Вот и наступил самый ответственный день. Сегодня Агата уделяет особенное внимание своей одежде и макияжу. Она выбрала черную плиссированную юбку и темно-красный шерстяной свитер. С каблуками высотой почти десять сантиметров то и другое будет хорошо смотреться.

Двадцать четвертое декабря – не только рождественский сочельник, но и кульминация их «Феерий», последний день трехнедельного подъема и стресса, после которого работники «Галереи», будут, как происходит из года в год, валиться с ног. Зато детский смех, зато запах горячих вафель, зато яблоки на палочке в красной карамели, восторг в глазах мальчишек и девчонок, Рождественский Дед на весь день – всему этому нет цены.

Ну, и конечно, лотерея, подготовка к которой не уступает десантной операции. При Жорже Артмане выигрыши бывали по-настоящему ценными. Все знали, что основатель «Галереи» не станет скупиться, полагая делом чести, чтобы каждый ребенок, даже из самой неимущей семи, получил возможность унести домой игрушку, о которой не смел и мечтать. Александр Артман верен этой традиции. Агата знает, что в некоторых шарах спрятаны талоны на получение игровых приставок, велосипедов, других не менее ценных вещей. Все это не может ее не радовать. К тому же сегодня, в отличие от вчерашнего дня, на душе у Агаты не скребут кошки. Вчера вечером она позвонила Жозефине, они поплакали вдвоем, наговорили друг другу гадостей, потом попросили другу у друга прощения и простили друг дружку. Так что наступивший день создан для удовольствия!

В полвосьмого приезжает ее отец, назначенный нынче на роль няни. Он тянется к Агате с поцелуем, та отшатывается и морщится.

– Papa, ты пахнешь чесноком!

Джузеппе пожимает плечами и улыбается в усы.

– Твоя мать уже час как встала к плите.

– Сочельник только вечером, никто не удосужился ей об этом напомнить? – смеется Агата.

– Бараний окорок готовится семь часов, cara mia, так что кухня уже похожа на военный лагерь. А еще к нам пожалует твой брат, впервые за долгое время вся семья будет в сборе…

Отец взволнован. А раз так, то этим вечером она будет, насколько это возможно, соблюдать перемирие с сестрой. Да и вообще, Рождество приносит благостное настроение, вот бы оно никогда не проходило…

Она чмокает отца в щеку.

– Все, убегаю. Можешь не будить Хлою до десяти, но только не позже. Главное, пусть не сидит слишком долго перед телевизором!

Агата спускается по лестнице порхающим шагом, с улыбкой до ушей.

«Галерея» встречает ее приподнятой атмосферой. Это настоящий муравейник, где каждый знает свою роль наизусть. Агата, войдя, уже открывает рот, чтобы поздороваться с Жозефиной, но тут видит Жанин, поджидающую ее с серьезным выражением на лице.

– Здравствуйте, Жанин, с Рождеством вас! Все в порядке?

Секретарь чуть заметно качает головой.

– Александр ждет вас в своем кабинете. Немедленно!

Немедленно? Мда, день, начинавшийся так хорошо, готовит ей неприятный сюрприз…

– Вы знаете, в чем дело?

– Думаю, лучше вам поговорить об этом с ним самим.

– Что ж, уже иду!

Алекс сидит за своим рабочим столом, обхватив голову руками. Он в который уже раз перечитывает лежащий перед ним материал. Рядом с ним стоит Жаклин Риар.

– Жаклин, – спрашивает он, поднимая голову, – вы уверены, что мы совершенно неуязвимы?

– Настолько, насколько это возможно, – отвечает заведующая отделом кадров. – Уже месяц ее поведение вызывает вопросы, но случившееся вчера доказывает, что наши действия нельзя будет оспорить.

Александр не отвечает. Внешне он вполне спокоен, холоден, сдержан, но внутри у него все кипит. Принимать такие решения всегда нелегко. Ему уже приходилось поступать так в качестве руководителя, но в «Галерее» это будет впервые.

Сначала он спрашивал себя, не продиктовано ли его решение чем-то еще, помимо сугубо профессиональных соображений, например раздражением и злостью последних дней. Но он хорошо знает, что то, что подталкивает его к принятию этого решения, неоспоримо. Хотя само решение ему отвратительно.

Стук в дверь, входит Агата Мурано. При всей серьезности положения от красоты оформительницы у него захватывает дух. Сегодня она сумела подать себя особенно броско, настолько, что он даже забывает на какое-то мгновение, зачем ее вызвал.

– Вы хотели меня видеть? Здравствуйте, Жаклин.

Заведующая отделом кадров молча кивает, Александр указывает ей на кресло с другой стороны стола.

– Садитесь, мадемуазель Мурано.

Агата садится. В кабинете гендиректора становится тихо, как в церкви.

Не надо заканчивать высшее военное училище, чтобы понять, что положение на поле боя хуже некуда. Вызов «на ковер» к главному начальнику с утра пораньше, да еще в присутствии заведующей кадрами, редко предвещает добрые вести.

– Мадемуазель Мурано, – начинает Александр, – я вызвал вас сегодня утром в присутствии мадам Риар для разговора, предшествующего дисциплинарной санкции.

Он делает паузу и наблюдает за Агатой. Та сидит, не мигая, белая, как лист бумаги.

– Дисциплинарная санкция? В связи с чем?

– Можете объяснить нам, что вы делали на складе вчера во второй половине дня?

Агата как по команде краснеет, даже багровеет, откашливается и пускается в объяснения:

– Полагаю, вам это и так известно, месье Артман. Я ездила туда за елочными шарами для сегодняшней лотереи.

– Как так вышло, что они еще оставались на складе?

Агата опускает глаза.

– Я забыла организовать их доставку.

– Это произошло по оплошности или в связи с вашим внезапным необъяснимым отгулом?

Сказав это, он сразу спохватывается, что напрасно смешал все в одну кучу, но отступать уже поздно. Агата храбро выдерживает его взгляд.

– Я дала исчерпывающие объяснения, месье.

– Неважно, – вмешивается Жаклин Риар, – нас заботит не это.

– Что же тогда заботит? – начинает закипать Агата. – Что мне удалось все исправить и сегодняшний день не был испорчен моей оплошностью?

Вопрос обращен к нему. Их взгляды скрещиваются. Алекс, немного помедлив, открывает лежащую перед ним папку.

– Передо мной полицейский протокол, составленный по жалобе охранной компании, стерегущей склад. А вот вторая жалоба, уже от «Галереи Артман».

– Это шутка? Как все это понимать? Я ничего не украла, просто забрала коробки с нашими шарами для лотереи!

– Верно, вы не совершили кражи, мадемуазель Мурано, это подтверждается записью камер наблюдения.

– Камеры наблюдения?.. – смущенно бормочет она.

Она совершенно о них забыла!

– Они все зафиксировали: ваш приезд, номерной знак вашего автомобиля, проникновение на охраняемую территорию, достойное кинокомедии, проникновение на склад и выход из него, а также вашу последнюю ошибку: вы забыли запереть дверь!

– О!..

Она опять белеет как мел.

– После вашего отъезда, мадемуазель Мурано, произошло хищение товара на 230 тысяч евро. Страхового возмещения не будет, поскольку дверь склада оставила незапертой наша сотрудница.

Агата в ужасе накрывает ладонью рот.

– Я… Я не нарочно…

– Намеренно вы это сделали или нет, условия нашего страхового полиса от этого не меняются, мадемуазель: взлома не произошло. Дальше – одно из двух: либо полиция находит похитителей и возвращает украденное, либо у нас чистый убыток на названную сумму.

Он видит, что она сейчас расплачется. Не хотел бы он сейчас оказаться на ее месте!

– «Галерея» сильно пострадает по вашей милости, мадемуазель.

– Я очень сожалею…

– Я вам верю, – искренне отвечает он, – но этого недостаточно. Мы вынуждены вас уволить за грубое нарушение трудовых обязанностей.

Жаклин кладет перед ней документ, на котором не хватает только ее подписи. Агата бледнеет до синевы.

– О чем вы думали, Агата? – спрашивает заведующая отделом кадров. – Вы прекрасно знали, что правила не допускают проникновения на склад в отсутствие его сотрудников, тем не менее нарушили правила. По вашим словам, вы старались ради успеха «Феерий», пусть так, но если бы не ваша собственная недоработка, если бы не ваши многочисленные оплошности последнего времени, всего этого не случилось бы и мы не столкнулись бы с юридическими осложнениями, чреватыми убытками.

Сначала у Агаты дрожали только руки, теперь она трясется всем телом.

– Я очень сожалею… – повторяет она.

– Сожалеть следовало раньше, – добивает ее Александр. – С той минуты, как я здесь появился, вы только и делали, что противоречили мне, противились всем моим требованиям. Что ж, пришло время понести за это ответственность.

Она поднимает на него глаза, полные горечи.

– Вот оно что! Вы нашли способ ткнуть меня носом в мои огрехи, чтобы утвердить свою власть? И как, вам сладка ваша месть, месье Артман? Я достаточно унижена? Или вы собираетесь публично меня отшлепать?

Александр теряет дар речи. При этом его покидают последние сомнения, последние угрызения совести: нет, он поступает не как последний подлец. Доказательство – реакция Агаты, не понимающей, до какой степени ее поведение вредит имиджу «Галереи», независимо от их взаимных упреков. Он не допустит, чтобы она осталась с противоположным мнением…

– Мадемуазель Мурано, – опережает его Жаклин Риар, – боюсь, вы не сознаете всей серьезности положения. Ваши разногласия с месье Артманом – секрет Полишинеля в этом магазине, все до одного его сотрудники неоднократно становились свидетелями ваших перебранок. Последняя произошла только вчера. Но, к вашему сведению, готовясь к этому разговору, месье Артман отказался приобщить к делу ваши разногласия. Мы также не стали упоминать о ваших внезапных отгулах в разгар напряженной рабочей недели.

– Я заработала право на отдых! – возмущается Агата.

Заведующая отдела кадров примирительно поднимает руку.

– С этим никто не спорит, но вы грубо поставили нас перед фактом. Мы это опустим, повторяю, дирекция не станет упоминать этого в вашем личном деле. Теперь об ограблении склада вследствие вашего самовольного проникновения туда: «Галерея» не возбудит против вас иска, считайте, что вам повезло.

– И хватит об этом, Жаклин, – вмешивается Алекс, он против того, чтобы вбивать гвоздь по самую шляпку. – Вы знаете, мадемуазель, что во всем этом нет ничего личного, и…

– Мне не обязательно слушать дальше, – перебивает его она и поворачивается к Жаклин Риар. – Дорогая Жаклин, для меня большое облегчение, что вы не будете возбуждать иск. – Она невесело усмехается. – Впрочем, возбуждать иск против сотрудницы, пять лет верой и правдой служившей магазину, было бы как-то странно, вы не находите? Не говоря о переработках, за которые я никогда не требовала возмещения, проявляя солидарность, ведь, процитирую вас, «мы найдем другое решение, поскольку “Галерея”, как всякое предприятие, испытывает порой финансовые трудности». Я так и не узнала, что это за решение, но это так, к слову.

Удивленный Александр вопросительно смотрит на Жаклин Риар, та отвечает ему смущенной гримасой. Они учтут это при окончательном расчете. Пока же гендиректор упирается в стол кулаками и оглашает свой приговор:

– Мадемуазель Мурано, здесь не ставится под сомнение ваше усердие или ваш профессионализм, проявленный за все эти годы. Речь идет об увольнении за грубое нарушение трудовых обязанностей. Грубое нарушение! Вы понимаете последствия ваших действий?

Агата встает и презрительно смотрит на лежащую перед ней бумагу.

– Все совершенно ясно, месье Артман! Я отлично понимаю, к каким последствиям привел поцелуй, к которому вы меня принудили, после того как вы не смогли затащить меня в постель, заявившись ко мне домой! Я ничего не подпишу, извольте отправить мне эту бумагу заказным письмом. Мой адрес вам известен… Алекс.

Алекс не теряет хладнокровия. Он поворачивается к своей заведующей кадрами.

– Будьте так добры, Жаклин, оставьте нас, я хочу продолжить беседу один.

Жаклин Риар встает. Такого поворота она не ждала. Но Алексу сейчас не до нее, то, что он намерен высказать Агате, предназначено только для ее ушей. К тому же если до этой минуты он держал себя в руках, то теперь не на шутку взбешен.

Как только Жаклин выходит, он вскакивает, огибает стол и подходит к Агате вплотную.

– Понятно, почему вы попали в такое положение, Агата. Вы импульсивны, неуправляемы, невыносимы, никого не желаете слушать. С самого моего появления здесь вы упрямо своевольничаете. Вы плюете на все поручения, оспариваете все решения руководства, сеете среди сотрудников дух непокорности. До сих пор я терпел ваши выходки, так как они не влияли на наш имидж и на наши экономические показатели, но вчера вы окончательно пересекли черту: нарушили субординацию и даже закон. Все это, увы, наносит ущерб имиджу компании. Вот за что вы уволены, Агата. Не за то, что я с вами не переспал, а за то, что у вас умишко с гулькин нос, за то, что я больше не могу вас здесь терпеть! Сейчас же вон отсюда! Немедленно соберите свое барахло, и чтобы ноги вашей больше не было в «Галерее», вам понятно?

У Агаты перехватывает дыхание. Он ждет от нее уничтожающей отповеди, но удостаивается только презрительного взгляда. У Агаты глаза на мокром месте. Она гордо вскидывает голову.

– Понятнее не скажешь. Прощайте, месье Артман. Веселого Рождества.

Агата пулей вылетает из директорского кабинета. Жозефина, дожидающаяся ее в мастерской вся в слезах, заключает ее в объятия. Роли поменялись: теперь уже Агата, сама себе удивляясь, шепчет на ухо своей ассистентке слова утешения:

– Не переживай, Жоз, все будет хорошо. Главное, не забывать проверять, что в шариках, прежде чем их вешать. У тебя все получится, мы хорошо подготовились. Помни, душа «Галереи» – это ты, поняла?

– Ах, Агата, поверить не могу…

– А придется. Ступай, будь умницей, у тебя полно дел, а я пойду собирать вещи. Будем созваниваться, обещаешь?

Жозефина, маленькая блондинка, всегда полная энергии, сейчас выглядит придавленной обрушившейся на нее тяжестью. Она шмыгает носом и еще раз, напоследок, крепко обнимает Агату.

– Обещаю…

– Все, за дело!

Ассистентка уходит, но раз десять оглядывается, прежде чем исчезнуть. Агата остается одна. Двигаясь, как автомат, она берет коробку и складывает в нее свои вещички: фотографии, ручки, рисунки Хлои, подаренные Жозефиной сувениры, привезенные из поездок, всяческие наброски, флешку с незаконченной работой. В коробке помещаются все пять лет ее работы в «Галерее». Что она сейчас испытывает: злость, грусть, страх? Ответ неизвестен ей самой.

С коробкой под мышкой она покидает свой кабинет.

Магазин открывается через десять минут. Начинается последний день «Феерий», самый красивый за все Рождество, но Агате приходится бежать отсюда, как воровке, через служебную дверь.