиану советую идти домой. Я обещаю всех их вызвать, если что-то изменится. Сначала визирь отказывается, но потом с усталым вздохом соглашается.

– Как думаете, завтра нашему Саркару станет лучше? – спрашиваю я врачей.

Ваид говорит, что это возможно, но длинное немецкое лицо Хонигбергера полно пессимизма.

– Чтобы быстро восстановиться после такого удара, понадобится чудо.

Когда все уходят, в покоях воцаряется тишина. Мангла устраивается у двери. Я держу Саркара за руку; она холодная и вялая, как у мертвеца. Я бросаю взгляд на накрытое салфеткой блюдо-тхали, которое приготовила для вечера любви. А я еще беспокоилась, что Саркар разозлится и накажет меня! Все оказалось куда хуже. Мне приходится прикусить губу, чтобы не заплакать.

Так, надо взять себя в руки, думать о муже, а не о себе. Я негромко зову его, но он не отвечает. Когда я целую его в щеку, меня и саму пробирает холод. Луна опускается все ниже. Мангла заново наполняет лампы маслом. Прислужники делают Саркару массаж и уходят. Я засовываю ему под язык лекарственные капсулы. Он не издает ни звука. Молитвы у меня закончились. Поднеся палец к его ноздрям, я едва чувствую дуновение.

Повинуясь импульсу, я залезаю в постель к Саркару и притягиваю его к себе.

– Возвращайся. Ты нужен мне. Ты нужен Далипу. Ты нужен Пенджабу. Ты не можешь умереть. Пока не можешь. – Я шепотом повторяю это снова и снова, пока не засыпаю от усталости.

Потом я резко просыпаюсь, чувствуя себя виноватой, и вижу, что в окно льется солнечный свет. Наверное, ночью я повернулась: я лежу спиной к Саркару и лицом к Мангле, которая устроилась возле кровати, скрестив ноги. Служанка улыбается и показывает на что-то. Повернув голову, я вижу, что Саркар ночью тоже шевелился: он повернулся ко мне и приобнял меня здоровой рукой. И дышит он нормально, даже чуть-чуть похрапывает.

Надо бы встать и привести в порядок одежду. Нельзя, чтобы врачи застали меня в таком виде. Но я не хочу беспокоить Саркара, поэтому продолжаю лежать, чувствуя, как теплое тело мужа прильнуло к моему. Когда врачи приходят и изумляются тому, как полегчало правителю, я без смущения улыбаюсь им. У меня улыбка настоящей рани, и больше того: улыбка влюбленной женщины, которая знает, что ее тоже любят.

* * *

Новости дошли до Май Наккайн – у нее везде соглядатаи. Она врывается в Шиш-Махал со своими прислужницами и свитой ваидов как раз в ту минуту, когда я пою больного ячменным отваром. Старшая жена требует, чтобы Хонигбергер и врач Саркара немедленно передали его заботам ее ваидов, и не обращает внимания на их мольбы о том, что Саркара нельзя беспокоить, что в таком уязвимом состоянии менять метод лечения опасно.

– Разве я и мои ваиды не выхаживали его после каждой болезни? – вопрошает она. – Я лучше всех вас знаю, что ему на самом деле надо.

Я чувствую, что Саркар начинает нервничать, и пытаюсь успокоить старуху:

– Пожалуйста, Май, давайте поговорим снаружи. Суматоха ему не на пользу.

Она разворачивается ко мне:

– Ах ты, выскочка, притворяющаяся верной женой. Я знаю все твои штучки! Ты примчалась сюда прошлой ночью, надеясь соблазнить Саркара прежде, чем он тебя накажет. Жаль, что он плохо себя чувствовал и не смог тебя вышвырнуть. Но я сделаю это за него. – Она зовет стражниц.

Во рту у меня пересыхает от ужаса. Я заставляю себя говорить с уверенностью, которой не ощущаю.

– Достопочтеннейшая рани, вы беспокоите Саркара. Мое присутствие ему на пользу, спросите врачей. Визирь поручил мне заботиться о повелителе, а если вы не согласны – обратитесь к Дхиану.

Я готовлюсь к бою: просто так Май не сдастся. Что мне делать, если она прикажет стражницам уволочь меня, как на том давешнем мехфиле?

А потом Саркар медленно берет меня за руку, смотрит на Май Наккайн и качает головой. Вот и всё. Моя противница потерпела поражение.

* * *

Становится холоднее. С деревьев шалмали осыпаются алые цветы. Я сама массирую Саркару руки и ноги, кормлю его с ложечки. Если ему не спится, то и я бодрствую, составляю ему компанию. У меня нет музыкальных способностей, но иногда я пою, чтобы муж успокоился и заснул наконец. Утром он шутит, что я ужасно фальшивила и ему пришлось сбежать в страну снов.

И Далип тоже помогает. О нем, слава Вахе Гуру, заботится Гуддан, но Мангла все равно приносит мне малыша несколько раз в день, чтобы я его покормила. Потом я кладу сына рядом с отцом. Саркар смотрит, как мальчик дрыгает ножками и что-то лопочет. Когда Далип хватает отца за палец, у того на лице медленно расплывается улыбка.

Наконец приходит день, когда Саркар самостоятельно садится и ест. Он выходит на балкон, укутавшись в шаль. Весь дурбар, собравшись внизу во дворе, испускает приветственный крик. Дхиан приходит поговорить с Саркаром регулярно, но, когда я спрашиваю, нельзя ли пригласить Факира, визирь не разрешает.

– Не хочу, чтобы к Саркару ходило слишком много людей, вдруг он от них заразится, – заявляет он.

Я понимаю, что визирь хочет снизить влияние Азизуддина на Саркара, но, когда я пишу об этом своему наставнику, тот предупреждает меня в ответ: «Больше обо мне не упоминай. Звезда Дхиана восходит. Не делай из него врага. Вместо этого сосредоточься на своей проблеме».

В тот день, когда Саркар начинает планировать возвращение ко двору, я рассказываю ему о том, что случилось на мехфиле у Наунихала.

– Прости, что не послушалась. Я приму любое твое наказание, только не отсылай меня, пока не станешь сильнее. Позволь позаботиться о тебе.

Я ожидаю ярости, но после невыносимой безмолвной паузы муж говорит:

– Я все это уже знаю. Май мне сообщила в тот же вечер.

Хитрая старая ведьма опять меня обыграла.

Саркар продолжает медленно и невнятно – так он теперь разговаривает:

– Я ожидал, что ты будешь умнее. Не будешь попадаться в ловушки.

Я опускаю голову. Если бы он на меня накричал, было бы не так стыдно.

– Перед тобой многие будут вывешивать блестящую приманку, – продолжает он. – Ради Далипа тебе нужно научиться замечать подвох, думать о последствиях. Ты должна защитить сына, потому что…

Я его перебиваю:

– Благослови тебя Вахе Гуру! Не тревожься, ты еще долго будешь рядом и сможешь о нас позаботиться.

Но взгляд правителя, печальный, как утренний туман, недвусмысленно показывает: «Давай не будем притворяться».

И тогда я говорю:

– Обещаю тебе, что позабочусь о нашем сыне.