Установлено, что дьяволу присущи серные запахи, а тут всего лишь чуточку сулемы…
Отец Харитон положил книжку на тумбочку, снял очки и провел ладонью по глазам. Книга не читалась, в голову лезли мысли, никакого отношения к литературе не имеющие. Это не были даже мысли о Боге, о котором отец Харитон думал не переставая. Это были суетные мысли, их нашептывал не светлый образ, а темный инстинкт животного, загнанного в кусты.
Отец Харитон тяжело вздохнул. Он думал, что подобные мысли давно уже изжил, живет всецело мыслями о Боге и, что бы с ним ни приключилось, никогда не изменит им, потому что Бог – это компас и, когда твой взор обращен к Богу, ты всегда видишь направление, которому надо следовать. А если ты, не обращая глаза к Небу, ищешь направление сам, бесы овладевают твоей навигацией и путь твой мрачен и ведет в дремучий лес. Отец Харитон считал: ничто не в силах повернуть его мысли в другую сторону. А вот нате! Оказывается, не так он был крепок верой, как рассчитывал! Оказывается, крепость его была крепка, пока ее ничто не беспокоило. А стоило случиться небольшому катаклизму – и вера его, как башня Вавилонская, дрогнула, зашаталась, и сверху посыпались первые кирпичики, будто кто под компас указующий подложил железный топор, как у Жюля Верна, и стрелка, как вкопанная, стоит на месте. Понимание того, какой он некрепкий в вере, подкосило батюшку.
– Эх! – Отец Харитон взял книгу и попытался читать. Это была книга колумбийского писателя Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества». Отец Харитон таких книг давно не читал, он читал православную литературу. Подобные книги он читал в молодости, когда даже не думал, что станет священником. В начале семидесятых он учился в архитектурном, слушал битлов, носил длинный хайр (все, что осталось у него от того времени), ездил стопом в Крым и Прибалтику, увлекался буддизмом и маоизмом, считал себя хиппи. А хиппование для отца Харитона (в миру его звали Андрей Васильев, прозвище – Харрисон) было тогда не пустое слово, а образ жизни. Не носить костюмы и галстуки, носить джинсы и кеды, не стричься, работать сторожем или вообще не работать, аскать на Пушке, ездить стопом, проповедовать ненасилие и свободную любовь, жить коммуной. И он считал, настолько правильно жить вот так, что удивлялся, как другие этого не понимают. Им просто нужно объяснить, и тогда все станут хиппи, наступит эра всеобщей любви, счастья, цветов и музыки. И он упорно пытался объяснить это – маме, папе, бабушке, друзьям, в милиции, куда его забирали за внешний вид. Никто не понимал, что это и есть тот образ жизни, к которому рано или поздно перейдет все население планеты, потому что это хорошо. Чтобы не идти в армию по убеждениям, он лег в психушку и хотел получить там «7Б» (маниакально-депрессивный психоз – с которым в армию не брали), но попал к доктору Бабаяну. Этот доктор защитил диссертацию на тему «Вялотекущая шизофрения». Такого диагноза до него не существовало, он его сам придумал и, чтобы подтвердить свое открытие, всем его с удовольствием ставил. Андрей тогда не видел особой разницы между «7Б» и вялотекущей шизофренией и не возражал. Но одной мелочи не учел – лечить-то его стали не от «7Б», а от шизофрении, а это совсем другое дело. Андрея закололи лекарствами. Из дурки он вышел немного не в себе. Никак не мог отвыкнуть от кое-каких лекарственных препаратов. Быстро пристрастился к наркотикам и через полгода уже крепко сидел на кокнаре. Через год доза отца Харитона дошла до двух стаканов в день. Андрей ходил по лезвию ножа, но остановиться уже не мог. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы перед Олимпиадой–80 милиция не почистила Москву от социально чуждых элементов. Обдолбанного Харрисона замели на Пушке и отправили в ЛТП. Не было бы счастья, да несчастье помогло. В ЛТП Андрей переломался. И впервые задумался о том, как он живет и что ему делать дальше. Выходило, что идти-то ему особенно некуда. Из института его исключили, делать он ничего не умеет. Можно пойти работать учеником на завод, но это не его. Можно пойти работать сторожем, но ведь это же не выход, не может же он работать всю жизнь сторожем? И по всему получалось, что две у него дороги остаются – или опять на дно, или прямиком к Богу, в Его светлый храм. Бог всегда привечал униженных, слабых, тех, кому плохо, всех, кто не знал, куда податься. К тому же церковь в то время и сама была гонима, как и хиппи, и это импонировало Харрисону.
Выйдя из ЛТП, Андрей прямиком двинул в ближайший храм и договорился с настоятелем, что будет работать при храме и делать все, что ему скажут.
К тому времени, когда началась перестройка и церковь стала поднимать голову, Андрей закончил семинарию и оказался в самых передовых рядах новых энергичных священников, пользующихся уважением прихожан и пестуемых отцами церкви. Богу было угодно, чтобы Андрей (теперь уже отец Харитон) не пропал, а нашел к Нему прямую дорогу. Поэтому его прихожанами были не только богомольные старушки-пенсионерки, а известные артисты, художники, бизнесмены. Отец Харитон умел с каждым поговорить и каждому доступно объяснить суть христианского пути. Не важно, кем ты был и кто ты есть, важно, что ты пришел к Богу, и теперь, если правильно все делать, ты так и будешь идти к Нему. Отец Харитон любил проповеди, любил объяснять людям про пути Господа, потому что и сам во время этих бесед начинал лучше эти пути понимать. Он чувствовал, что служение преобразовывает его натуру, что его натура становится чище, возвышеннее, бескорыстнее. Он чувствовал, как суетное и земное все меньше и меньше занимает его. Он думал – никаких таких привязанностей у него не осталось. Разве что любил побаловаться свежим чайком с лимончиком и баранками. Ну да это и не привязанность никакая…
А тут – надо же! – произошло такое, что перевернуло все представления отца Харитона о себе и заставило его спокойный, как он думал, ум волноваться. И никак он не мог понять – то ли это Господь проверяет его на крепость, то ли Сатана искушает его.
Случилось же вот что. На отца Харитона, как сейчас принято выражаться, наехали. И наехали на него не кто-нибудь, а самые что ни на есть разбойники. И если бы это были обыкновенные русские бандиты. Да русские бандиты никогда на церковь и не наезжали – у них считалось, что это западло и небезопасно. Жизнь бандитская коротка, надо и о том свете не забывать. Но на отца Харитона наехали сектанты, да еще заграничные. У них совести отродясь никакой не было. Настоящие слуги дьявола.
Во времена бесконтрольной демократии этих сектантов понаехала тьма-тьмущая. Всем им дали зеленый свет, чтобы показать Западу, что у нас свободная страна и нам можно давать кредиты. Тогда уже православная церковь предостерегала: ничем хорошим засилье сектантов не кончится, сейчас их понапустят, они тут набезобразят, развратят неокрепшие души, наворуют, а потом обманутый и разоренный народ поднимется против них и снова начнется кровь и смута. Но не услышали голоса церкви подкупленные чиновники – звон монет заглушил хорошие слова в их ушах.
Отец Харитон часто посвящал свои проповеди разоблачению таких мерзких сект, как «Аум Сенрикё» во главе со скандально известным слепым японским Гитлером Сёку Асахарой, который отравил газами японских пассажиров метро; таких, как «Дианетика» американского Гитлера Хаббарда; таких, как мунисты корейского Гитлера Муна; таких, как «Белое братство» украинского Гитлера Юрия Кривоногова и его Евы Браун – Марии Дэви Христос. Отец Харитон, как мог, боролся с распространением сектантской литературы – выезжал с прихожанами в Подмосковье и в присутствии журналистов сжигал вредные книги. А когда те писали и говорили, что то же самое делал Гитлер, отец Харитон отвечал им так: «Огонь – это стихия, которую может зажечь каждый – и праведник, и грешник. И книга сама по себе может воспламеняться, как праведная, так и греховная. Примеров воспламенения праведных книг и без Гитлера предостаточно. А сравнивать сжигание хороших книг со сжиганием греховных книг есть чистой воды фарисейство, которым и занимаются журналисты на деньги тех же сектантов». Эта деятельность отца Харитона имела большой успех. Были, конечно, и те, которым не нравилась подобная пропаганда, но основная масса верующих поддерживала отца Харитона в его борьбе.
Одним из прихожан отца Харитона был известный замминистра. Совершенно случайно отец Харитон узнал, что государство закачивает огромную сумму в структуру, которая подконтрольна одной проамериканской секте. Отец Харитон поговорил с замминистром, от подписи которого зависела эта крупная транзакция, и тот согласился – уж лучше пусть деньги останутся в бюджете, чем достанутся негодяям. Он поблагодарил отца Харитона за то, что открыл ему глаза на вопиющие факты. «А то, отец Харитон, работаешь круглые сутки, белого света не видишь и не всегда знаешь, откуда ноги растут…» Отец Харитон воздал хвалу Господу за то, что его старания не пропали даром, но решил на этом не останавливаться. Он объяснил замминистру: если деньги останутся в бюджете, обязательно найдется какой-нибудь нечистый на руку чиновник, который их украдет, либо, опять же как в нашем случае, употребит во вред России. А уважаемый замминистра из-за своей занятости снова может не уследить… Гораздо разумнее эти деньги, раз они все равно куда-то уже нацелены, отправить на счет церкви. И тогда они вернутся России преумноженными. А мудрый поступок государственного мужа будет кому оценить по достоинству – будьте уверены, весь народ узнает, что есть такие чиновники, которые воруют у народа деньги, а есть другие, которые поднимают Россию и обеспечивают ей славу и процветание. Народ у нас не дурак, и чиновников-вредителей он выметет метлой, а чиновников-патриотов вознесет. Замминистра был человек неглупый, понял очевидную пользу того, о чем говорил отец Харитон, и согласился.
Скоро деньги поступили на счет церкви. Через несколько дней замминистра убили, а в церкви среди поминальных записок нашлась и такая: «Гореть тебе в аду, Харитон, если деньги не вернешь».
Отец Харитон понял – угроза нешуточная. Если они убили замминистра, не остановятся и перед убийством священника. Он хотел было обратиться в милицию, но передумал. Что могла сделать милиция, если не смогла уберечь чиновника такого ранга?
Но что-то нужно было делать.
И тут отец Харитон вспомнил о Леониде Скрепкине. Среди его прихожан был такой человек, его ровесник, бизнесмен с уголовным прошлым. Отец Харитон относился к Лене не как к прирожденному уголовнику, а как к жертве обстоятельств. Тем не менее он знал, что Леня до сих пор имеет обширные связи не только в милиции и структурах власти, но и в иных структурах, способных решать вопросы, которые были не по плечу органам правопорядка. Если обратиться к Лене, он наверняка поможет. Но годятся ли такие методы? Отец Харитон задумался. В конце концов, он же не знает наверняка, что Скрепкин связан с преступными сообществами, а только предполагает, что такая связь может существовать. Он обращается не к криминалу, а к прихожанину, который может помочь церкви…
Отец Харитон позвонил Леониду. Вот какой состоялся разговор:
Леня. Алё!
Отец Харитон. Здравствуй, Леонид!
Леня. Здравствуйте, батюшка!
Отец Харитон. Как дела?
Леня. Дела?.. Да вот еду к своей школьной подруге.
Отец Харитон. В такое время?
Леня. Да вот… Позвонила… Похоже, что-то у нее стряслось.
Отец Харитон. Да? – Он подумал, что позвонил не вовремя. Голова у Лени занята не тем, и вряд ли до него сейчас удастся донести все нюансы. Лучше отложить разговор. – Ну а сам как?
Леня. Вашими молитвами, слава Богу.
Отец Харитон. Ну-ну… – Нужно было сказать что-то еще. А ничего, как на грех, в голову не шло. Обычно он за словом в карман не лез, и речь у него текла плавно и непрерывно, как река Волга. – Ну-ну… Э-э-э… Я вот что хотел сказать… Э-э-э…
Леня. Случилось что, отец Харитон?!
Отец Харитон. Да… ничего особенного… Приболел я немного, Леня, – зачем-то добавил он и тут же понял зачем. – Ложусь я, Леня, в больницу. Так ты приходи меня навестить. – Действительно, лучше не доверять такие разговоры телефону. Лучше с глазу на глаз поговорить.
Леня. А что с вами, отец Харитон?! Может, нужно чего? Лекарства? Врачи?
Отец Харитон. Да нет, Леня, спасибо… С этим все в норме. На обследование ложусь. Как-то себя в целом неважно чувствую… Переутомился немного…
Леня. Вам, отец Харитон, нужно беречь себя! Вон сколько всего у вас на плечах… сколько всего от вас зависит!..
Отец Харитон. Да… О-хо-хо…
Леня. А куда ложитесь-то, отец?
Отец Харитон. Да… не решил еще окончательно. Потом я тебе, Леня, позвоню… из больницы…
Леня. Хорошо.
Отец Харитон. Ну… с Богом.
Леня. До свиданья, батюшка!
Отец Харитон. Пока, Леня.
Отец Харитон лег в больницу, решив, что так будет безопаснее. Через сутки он совершенно успокоился и даже удивился – чего это он так разволновался? Мало ли за что убили замминистра? На такой должности могут за что хочешь убить. Чего-нибудь не глядя подписал – и привет… И еще – мало ли кто записку в храм подбросил? Может, это ребятишки побаловались? А может, какой сумасшедший решил так отомстить покойному родственнику, который занял у него денег, а сам умер и не вернул. Письмо, так сказать, в ад… Отец Харитон улыбнулся этой наивной драматургии и перекрестился. Прости, Господи. А сумасшедших всяких в церковь немало ходит.
Он совершенно успокоился и решил не звонить пока Скрепкину. Даже принялся с удовольствием читать книгу Маркеса «Сто лет одиночества», которую кто-то оставил в тумбочке.
Но на следующий день ни с того ни с сего отец Харитон снова разволновался. Он не мог понять, отчего это, но что-то внутри не давало покоя и настойчиво говорило: должно случиться… очень и очень нехорошее.
Отец Харитон швырнул книгу на пол.
Бух! – шлепнулся Маркес.
В стакане зазвенела ложечка. А кусочек сахара выпрыгнул из блюдца на полированную тумбочку.
В палату заглянула медсестра:
– Что-нибудь надо?.. Помочь чем-нибудь?
Отец Харитон поправил подушку и сел.
– Книжка вот упала, Сонечка…
Медсестра подняла книгу.
– А я думала, священники только Библию читают, – сказала она.
– В принципе, – отец Харитон потянулся, хрустнул суставами, – так оно и есть. – Ему нравилась эта молодая женщина с приятными чертами лица и невредным характером. Вредного характера в таких больницах не потерпели бы. – Я эту книгу в тумбочке нашел. Решил просмотреть, что читают больные… чем лечатся.
– Ну и как вам книга?
– А вы, Сонечка, читали?
– Нет, не читала. Габриэла Маркес… Имя красивое… Про любовь?..
Отца Харитона тронула простодушная наивность. Ему еще в хипповский период страшно надоели умничающие хипповки с бледными фейсами и гнусавыми голосами.
– Я бы хотела, чтоб меня звали, как эту писательницу. Га-бри-эла…
– Это мужчина. – Отец Харитон улыбнулся.
Соня порозовела.
– Извините… Всех-то не узнаешь… Книг много…
– Это известный писатель. Лауреат Нобелевской премии. Из Колумбии…
– Как вы все, отец Харитон, запоминаете? – Она всплеснула руками. – А я вечером прихожу домой, у меня в голове пусто-пусто. Я иногда думаю: что у меня в голове от всего дня осталось? – и ничего вспомнить не могу… У меня голова как труба: в одну сторону влетает, с другой стороны вылетает. – Соня махнула ладошкой. – Мне еще в школе учитель Бронислав Иванович говорил: если таких, как я, собрать миллион и приставить ухо к уху, то из нас бы получился отличный трубопровод… – Она прыснула.
Каким-то знакомым показалось отцу Харитону имя учителя, где-то он его уже слышал. Возможно, кого-то из прихожан так зовут…
– Это, Сонечка, замечательное у вас качество. У вас в голове мусор не накапливается, и все время у вас там чисто и просторно, как в храме.
– Вы, наверное, надо мной подшучиваете?..
– Ну что вы, Сонечка. – Отец Харитон положил свою ладонь на руку девушки. – Я вами искреннее восхищаюсь.
Соня засмущалась.
– А про что книга?
– Да как вам сказать… – Он надел очки, взял книгу, полистал. – Написано крепко… Хороший, в принципе, писатель… Язык емкий, твердый слог. Я в молодые годы его на испанском читал.
– Вот это да! – восхитилась Соня.
– На испанском, доложу я вам, Маркес – второй писатель после Сервантеса. Это тот, который приключения Дон Кихота написал, – на всякий случай уточнил он.
– А-а-а… Понятно, – кивнула Соня.
– Но… – отец Харитон погладил бороду, – ясности, что ли, ему недостает… Как-то вот так и не скажешь сразу, про что книга. А в книге, если это беллетристика, должен быть ясный сюжет и воспитательный потенциал, чтобы книга располагала читателя делать хорошие поступки, вести праведную жизнь. Для того чтобы такую книгу написать, писатель должен быть человеком верующим и хорошо себе представлять, что есть Бог и каково наше место в Его царстве. – Он поднял указательный палец. – А Маркесу вот этого-то как раз и не хватает. Слабовата его вера, а отсюда и в мыслях слабость.
– А он православный? – спросила Соня.
– Нет, он католик.
– Ну, тогда понятно. Откуда же у него настоящей вере быть, если он не православный?
– Именно, Сонечка! – Отец Харитон преобразился. – Природная мудрость в тебе есть!
– Ага. – Соня кивнула, как будто воодушевленная новой мыслью. – Я так думаю, что этот писатель в душе православный, но ему мешают католические заблуждения, поэтому у него очень уж хорошие книги не получаются. Если бы он к нам приехал жить, ему было бы легче… Как Солженицыну.
– А что Солженицын? – удивился такому повороту отец Харитон.
– Ну как же? Солженицын пока жил в Америке, все писал про нашу страну очернительные книги. А как вернулся на родину, осмотрелся и понял: зря он это, так сразу перестал писать, успокоился. Живет себе спокойно на даче, получает пенсию… Православие – вот в чем секрет, да?
– Истинно так. – Отец Харитон кивнул. Он был несколько обескуражен, но в целом мысли у девушки верные и поправлять их не требуется. И еще у отца Харитона восстал. Одеяло немного встопорщилось, он согнул в колене ногу, чтобы Соня ничего не заметила. – Принеси мне, пожалуйста, Сонечка, чайку свежего, – попросил он.
Соня вышла, и, пока она ходила за чаем, у него прошло. В больнице отец Харитон постоянно чувствовал возбуждение, его преследовали греховные мысли. Он отнес это на счет нервного стресса, резко изменившихся обстоятельств и лекарств, которые ему тут давали. Он бы не думал так, если бы знал, как медсестра Соня готовит ему чай и что она в него подсыпает.
«Детей поразили фантастические рассказы цыгана. Аурелиано, которому тогда было не больше пяти лет, на всю жизнь запомнит, как Мелькиадес сидел перед ними, резко выделяясь на фоне светлого квадрата окна; его низкий, похожий на звуки органа голос проникал в самые темные уголки воображения, а по вискам его струился пот, словно жир, растопленный зноем. Хосе Аркадио Буэндиа, старший брат Аурелиано, передаст этот чудесный образ всем своим потомкам как наследственное воспоминание. Что касается Урсулы, то у нее, напротив, посещение цыгана оставило самое неприятное впечатление, потому что она вошла в комнату как раз в тот момент, когда Мелькиадес нечаянно разбил пузырек с хлорной ртутью.
– Это запах дьявола, – сказала она.
– Совсем нет, – возразил Мелькиадес. – Установлено, что дьяволу присущи серные запахи, а тут всего лишь чуточку сулемы…»
Отец Харитон оторвал глаза от книги и задумался. Как этот колумбиец так пишет, будто сам присутствуешь в книге? Он потрогал нос, принюхался. Ему показалось, что в комнате чуть-чуть пахнет серой. Не то чтобы воняло, но немного пахло. Батюшка сосредоточился. Явно пахло. Ну явно… Он, как человек здравомыслящий, отнес запах в область мозговых рефлексов, вызванных воздействием чтения. Когда он был наркоманом, такое воздействие он испытывал не раз и не два. Бывало, ширнешься – и такие запахи ощущаешь… как в раю… или наоборот. Да что там запахи! Иногда так явно что-нибудь представится, что можно не только понюхать, но и посмотреть, и потрогать даже! Однажды он поверх кокнара съел полпачки циклодола и увидел, как в комнату из зеркала вошел памятник Пушкина с Пушки. Каменный гость тяжело топал по полу, в серванте дрожали рюмки. Видение было таким ярким, что с серванта упал будильник и бзынькнул. Он испугался и хотел спрятаться в шкаф, но ноги не слушались. Каменный гость засмеялся жутко, повернулся на каблуках и ушел в зеркало.
На следующий день, когда Харрисон более-менее пришел в себя, он нашел на полу разбитый будильник и несколько выломанных паркетин. Решил, что это он сам, когда был под кайфом, наломал дров. Он подошел к зеркалу и вздрогнул – ему показалось, что с той стороны стекла на него кто-то смотрит. Склонный к философствованиям, он решил, что его напугал собственный отраженный в амальгаме взгляд. Но ведь раньше такого психологического эффекта никогда не было? Да, не было. Но раньше он кокнар с циклодолом не смешивал…
Отец Харитон встал с кровати, подошел к окну, положил Маркеса на подоконник и открыл форточку. С улицы пахнуло уходящим летом – листьями, которым недолго осталось висеть на ветках, выгоревшей травой, хлебом с хлебозавода. Вечерело. Было душно. Будет дождь. Повернул голову и вновь уловил запах серы.
Такие книги писать греховно. Они вызывают у читателей фантомный запах ада. Надо полагать, что сам Габриэль Гарсиа Маркес состоит в сговоре с Сатаной, уж больно у него хорошо получается. Колумбия – про́клятая страна, снабжающая весь мир наркотиками. Вероятно, дьявол в Колумбии чувствует себя как дома. Отец Харитон представил дьявола в Колумбии. Дьявол, в белом костюме, белой шляпе, белых ботинках и с сигарой во рту, сидел нога на ногу возле бассейна, в котором плавали голые женщины. На столике стакан рома. К дьяволу подошел колумбиец с пистолетами за поясом и поклонился:
– Сеньор Сатана! С вами хочет поговорить писатель Габриэль Гарсиа Маркес.
– Писатель? Люблю писателей! – Дьявол приподнял бровь. – Этот сорт людей легче всех попадает в мои ловушки! Зови!
Дьявол положил руки на трость с золотым набалдашником в виде черепа. На пальце у Сатаны блеснул перстень с кровавым рубином.
Слишком близко к дьяволу в бассейн бултыхнулась голая баба, обрызгав его белые брюки. Дьявол повернул голову, и ныряльщица утонула. Остальные проститутки отплыли подальше. Дьявол посмотрел на брюки, от них пошел пар, пятна исчезли.
– Негоже беседовать в мокрых брюках, – сказал он и, помолчав, добавил: – Не следует мочить брюки дьявола.
Подошел Габриэль Гарсиа Маркес, снял шляпу и потупился.
– Буэнос диас, сеньор Сатана, – сказал писатель тихо.
Дьявол оглядел Маркеса с ног до головы:
– Ты писатель?
– Вам ли этого не знать, сеньор дьяболо.
– Тогда ответь мне, как правильно сказать: «Не следует мочить брюки дьявола» или «Не следует мочить брюки дьяволу»?
Маркес вытащил носовой платок и утерся.
С пальмы свесилась обезьяна с киви в кулаке и сдавила фрукт. Брызнул сок с мякотью. Немного фруктовой массы попало и на брюки дьяволу. Дьявол поднял голову. Из его глаз выскочили две молнии и убили мартышку. Дымящаяся обезьяна упала в бассейн с проститутками, зашипела и утонула. Дьявол посмотрел на брюки и отчистил их тем же способом, что и в прошлый раз.
– Я полагаю, сеньор дьяболо, – сказал Маркес, – что в принципе не следует этого делать.
Дьявол посмотрел на писателя, требуя разъяснения.
– Я имею честь заявить, – объяснил писатель, – кто поднял руки на брюки дьявола, тому… – он провел ногтем по горлу, – смерть!
Дьявол затянулся сигарой и выпустил дым колечками.
– За что люблю писателей, так это за их умение отливать хорошие мысли в чеканные формы. Что ты хочешь?
Маркес утер платком лоб.
– Я, сеньор дьяболо, хороший писатель… Пишу интересные книги… Все мои знакомые просят меня дать им почитать… Всем очень нравится, честное слово!.. Но счастье и деньги обходят меня стороной. Это несправедливо, когда у такого одаренного человека такое унылое существование.
– Хорошо. – Дьявол едва заметно кивнул. – За то, что ты сочинил крылатую фразу про мои брюки, я сделаю тебя известным и дам тебе Нобелевскую премию. Ты доволен?
Габриэль Гарсиа Маркес закивал и заулыбался. Дьявол протянул ему руку. Маркес встал на одно колено и поцеловал Сатане перстень.
– За эту вашу милость, – сказал писатель, – я буду впредь писать так, что от моих книг будет пахнуть серой…
Внизу на стоянку завернула пожарная машина.
Кто-то положил руку ему на плечо. Батюшка вздрогнул.
– Я вас напугала? – спросила Соня. – Простите, я не хотела…
У отца Харитона бешено заколотилось сердце, и под пижамными штанами опять восстал. Очевидно, плоть неравнодушна к бурлящей в жилах крови. О-хо-хо! Отец Харитон оглядел медсестру с головы до ног и порозовел. Его темной половине были небезразличны эти пышные формы, эти золотистые завитки волос.
– Батюшки! – Он перекрестился. Правая рука, совершавшая крестное знамение, не ведала, что ее сестра, левая рука, тянется к женской талии.
Запах духов, запах женского тела, запах чистых волос… Голова закружилась.
– Соня… Сонечка… Иди ко мне… – Он притянул девушку и прижал ее бедра к своим чреслам.
– Батюшка… О-о-ох… – Соня обмякла в его руках.
Отец Харитон еще крепче прижал ее и тут вдруг почувствовал укол совести. «Что же это я делаю?! Мне же нельзя! Я же не такой!..» Он попытался отодвинуть девушку, но ее руки обхватили его шею, а мягкие влажные губы прильнули к его бороде. Ее язык протиснулся в его рот и там шевелился. Теперь обмяк отец Харитон. Соня положила свою руку туда, куда он и хотел, и погладила отцу Харитону так, как он хотел.
Отец Харитон подхватил Сонечку на руки и понес в кровать. Пижамные штаны упали до колен и мешали батюшке нести ту, кого он сейчас хотел больше всего. Он топтал ногами штанины, чтобы снять их без помощи рук. Штаны вместе с тапочками остались валяться посреди палаты, в то время как отец Харитон и Соня уже грешили на кровати. Батюшка взял ее сзади. Соня постанывала. Они поменяли позицию. Теперь отец Харитон грешил снизу, а Соня сидела на нем, закинув голову назад и энергично работая бедрами. Груди, вместе с его руками, подпрыгивали в такт их общим движениям. Отец Харитон почувствовал, что сейчас произойдет. Бедра девушки напряглись. Она тоже была готова.
Отец Харитон открыл глаза, чтобы не пропустить этот волнующий момент, и… увидел в окне человека с видеокамерой. Человек стоял за окном и снимал на камеру их соитие.
Отец Харитон сбросил девушку и натянул на себя одеяло. Хотя, по-видимому, это уже не имело никакого значения. Если бы даже они продолжали грешить, это уже ни на что не повлияло бы.
Человек за окном гадко улыбнулся батюшке, помахал рукой и поехал вниз.
Отец Харитон соскочил с кровати и подбежал к окну. Пожарная машина втягивала в себя лесенку с оператором.
– И-эх ты! – Отец Харитон рванул на себя окошко. Створки распахнулись, на пол полетел Габриэль Гарсиа Маркес.
– Бум-шлеп! – упал Маркес – сначала на корешок, потом на обложку.
Отец Харитон схватил проклятую книгу и швырнул.
Габриэль Гарсиа Маркес полетел вниз, хлопая страницами, и приземлился рядом с пожарной машиной. Полет Маркеса был так же заснят и прокомментирован:
– Батюшка насладился и ну греховными книжками из окошка швырять! – Негодяй поднял книгу и скрылся в кабине. Пожарная машина трижды издевательски пробибикала и уехала.