Тогда Игорь възре на светлое солнце и виде отъ него тьмою вся своя воя прикрыты.

1

Дед Семен и его друзья успели заколоть еще троих. Теперь они сидели на лавочке и курили.

– Ты где болтался? – спросил дед.

– Да это… – Юра присел перед лавкой на корточки. – Живот прихватило.

– Просрался? – спросил Коновалов.

– Я не привык, когда мне такие вопросы задают.

– Нормальный ты вроде, Юр, мужик, – Мишка вытащил из коробка спичку и вставил в рот, – а ведешь себя иногда как нерусский.

– Сам ты нерусский! – огрызнулся Юра.

– Кончай базарить. – Абатуров поднялся. – Сатане выгодно нас ссорить!

– А вам мои не попадались еще? – Юра покосился на Хомякова.

– Не попадались пока.

2

Ирина молилась перед иконой Ильи-пророка. Молилась русскому святому по-американски. Она чувствовала, что Бог на самом деле один и Он одинаково милостив и одинаково строг ко всем. Богу все равно – католик ты, муравей, куст смородины, бандит с большой дороги, осел, президент Америки, космический навигатор, мусорный мешок, буддист, чернокнижник или вегетарианец, негр или белый… Впрочем, как и дьяволу. Ему тоже нет никакой разницы. Но дьявол – только темная половина Бога. Бога в два раза больше. (Такие путаные мысли появлялись у нее оттого, что она не была православной.)

– Господи, помоги мне!

Ирина вышла из церкви, села на лавочку у колодца. Как будто стало легче. Она улыбнулась, посмотрела на солнце, на бегущие по небу облака и снова улыбнулась. Ее глаза сомкнулись, и голова упала на грудь. Неестественно крепкий это был сон. Так Ирина никогда не засыпала…

Энни раскачивалась из стороны в сторону посреди клумбы. Она была цветком. Чайной розой. У нее были красивые лепестки, упругие зеленые листья и единственная нога с шипами. Вокруг росли и другие цветы – настурции, календулы, герберы, ромашки, золотые шары, флоксы. Но роза была прекрасней всех. И поэтому занимала лучшее место – в самой середине клумбы.

– Ко мне на пестик залезла божья коровка, – жаловался Тюльпан.

– Ну теперь все! Ничем ее оттуда не выгонишь!

– Боже мой! Видели, господа растения, бабочка полетела! Махаон! – воскликнула желто-оранжевая Настурция. – И опять на Розу! На Розу и на Розу! А кто остальных опылять будет?

– Безобразие! – согласилась Календула. – Тоже мне, целка американская!

– Да будь я бабочкой, я бы ни на кого из вас не сел! – произнес Золотой Шар.

– То-то по тебе одни навозные жуки ползают! – усмехнулись Флоксы.

– Своя эстетика, – сказала Гвоздика.

– Не гвозди-ка ты, Гвоздика! – огрызнулся Золотой Шар.

Послышался рокот. К клумбе приближалась газонокосилка. За газонокосилкой шли огромные ноги в черных резиновых сапогах. Солнце заслонило страшное лицо хозяина сада.

Газонокосильщик читал стихотворение:

Газонокосилка сделала круг. Упали: Гвоздика, Мальва, Настурция и брат Календулы.

Еще круг. Еще с десяток поверженных цветов попадали на землю.

Круги сужались. Газонокосилка приближалась к розе.

– Кроме Розы! Если, конечно, она еще не позабыла, что ей нужно сделать! А если она позабыла, то она позавидует этим цветочкам, позавидует их быстрой и не слишком мучительной смерти! – Газонокосильщик опустил ногу на голову Красному Маку. Головка хрустнула, брызнул сок. Демон нагнулся к Энни. – Ты так прекрасна, что я хочу что-то оставить себе на память. – Он протянул руку и отломил один шип.

Энни вскрикнула от боли и проснулась. Во рту чего-то не хватало. Она пощупала языком. Не хватало еще одного зуба.

3

В доме Галошиной вампиров не было. Осмотрев чердак, Скрепкин открыл подпол. Неглубокий подпол заставлен банками с соленьями и ящиками с овощами.

Леня посмотрел на часы:

– Пора перекусить.

– Добро, – кивнул Абатуров.

Уже во время обеда дед вспомнил:

– Леонид, набери батюшке.

Скрепкин вытащил телефон.

– Что-то темновато стало.

– К дождю, – сказал Коновалов.

– Это плохо. – Дед Семен посмотрел в окно.

– Тихо! – попросил Скрепкин.

В доме стало так тихо, что было слышно, как мухи бьются о стекло и ездят друг на друге по подоконнику.

– Ну что там? – спросил Абатуров.

– Не отвечает.

– А у тебя, случаем, нет телефонов других батюшек?

Скрепкин развел руками.

– Мракобесы, – сказал вдруг Хомяков.

– Чего?

– Мракобесы, говорю, – повторил Хомяков и зацепил гриб, – и тунеядцы. Присосутся к старушечьим пенсиям, животы наращивают и жопы, на «мерседесах» разъезжают, дерут баб. Правильно их давили при советской власти. Жаль, не додавили!

– Слушай, ты, пенсионер персональный! – Скрепкин кинул на стол ложку и побагровел. – Еще слово скажешь, и я тебе конкретно жопу порву!

– Давай попробуй! Только это и можете – старикам жопы рвать. Гомосеки пенкины!

Скрепкин перегнулся через стол, схватил Хомякова за грудки и рванул на себя. Хомяков выскочил из стула и проехался животом по столу. Грибы, помидоры, огурцы, трехлитровая банка с клубничным вареньем – все полетело на пол.

Лицо Хомякова оказалось напротив скрепкинского кулака. Но Леня не успел ударить. Игорь Степанович приподнялся на руках и врезал Скрепкину лбом по носу. Леня вместе с табуреткой опрокинулся назад. Из носа потекла кровь. Он схватил табурет за ножку и кинул в Хомякова. Тот пригнулся, табурет, просвистев над его головой, ударил Игоря Степановича по заднице и отскочил Коновалову в живот. Мишка охнул.

– Хорош! – заорал дед Семен. – Кончай драку!

Скрепкин двинул ногой по столу снизу. Стол вместе с Хомяковым и всем, что на нем еще оставалось, с грохотом перевернулся, накрыв Игоря Степановича. Леня хотел прыгнуть на столешницу сверху и сплясать, как татаро-монгол, но дед Семен обхватил его за шею и заорал:

– Помогите!

Остальные бросились на помощь.

И ТУТ СТАЛО ТЕМНО.

Все застыли и повернулись к окну. Темный диск луны почти полностью закрыл светлый диск солнца. Только узкая долька солнечного месяца еще оставалась на небе. Но через секунду не стало и ее. Деревня погрузилась во мрак.

– Что это? – послышался голос Углова.

– Никак конец света?! – пробормотал голос Абатурова. – Господи! Боже мой! И мертвые встанут из могил и позавидуют живым, что те – живые, а они – мертвые! Свят-свят!

– Да какой конец света? Затмение это! Как и обещали! – сказал голос Мешалкина.

– Кто обещал? – спросил Коновалов.

– По телевизору. Я, когда в деревню выезжал, слышал. Сказали, что в воскресенье затмение будет солнечное.

– И тьма поглотила свет, – произнес голос Абатурова. – Если это и не конец всему, что навряд ли, то все равно хреново. Не может быть хорошо то, что забирает свет!

– Князь Игорь, – раздался голос Хомякова, – великий древнерусский полководец… Меня, кстати, в его честь назвали…

– То-то ты выеживаешься много! – перебил его голос Скрепкина.

– Князь Игорь, – повторил Игорь Степанович, – когда собрался на половцев, тоже наблюдал солнечное затмение. Ему старые люди говорят: «Куда ты? Это дурной знак!» А он понимал, что и правда знак дурной, но все равно поехал, чтобы никто не подумал, что он сдрейфил! «Пойду, – думает, – и голову сложу! Но зато от моей доблести боевой дух будет высокий!»

– Это я подобную историю читал в Кремле, – раздался голос Мешалкина, – в том соборе, где гробницы царей, не помню, как называется, на одной плите, там похоронен князь по фамилии, кажется, Косыгин. Он поехал в Золотую Орду просить ярлык на княжество. Ему монголы говорят: «Якши, русич. Ярлык тебе дадим, не беспокойся. Но согласно нашему татарскому обычаю ты должен за это три раза пройти между очистительными кострами и один раз упасть в ноги хану…» – «Ну уж это вам хер! – Косыгин им отвечает. – Не станет русский православный ваши басурманские обычаи справлять!..» – «А тогда, – татаро-монголы ему говорят, – мы тебя, русич, будем мучать и на кол сажать! Поклонись лучше и походи между костров». А он тогда им сказал: «Пусть я на кол сяду, а русский дух будет выше басурманского!» И татары его жестоко пытали, а потом посадили на кол, после чего скормили собакам. Но сами восхищались его мужеством, вернули кости на родину и посмертно дали ему золотой ярлык. И этого Косыгина за его подвиг признали святым.

– Я такого святого чего-то не помню, – сказал Скрепкин.

– На Руси святых столько, что всех не упомнишь, – сказал Абатуров. – Русь – святая земля.

– А не Израиль никакой, – добавил Коновалов.

– В России, – сказал Мешалкин, – рождается много людей, которые совершают загадочные поступки, и из уважения к этой загадке многих из них делают святыми, чтобы помнили.

– Господь дает русским самые сложные задания, смысл которых понятен только Ему, – сказал Скрепкин.

– Русские – камикадзе воинства Христова, – сказал Мешалкин.

– Отлить надо, – сказал Углов, – пошли на улицу.

– А где дверь-то?

– Погодите. – Скрепкин чиркнул зажигалкой.

Язычок пламени выхватил из темноты очертания предметов и лица людей. Хомяков с шишкой на лбу был похож на зомби.

4

Помочились с крыльца во мрак.

– А надолго это затмение-то? – спросил Коновалов.

– Да минут, может, на пять. – Юра застегнул молнию. – Я по телевизору слушал, как у одного жирного психолога ведущий спрашивает: «Вот, мол, не могут ли люди испытать во время затмения психический стресс, как животные? Потому что животные во время затмения ведут себя неадекватно. Воют, скулят, рычат, кусаются. А летучие мыши, думая, что наступила ночь, начинают летать…» А психолог говорит: «Так это ж только на пять минут…»

Протяжный вой прорезал тишину и темноту. Что-то пролетело рядом.

– Ёпэрэсэтэ! – Мишка поежился. – Ненавижу летучих мышей! Нерусская тварь. И кенгуру тоже. И жирафы в пятнах. И бегемоты еще. Но эти нерусские звери у нас и не водятся. А эта тварь нерусская завелась! Русские животные – это кошки, собаки, мыши полевые, канарейки и гадюки…

Где-то совсем рядом завыл волк.

– Господи! – Абатуров перекрестился.

Множество светящихся зеленых точек приближалось к ним. Это шли вампиры. Они решили, что наступила ночь, и повылезали из темных уголков.

– Колья-то в доме остались!

Кинулись в дом, забаррикадировали дверь, придвинув к ней шкаф. С той стороны по двери вдарило. Шкаф зашатался и рухнул на деда Семена. Если бы Скрепкин не подхватил шкаф, была бы Абатурову крышка. Леня вернул шкаф на место, а Мешалкин за подмышки оттащил Абатурова в угол. Лечить деда времени не было. В окна уже лезли первые вампиры.

Скрепкин проткнул монстра в покоцанной жилетке и кепке со сломанным пластмассовым козырьком. Леня еще не привык протыкать человекообразных. Ему казалось, что он делает что-то нехорошее, запретное. Он старался думать, что лишает жизни никчемных существ, которым жить больше незачем.

Пожилой вампир задымился и вспыхнул, осветив избу зеленовато-синим пламенем преисподней.

У другого окна орудовали Мешалкин и Коновалов. Углов бегал с колом позади и кричал:

– Дайте мне! Дайте мне!

Рука с когтями схватила Скрепкина за воротник и потащила на улицу.

– Помогите! Братцы! – Леня схватился за раму, но тягловая сила вампира превосходила упирающуюся силу Скрепкина.

Заметался вокруг Хомяков, пытаясь достать монстра, но Леня перекрывал собой все окошко. Хомяков пролез у Лени под мышкой и кольнул упыря в глаз. В это время другой вампир, сидевший сверху на окне, цапнул Хомякова в шею. Игорь Степанович вскрикнул, ткнул колом и проколол его.

Освободившийся Скрепкин перевернулся и наколол нового гада. Вампир вспыхнул. Леня дрогнул. Он проткнул свою первую любовь – Веронику Полушкину. Его вывернуло. Собственной рукой он сжег мост из настоящего в прошлое. Теперь никакого прошлого у него нет и никогда не будет. Полушкина обуглилась, кости упали в траву. В окно лез еще один, Леня по инерции заколол и его.

Первый солнечный луч ударил Скрепкину в глаз. Он поднял голову и увидел в небе растущий с каждой секундой солнечный месяц.

Вампиры бросились врассыпную. Многие дымились, у некоторых вспыхнули волосы.

Скрепкин опустил кол.