Алекс бегает по коридорам больницы Жанны Фландрской, он ищет отделение реанимации, куда накануне поместили Максимилиана. На экране под потолком он находит фамилию больного и номер его палаты. Приехав на больничную стоянку, он задумался, с чем лучше навестить беднягу: с книжкой, печеньем, еще с чем-нибудь? Но он быстро сообразил, что это неуместные рассуждения, извинения – вот все, что тот может от него ждать.

В каком состоянии он застанет Максимилиана? Он выяснил, что жизнь его сотрудника в безопасности, и теперь гадает, насколько тот будет в состоянии говорить с ним и как вообще его примет.

Прежде чем виновато постучать в дверь палаты, он набирает в легкие побольше воздуху.

У Максимилиана отдельная палата. Это не роскошь, просто он все еще подключен к целой батарее аппаратуры. Вид у него страдальческий, лицо восковое, тем не менее он удивляет патрона своим бодрым голосом.

– Месье Артман… Как мило с вашей стороны, что пришли меня навестить…

Алекс не отвечает. Этот человек – сама доброта… Как он посмел так с ним обойтись? Теперь ему хочется спрятаться, так ему стыдно. Потом он видит Жанин и Агату, сидящих по разные стороны от койки больного. Какое-то время тишину палаты нарушает только писк мониторов.

Секретарша Алекса сидит с непроницаемым лицом, зато взгляд Агаты прожигает его насквозь. Он читает в нем такое презрение, такую злость, что невольно пятится.

– Вижу, у вас посетители, – бормочет он. – Я загляну позже.

– Это лишнее, – говорит ему Агата, вставая. – Пойду подышу, а то воздух здесь стал вдруг спертым. Я скоро вернусь, Максимилиан.

Она целует беднягу в лоб и покидает палату, не глядя на Александра.

– Пожалуй, и я выйду, – решает Жанин и тоже встает. Ее голос спокойнее, но она тоже старается не встречаться глазами с патроном.

Когда дверь закрывается, Алекс открывает рот и так замирает: он не знает, что сказать, и чувствует полную растерянность. Этого следовало ожидать, враждебность двух женщин совершенно сбила его с толку.

– Что у вас хорошо получается, – пробует пошутить Максимилиан, – так это сплачивать женщин.

Александр выходит из ступора и указывает на одно из двух освободившихся кресел.

– Можно, я присяду?

– Конечно, пожалуйста, месье Артман. Простите, я не успел перекрасить здешние стены…

Александр с улыбкой садится.

– Как вы себя чувствуете, Максимилиан? – спрашивает он, сильно волнуясь. – Что говорят врачи?

Шестидесятилетний пациент хочет махнуть рукой, но мешает подсоединенная к руке капельница.

– Надеюсь, на тот свет мне рано, еще поживу.

– Что за разговоры? – машет рукой Алекс вместо него. – Скорее скажите мне, что опасность миновала.

– Так и есть, если я правильно понял тарабарщину белых халатов, то опасности нет. Меня положили сюда по протоколу неотложной помощи. Ну, раз положили, то сделали двойное коронарное шунтирование.

– Двойное шунтирование? И это называется «опасность миновала»? Максимилиан, вы были в двух шагах от…

– Знаю, месье Артман, знаю. Только о таком лучше шепотом, не хочу волновать Жанин…

Алекс, обычно вполне владеющий своими эмоциями, чувствует, как его захлестывает волна грусти и вины. Он близок к слезам. Чтобы не уронить мужского достоинства, он надавливает пальцами на глазные яблоки и тяжело вздыхает.

– Если бы вы знали, Максимилиан, как велико мое огорчение…

Электротехник смотрит на него светло-голубыми, почти серыми глазами, это взгляд человека, много чего испытавшего в жизни.

– Не надо, Александр…

То, что он назвал его по имени, трогает Алекса почти до слез. Когда он настолько очерствел, что этот человек, так самоотверженно помогавший ему когда-то бороться со скукой в «Галерее», перестал так к нему обращаться? Он удрученно мотает головой.

– Я очень виноват перед вами, Максимилиан. В этой истории с коробками я повел себя с вами как последний…

– Тс-с… – прерывает его тот, опуская веки.

Алекс сразу умолкает, чтобы его не утомлять.

– Знаете, что говорила мне мать? – говорит Максимилиан слабым голосом. – Если бы это было у моей тетушки, ее называли бы моим дядюшкой…

Александр поневоле прыскает, настолько он не готов к этой его реплике.

– Вы ни при чем… – продолжает Максимилиан. – Я много месяцев не обращал внимания на сигналы своего организма. Будь я в тот момент один, то не выжил бы. Вы спасли мне жизнь…

Алекс знает, как виноват перед ним. Если бы он не заставил его таскать чертовы коробки, Максимилиан здесь не оказался бы. У Алекса першит в горле от раскаяния.

– Жажда мучит…

Алекс спешно хватает стакан с водой и подносит его к губам Максимилиана, тот делает несколько слабых глотков.

– Оставлю вас, отдыхайте.

Но пальцы Максимилиана находят руку Алекса и легонько ее сжимают. Алекс пристально на него смотрит, больной от усталости лежит с закрытыми глазами.

– Не могу забыть то время, которое вы провели у меня в мастерской, – бормочет Максимилиан. – Вы были чудесным мальчуганом…

Алекс опять садится и сам кладет руку на руку электротехника.

– Не могу забыть… – повторяет тот.

– Я тоже, Максимилиан, я тоже.

– Хорошо, что вы с нами…

Максимилиан, этот расплывчатый силуэт из его детства, такой привычный, что он не обращал на него внимания, сейчас, сам того не подозревая, помог ему избавиться от тесного панциря.

«Хорошо, что вы с нами…»

Пять таких простых, но таких пронзительных слов… Алекс никогда не хотел взваливать на себя ответственность за «Галерею», не хотел этого наследства, этого груза, который не только наполнил его дни стрессом и затруднениями, но и вдобавок поссорил с семьей, с близкими. Он всегда это знал, всегда это повторял, но Максимилиан показал одной короткой фразой, почему он это сделал и будет делать опять, почему…

Господи, я ни о чем не жалею…

Да, смерть отца вынудила Алекса согласиться с ролью, к которой он никогда не стремился, считал отравленным подарком, наказанием, но сейчас до него начинает доходить, что, в сущности, он всегда себя обманывал. Здесь, у изголовья Максимилиана Пеннека, съедаемый виной и тревогой, он впервые понимает, что искренне любит всех этих людей, десятилетиями бывших рядом с его отцом и до сих пор готовых подставить плечо сыну.

Кто еще готов так безоглядно его признать, кто еще так беззаветно ему предан? Никто в целом свете. Он думал, что состоится, построив свою собственную империю, но все, что ему удалось создать за последние десять лет, – лишь бледное подобие капитана бизнеса, уважаемого за деловую хватку. Никто никогда не будет уважать его так, как здесь. Чтобы это понять, ему хватило месяца – совсем немного. Отец был прав: свое наследие, свое будущее он обретет в «Галерее».

– Уснул?

Алекс оглядывается на Жанин, он не слышал, как она вошла. Она дает ему кофе в картонном стаканчике. С молоком, без сахара. Как обычно.

– Спасибо…

Она осторожно наклоняется к Максимилиану, поправляет на нем одеяло, проводит рукой по его волосам. Не как мать, переживающая за свое дитя, а как женщина, заботящаяся о любимом мужчине.

Алекс, взволнованно наблюдая за ними, понимает, как мало знает о своих подчиненных, даже о самых старых, помнящих его ребенком и относящихся к нему, как к сыну.

– Мне ужасно жаль… – бормочет он.

– Знаю, Александр. Помните, что всегда говорил ваш отец?

– О чем?

– О наших заблуждениях. Он говорил: «Если упорствовать в своем заблуждении, оно превращается в ошибку».

Он серьезно кивает.

– Мне очень повезло, что у меня есть вы.

– Это взаимно, Александр. Просто вы упорно не хотите этого признавать. Вы хороший руководитель, с этим все согласны, но ваша требовательность возводит между вами и остальными стену, мешающую вами видеть главное.

Алекс вздыхает.

– Я очень хорошо понимаю, что вы хотите сказать.

– Тем лучше. Возвращайтесь домой, отдохните. Судя по вашему виду, вам это нужно.

Домой? Нет, в четырехзвездочный отель в центре города…

Он встает и смотрит напоследок на Максимилиана.

– Спасибо, Жанин. Называйте меня только по имени, мне это помогает.

Он выходит из палаты, идет к лифту, полный нового чувства, смеси вины и надежды. Выйдя из лифта в холл, он видит за столиком кафетерия над дымящейся чашкой Агату. Первое его побуждение – подсесть к ней, но мешает ее поведение: при виде его она достает из сумочки телефон и принимается изучать на его экране свое отражение.

Александр разворачивается и, стиснув челюсти, торопится к своему автомобилю, внутреннее кипя. С ней все будет гораздо сложнее.

Он уезжает со стоянки, слишком сильно давя на газ, мотор отзывается на его раздражение надсадным ревом.

К черту Агату Мурано с ее злопамятством, он обойдется без нее, у него есть «Галерея Артман».

В субботу, как каждый вечер вот уже три дня, Агата оставляет машину на некотором удалении и идет домой пешком, ежась на ходу от мысли о возвращении. Уже вечер, она знает, что, отперев дверь, почувствует аромат блюда, приготовленного бабушкой и внучкой, и легкий табачный дух неизменной отцовской трубки: он всегда носит ее с собой, хотя уже больше трех лет не курит. Еще она уловит запах духов своей сестры, йодировано-пряной смеси, сочетающийся для нее только с Валерией и с момента получения письма из службы охраны детства неизменно вызывающий у нее тошноту.

Таков единственный компромисс, который она сумела найти: родители и Валерия приходят сидеть с Хлоей к ней домой.

С тех пор вход в собственную квартиру сродни для Агаты с выходом на опасную арену.

– Ку-ку, вот и я, я вернулась!

В кухоньке сидят за столом Хлоя, ее родители и Валерия. Они играют в «Уно» и ждут, когда поспеет лазанья. При виде Агаты Роза кладет свои карты и встает, чтобы поцеловать Агату, хотя они виделись только этим утром.

– Как твой коллега? – спрашивает она.

Дочь, снимая пальто, отвечает:

– Спасибо, уже лучше. Опасность миновала. Он благодарит тебя за твои миндальные пирожные.

Роза крестится и подносит ко рту большой палец.

– Santa Madonna, я молюсь за него, ты знаешь.

– Знаю, mamma. Спасибо тебе за все.

– Теперь все будет хорошо. А тебе надо поспать, у тебя такой усталый вид…

Немудрено… С четверга они с Жанин по очереди навещают Максимилиана. Дело вовсе не в том, что она утомляется в обществе бедняги электротехника, а в том, что напряженная работа в «Галерее», отсутствие перерывов и поездки в больницу оставляют ее совершенно без сил.

Роза гладит дочь по щеке и обращается к сидящим за столом:

– Джузеппе, Валерия, нам пора! Дадим Агате отдохнуть, она падает с ног.

Отец немедленно встает, но Валерия, с момента возвращения сестры старающаяся не встречаться глазами с сестрой, остается сидеть. Этого достаточно, чтобы в наметившуюся брешь ринулась Хлоя.

– Уже? Мы только начали партию, так нечестно!

– Хлоя, – обращается к внучке Роза, – ты же знаешь, договор дороже денег. Не дуйся, завтра так наиграешься, что карты выронишь!

Не девочка упрямствует.

– Всегда одно и то же! Решает zia, выбирает zia, командует zia! А я? Я хочу проводить дни у вас, а не здесь.

– Хлоя, – ворчит Джузеппе, – помни свое место, будь умницей. Иногда лучше решать взрослым, оно и к лучшему.

– Для кого к лучшему? – взвивается Валерия, не переставая смотреть в окно. – Моего мнения тоже никто не спрашивает.

Роза Мурано умоляюще ищет взгляд мужа, но тот не успевает вмешаться. Агата подходит к духовке и, глядя внутрь через толстое стекло, восклицает:

– Опять ты наготовила лазанью на целый полк, mamma! Когда будет готово?

– Минут через десять.

– Вот и хорошо, успеем выпить по аперитиву. Хлоя, накрой, пожалуйста, на стол. Нас пятеро. Я тем временем откупорю бутылочку розового.

Племянница одержала скромную победу, но ей хватает ума не ликовать. Она подскакивает к буфету и достает тарелки. Агата идет в чулан, служащий еще и винным погребом, и выбирает бутылку. К ней подходит мать.

– Агата, – шепчет она дочери, – ты не обязана. Мы с твоим отцом можем забрать Валерию и уехать.

Агата пожимает плечами. Вот уже два дня после сердечного приступа у Максимилиана она не перестает удивляться собственной чувствительности и боязливости. Так сильно на нее подействовала беда с электротехником, оказавшимся в шаге от смерти. Она испугалась и за собственных родителей, его ровесников. Эти вечером ей хочется провести с ними, и ей все равно, если Хлоя и Валерия сочтут это ее слабостью, отступлением.

После аперитива начинается ужин, за которым все, включая Хлою, разыгрывают умиротворенность. Все, кроме Валерии. Старшая сестра глядит угрюмо, губы размыкает, только чтобы выпить один за другим три бокала вина. Отцу приходится убрать бутылку подальше от дочери.

Ложка дегтя портит бочку меда… При всех стараниях родителей, Хлои и самой Агаты придать ужину хотя бы видимость дружной семейной трапезы враждебность и сварливость Валерии вконец портят ее сестре настроение.

Та делает вывод, что старалась сколько могла. Даже в этот вечер, при всей усталости, помехах, истрепанных нервах, после того как у нее на глазах чуть не умер ее коллега, ей хватило сил протянуть сестре руку, хотя ничто ее к этому не принуждало. И в очередной раз ответом на ее протянутую руку служит надменность сестры, равносильная презрению. С нее довольно.

Она со звоном бросает на стол вилку, отодвигает свою тарелку.

– Что ж, сожалею, но так дальше нельзя. Mamma, твоя лазанья – объедение, но у меня пропал аппетит. Хватит, каждый раз кто-то старается, а кто-то только и может, что портить другим существование и таскать каштаны из огня.

Агата сама поражена своей резкостью. Никто за столом не смеет шелохнуться.

– Полагаю, тот, кто портит другим существование, это я? – цедит Валерия.

– А ты как думаешь, сестрица? Нет, серьезно, я – сама выдержка после этих невыносимых дней, если предлагаю тебе остаться ужинать, просто чтобы Хлоя могла побыть с тобой подольше, хотя известно, что ты вытворяешь у меня за спиной!

– Агата, – бормочет Роза искаженным от волнения голосом, – что ты такое говоришь? Подумай о Хлое…

Но Валерия не намерена сдерживаться, оказывается, она весь вечер терпела, чтобы сейчас дать волю своему гневу.

– Неужели? Я что-то вытворяю у тебя за спиной? Тогда объясни мне, образцовая сестренка, почему социальной службе опять понадобилось со мной встретиться, якобы чтобы дополнить информацию? Каких гадостей ты им обо мне наплела?

– Что?!

Агата задыхается от возмущения. Как она смеет? Это же она сама обратилась к социальной службе! Ей хочется плеснуть в лицо сестре вином.

Роза Мурано поднимается из-за стола, встает за спиной у Хлои и кладет руки на плечи внучке, как будто хочет защитить ее от читающейся в ее глазах душевной боли.

– Агата, Валерия, ради бога! – умоляет она. – Не при малышке, mio Dio[22]!

– Девочки, – подает голос недоумевающий Джузеппе, – что еще за история с социальной службой?

Агата готова проглотить язык. Она сама удивлена, как до сих пор не разревелась. Угораздило же ее проговориться! Господи, теперь все рухнет…

– Агата ничего вам не рассказывала? – звонким голосом спрашивает у родителей Валерия. – Я официально потребовала вернуть мне опеку над Хлоей. Решение будет принято после праздников. Ясное дело, Агата, безупречная Агата, святая Агата, наплела про меня социальной службе невесть что. Но я не горюю, судья по семейным делам обязательно признает мою правоту, и мне скоро вернут мою дочь.

За этим объявлением следует гробовая тишина. Агата закрывает лицо салфеткой. Роза шатается, но еще крепче держит Хлою. Джузеппе бледен как снег.

– Агата… – бормочет он. – Скажи, что это неправда. Она ведь этого не сделала?

Младшая дочь не в силах ответить, слишком тяжело у нее на душе.

– Значит, я навсегда останусь жить с мамой? – спрашивает Хлоя.

Искренняя надежда, звучащая в детском голоске, – последний удар кинжалом Агате в самое сердце. Она опрокидывает свой стул, убегает в свою комнату и падает на кровать с окровавленной душой и с залитым слезами лицом.

Зарывшись лицом в подушку, она слышит сквозь рыдания звон посуды и невнятные голоса. Слова взволнованной Хлои разобрать проще.

– Почему zia грустит? Она не рада за меня?

От входной двери доносится шорох одежды, кто-то садится на край ее кровати, шершавые пальцы гладят ее по голове.

– Агата, милая, – слышит она голос отца, – mamma уложила Хлою и уезжает с Валерией домой.

Агата что-то мычит в подушку, потом спрашивает:

– А ты?

– Я? Надо же кому-то доесть лазанью. Хотя есть и более срочные дела…

Агата слышит отцовское кряхтение, падение ботинок на ковер, скрип кровати. Джузеппе прилег рядом с ней.

Тогда она отрывает голову от мокрой подушки и прижимается к плечу своего отца, тот обнимает свою маленькую несчастную мышку.

– Все это так меня печалит, cara mia, у меня нет слов.

– У меня тоже, papa.

– Мне хотелось бы тебе обещать, что все наладится, но не могу, потому что не знаю.

Агата наполовину вздыхает, наполовину всхлипывает.

– Я жалею, что пожелала возвращения Валерии в нашу жизнь…

Джузеппе не отвечает. Он не знает, что она имеет в виду, и считает, что так лучше. Ему остается гладить дочь по голове, просить ее закрыть глаза. Агата слушается отца, и тот поет ей своим воркующим басом колыбельную «Битлз», которой баюкал ее в детстве:

Пока звучит песня, пока отец обнимает дочь, пока длится это отнятое у хода времени мгновение, Агата опять превращается в маленькую девочку. Она боготворит каждую волшебную секунду, пока не погружается в сон.