Алекс в отвратительном настроении.

Он не из тех, кто, чуть что, выплескивает свое раздражение. Наоборот, что бы ни случилось, он предпочитает сохранять самообладание. Неприятности побуждают его скрывать свои чувства, напряженно размышлять, замыкаться в себе. Но знающие его люди умеют правильно толковать этот угрюмый взгляд, насупленные брови, этот тон, сочетающий нетерпение и раздражение.

Агата Мурано вывела его вчера из себя. Кем она себя возомнила? Решила, что может вытворять все, что ей вздумается? Дезертировать без спросу? Что ни говори, преждевременные каникулы ее племянницы – подходящий повод, дерзкой оформительнице выпала прекрасная возможность избегать встреч с ним – не это ли так его злит?

Он с пыхтением тянется за тартинкой, от души намазывает ее маслом, зачерпывает ложкой из баночки черничное варенье.

По совести говоря, она перерабатывала, не жалея себя, так старалась целый месяц для «Галереи Артман», что вполне заслуживает лишних двух недель к отпуску. Проблема не в этом, а в том, что Алексу не по нраву, когда ему дают от ворот поворот. Но он все равно не изменит свое вчерашнее решение. Он – босс, он выдвигает ультиматум, и не в ее интересах им пренебрегать.

Бутерброд выскальзывает из его скольких от масла пальцев и, согласно известному закону, падает на скатерть вареньем вниз.

– Вот дерьмо!..

Сидящие напротив него Луи и Клементина поднимают носы от своих тарелок.

– Дядя выругался! – радуется младший.

– Прошу прощения, – ворчит Алекс, соскребая ножом варенье от скатерти. – Это больше не повторится.

– Надо было раньше нам сказать, что что-то не так, – подает голос Стефани.

Он с удивлением поднимает голову и смотрит на сестру, потом на мать.

– С чего ты взяла, что у меня что-то не так?

– Вчера ты вернулся с работы чернее тучи, за весь ужин не произнес ни словечка, не проявил интереса к фильму, который мы смотрели, сегодня утром твое раздражение можно пощупать. Что у тебя за проблема?

Алекс хмурится. Ему сейчас не до разговоров, поэтому он уходит от ответа.

– Все в норме. Сегодня утром у меня собрание правления на другой фирме, есть о чем подумать.

– Ну, как скажешь… – отступает сестра, пристально на него глядя.

Он не отвечает. Без разницы, верит она ему или нет. Он сейчас не в настроении разговаривать, тем более со всем семейством сразу.

Он подливает себе кофе, не подозревая, что следующий выстрел произведет мать.

– Ваш отец был таким же. Когда его беспокоило что-то личное, он пребывал в невыносимом настроении и придумывал в свое оправдание профессиональные предлоги. Но меня ему было не провести.

Алекс и Стефани дружно поворачиваются в матери. Та пьет мелкими глотками чай, едва касаясь сложенными куриной гузкой губами фарфора.

– Мама? – зовет ее Алекс.

– Я сказала, что ты ведешь себя, как твой отец, Александр. Он всегда придумывал ложные оправдания, лишь бы не признаваться, что его на самом деле беспокоит. Бог знает, что он скрывал.

Алекс щурится.

– Да ну?

– Алекс, – вмешивается Стефани, – я не уверена, что сейчас подходящий момент…

Она указывает кивком головы на Клементину и Луи, присутствующих, ничего не понимая, при этом натянутом разговоре. Александр согласен отступить, но мать уже закусила удила, сейчас ей нет дела до внуков.

– Перестань, Александр, не станешь же ты утверждать, что не знал о проделках вашего отца?

– Мама! Умоляю, здесь дети… – всплескивает руками Стефани.

– Дети, дети… Разве у них нет права знать, что их дед был патентованным бабником?

Алекс и Стефани Артман дружно таращат глаза. Почему их мать решила разоткровенничаться о своей семейной жизни именно в это утро, да еще при Клементине и Луи?

– Что такое «бабник»? – интересуется Луи.

– Почему дедуля был «патентованный»? – подключается к брату Клементина.

Стефани останавливает их властным жестом.

– Дети, ступайте собираться…

– Но мы еще не дое…

– Марш!

Обычно Стефани – сама мягкость, но ее дети знают, что, когда она переходит на такой повелительный тон, возражать ей бессмысленно. Они с разочарованным видом вылезают из-за стола, покидают гостиную и бредут наверх, в свою ванную.

Убедившись, что они остались втроем, Стефани напускается на мать:

– Что на вас нашло, мама? Куда это годится, нести при детях такую ахинею?

– Нет, Стефани, это далеко не ахинея. А то ты не знала своего папашу! Он не первый и не последний, кто вел двойную жизнь. Что поделать, он был всего лишь мужчиной. Прости, дорогая, знаю, ты его обожествляла, но никто не безупречен, то, что он ходил налево, не мешало ему тебя любить.

Вот мать и довела дочь до слез. Та в волнении поворачивается к брату.

Алекс с самого начала помалкивал, только гипнотизировал взглядом мать.

– Алекс, скажи, наконец, что-нибудь!

– Вы знали… – бросает он матери.

– Что ваш отец мне изменяет? Конечно, знала. О таких вещах нельзя не знать.

– С Мари Вердье, – уточняет сын. – Вы знали о ней.

При упоминании имени бывшей ответственной за массовые мероприятия в «Галерее» морщинистые пальцы Эмильены Артман так вцепляются в фарфоровую чашку, что грозят ее раздавить.

– С Мари Вердье, с другой, что это меняет? – произносит она. – Ваш отец был свиньей, как и вся остальная его порода.

Стефани испуганно вскрикивает, в Алексе бурлят противоречивые чувства. Да, конечно, их отец изменял их матери, и ему, как преданному сыну, положено вступиться за ее поруганную честь, но в его памяти всплывают слова из исповеди Мари Вердье.

– Он любил ее… – бормочет он.

Старуха со звоном опускает чашку на блюдце.

– Не смей, Александр!

– Что вы мне запрещаете, мама? Понять по прошествии стольких лет, что папа любил другую? Хорошенькое дело! Знаете, что я думаю? Что он, наоборот, был вам очень верен, даже слишком!

Мать усмехается не то с ненавистью, не то с презрением.

– Верен, говоришь? Тогда объясни, сынок, что это значит.

– Я не знаю и не хочу знать, сколько было у папы любовниц. Зато я знаю другое: его связь с коллегой шла гораздо дальше тайных свиданий в номере отеля. У него были с ней настоящие любовные отношения. Но при этом он оставался с вами, мама. Он так от вас и не ушел. Он вел эту двойную жизнь, выходящую за пределы здравого смысла, чтобы не разбивать вам сердце, чтобы сохранить семью, чтобы не пострадали мы со Стефани. Он хотел быть честным в меру возможности, хотел сохранить верность клятве, которую дал вам, поэтому не ушел, не бросил вас. Вот в каком смысле он был вам верен, мама. Отчасти в ущерб собственному счастью. И я запрещаю вам называть его свиньей!

Старуха бледнеет до синевы. Она приняла удар, собралась с силами и отвечает не терпящим возражения тоном:

– Значит ли это, что ты одобряешь поступки своего отца, Александр? Что винишь во всем этом меня?

Сын в отчаянии воздевает руки к потолку.

– Никого я не одобряю и не виню, мама! Никого! Папа причинял вам боль? Искренне вам сочувствую. Но почему он смотрел на сторону? Чего не находил здесь? Я не хочу этого знать, это касалось только его, я не хочу его осуждать. Каждый из вас нес свою долю ответственности в этой истории, и не наше дело вас судить. Мы – ваши дети, а не арбитры в том, что происходило много лет назад. Папа умер, мама, и я не допущу, чтобы вы плевали на его могилу.

Эмильена Артман, сохраняя остатки достоинства, аккуратно складывает свою салфетку и спрашивает сына:

– В котором часу у тебя собрание правления?

Удивленный Александр смотрит на часы.

– До начала еще целый час, а что?

– Прекрасно, у тебя есть время собрать вещи. Если хочешь, я попрошу Андре помочь тебе спустить вниз чемоданы.

– Прошу прощения?

– Ты немедленно отсюда съезжаешь, Александр. Пока еще этот дом мой, и так было не одно поколение. Либо ты приносишь мне извинения за свои возмутительные речи, либо ищешь себе другое пристанище. В отелях нет недостатка. Кстати, почему бы тебе не воспользоваться гостеприимством Мари Вердье? В конце концов, раз она делала твоего отца таким счастливым, то могла бы постараться и для своего пасынка, разве нет?

Александр ошеломлен, он дрожит от плохо сдерживаемой ярости. Но перед ним мать, поэтому он не позволяет себе произнести слов, о которых потом всю жизнь жалел бы.

– Прекрасно, я так и сделаю: избавлю вас от своего присутствия. Обойдусь без Андре, сам справлюсь.

Он уже собирается покинуть гостиную, но на пороге задерживается, оборачивается и обращается к сестре:

– Надеюсь, ты это переживешь.

Ответом ему служат только поднятые плечи сестры, уткнувшейся лицом в салфетку.

– Смотри, не дай себя загрызть, Стефани.

Захлопывая спустя сорок минут дверь родного дома, он не знает, последний ли раз спускается по этому крыльцу, но уверен в одном: теперь ничего уже не будет так, как раньше.

Встреча с социальным работником произвела на Агату смешанное впечатление. Анн-Софи Леук – миниатюрная молодая женщина, улыбчивая и энергичная. Все прошло чрезвычайно вежливо, первые минуты – попросту хорошо. Гостья согласилась выпить чаю, первые чисто административные вопросы решились с ходу. Дальнейший разговор касался отношений Хлои и Агаты.

У второй не было ощущения, что ей задают хитрые вопросы. Она отвечала как на духу, следуя принципу, который Джузеппе внушал ей все ее детство: «Тебе простятся все ошибки, главное, будь честной и искренней».

Анн-Софи Леук ни разу не вышла из своей роли. Она записывала ответы Агаты в кожаную книжицу, сохраняя профессиональную сдержанность и не допуская, чтобы ее собственное отношение могло подвергнуться расшифровке.

Дальше она попросила привести ей Хлою. И тут тучи, которые, как считала Агата, давно рассеялись, разом сгустились. На протяжении всего разговора с уст племянницы не сходило имя ее матери. Мама то, мама се… При попытках Агаты вмешаться и расставить акценты Анн-Софи Леук напоминала ей, что это недопустимо. Агате оставалось сдерживать досаду, бессильно слушая панегирики Валерии в исполнении ее дочери.

Слава богу, Хлоя не преуменьшила значение Агаты в своей жизни. Более того, она проявила редкую для своего возраста зрелость. Но в разговор неизбежно возвращалась Валерия, ее обещания, при упоминании которых у Хлои загорались глаза.

Перед уходом гостьи Агата отправляет Хлою в ее комнату. Анн-Софи Леук уже надела пальто и направляется к двери.

– Прошу вас, мадемуазель Леук, еще одно словечко!

Кажется, женщина ждала этого, она оборачивается с благосклонным видом.

– Я знаю, что вы хотите мне сказать, мадемуазель Мурано. Вы вернетесь к сказанному племянницей, внесете уточнения по ряду фактов… Все люди в вашем положении поступают одинаково. Это совершенно закономерно, но бесполезно. Я сама интерпретирую полученные ответы, это мое ремесло.

– Конечно, я полностью вам доверяю. Но если послушать Хлою, то ее мать – сама безупречность, попросту принцесса из сказки. Но я обязана открыть вам глаза на Валерию, на ее патологическую нестабильность, ее шизофрению. Месяцами от нее нет ни слуху ни духу, а потом она обрушивает на дочь обещания, которые никогда не сдерживает. Она сидит на медикаментах…

– Прекратите!

В первый раз за всю встречу Анн-Софи Леук перестает улыбаться и повышает голос. Агата от удивления прикусывает язык, тогда та смягчается.

– Простите, мадемуазель, но я дам вам один совет. Поверьте, это не входит в мои обязанности. Знаете, в подобных случаях мы обязательно выслушиваем все стороны. Не думайте, что мы легко отнесемся к просьбе вашей сестры и бездумно вернем ей родительские права. Мы с ней уже встречались, социальная служба делает все необходимое. Мой вам совет: не спешите обвинять противную сторону. Наша служба всегда плохо воспринимает любое очернение, нападки. Сосредоточьтесь на Хлое, ничего не меняйте в ваших привычках. А в остальном доверьтесь нам.

Агата пристыженно опускает голову.

– Приму к сведению.

– Спасибо за встречу, хорошего вам дня, мадемуазель Мурано.

Анн-Софи Леук уходит, бесшумно затворив за собой дверь. Эффект от ее слов совсем не тот, какого она ждала.

«Доверьтесь нам»…

Сейчас Агата Мурано полна сомнений. Никогда еще она не чувствовала себя так неуверенно. Ей кажется, что вся ее былая уверенность разлетелась на куски, что счастье утекает между пальцев.

Еще немного, и она не выдержит. Нужно двигаться, нужно сосредоточиться на чем-то другом, иначе верх возьмут тошнота и отчаяние.

Ей на память приходит вчерашний визит Александра Артмана. Гендиректор «Галереи» был не на шутку раздражен и полон решимости. Вдруг он выполнит свою угрозу уволить ее, если она не вернется на работу? Он вправе ей грозить, но она дала себе слово не уступать, она достаточно сделала для «Галереи», чтобы ее оставили в покое хотя бы на пять дней. Но, рискуя приступом паники, она думает о том, как повлияет ее увольнение на решение судьбы Хлои. Это стало бы лишним гвоздем в ее, Агаты, гроб. Лишится работы – как пить дать потеряет право на опеку над племянницей.

Решение принимается за пару секунд. Александр потребовал, чтобы она завтра же вышла на работу, а она сделает лучше – вернется уже сегодня днем. Не ради него, а ради себя. Ее корабль протекает, как решето, спасти свое рабочее место – последняя остающаяся у нее спасительная соломинка.

Скрепя сердце она берет телефон и звонит матери.

– Mamma, окажи мне услугу…

Придя в «Галерею», Алекс еле отвечает на приветствия своих подчиненных. Он сознает, насколько замкнут сейчас, насколько враждебен.

Он прячется в своем кабинете, падает в кресло, закрывает глаза, заставляет себя глубоко дышать. Когда все плохо, надо разбираться с каждым делом по отдельности. Самое насущное – найти, где переночевать. Городские отели ему незнакомы, но он не сомневается, что Жанин все сделает, чтобы он не испытывал неудобств. Он зовет ее – сначала в открытую дверь между их кабинетами:

– Жанин, можно попросить вас зайти?

Он ждет несколько секунд, секретарша не отзывается.

– Жанин!

По-прежнему ничего. Александр встает и заглядывает в соседнюю комнату. Там пусто. Проходит десять минут, все остается по-прежнему.

Он раздраженно выходит из кабинета, спускается по лестнице на четвертый этаж и, опершись на ограждение, наблюдает за своим магазином. Если он надеется высмотреть сверху седую голову своей секретарши в толпе, то разочарование не заставляет себя ждать.

Куда же она подевалась?

Он уже собрался возвращаться к себе в кабинет, как вдруг видит Максимилиана, несущего по проходу длинную лестницу.

– Максимилиан!

При звуке голоса гендиректора электротехник вздрагивает, едва не роняет лестницу себе на ноги, успевает ее подхватить и морщится от боли в пояснице.

– Минутку, месье Артман…

Стараясь не гримасничать от боли, он аккуратно приставляет лестницу к стене и направляется к Александру, вытирая ладони о свой комбинезон.

– Чем могу быть вам полезен?

– Вот уже двадцать минут я разыскиваю Жанин, на рабочем месте ее нет, и она не торопится вернуться. Как мне, спрашивается, работать?

Удивленный раздражением в голосе своего молодого патрона, Максимилиан степенно отвечает ему:

– Полагаю, она в мастерской у мадемуазель Мурано.

Александр скептически приподнимает бровь.

– Агата Мурано вернулась? Я думал, у нее отгул.

Максимилиан пожимает плечами.

– Мне ничего не известно, месье Артман. Жанин сказала мне всего лишь, что спустится в мастерскую. Наверное, ей надо что-то утрясти с Жозе… с мадемуазель Роже.

– Пойду сам взгляну, так будет быстрее всего. Чем заняты вы сами?

– Гирлянды вот-вот оторвутся, – объясняет Максимилиан, – я их закрепляю.

– Правильно, только быстрее! Эта лестница, стоящая поперек прохода, производит неважное впечатление.

Алекс сам знает, какой он сейчас несносный, но справиться с собой выше его сил. Вместо того чтобы извиниться, он, не дожидаясь лифта, бежит вниз по лестнице в мастерскую, где его удивленно встречают Жанин, Жозефина и… Агата Мурано.

Он делает вид, что не видит в этом собрании ничего необычного. Глядя свысока на женщин, он с пренебрежением говорит:

– Теперь понятно, почему на этаже пусто. У дам кофе-брейк?

Дамы недоуменно переглядываются. Слово берет Жанин:

– Александр, я спустилась поговорить с мадемуазель Мурано и мадемуазель Роже о поставках и о…

– Разве они не могут сами утрясти это с коммерческой службой? – сварливо перебивает ее Александр.

Но Жанин умеет за себя постоять. Ее голос спокоен, но тверд:

– Если вы позволите мне договорить, Александр, то я объясню, что пришла за списком поставщиков, чтобы по традиции направить им новогодние поздравления. Заказы остаются, разумеется, на совести коммерческой службы и господина Реймона.

Александр несколько секунд молчит, понимая, что опозорился. Но о раскаянии не может быть речи, ему сейчас не до того. Он отвечает тем же тоном:

– Понятно. И как, получили свой список?

Жанин показывает ему папку, которую держит под мышкой.

– Все здесь.

– Вот и славно. В таком случае, Жанин, я позволю себе попросить вас вернуться на ваше рабочее место. Вы мне нужны, чтобы…

Продолжать невозможно. Нельзя же в присутствии Агаты Мурано и Жозефины Роже просить секретаршу найти ему отель! Его семейные дрязги их не касаются.

– … словом, по срочному делу. Я все объясню позже.

– Так это срочно или может повременить? – спрашивает Жанин с легкой улыбкой. Ее цель – разрядить обстановку, но это напрасный труд. Когда он в бешенстве, лучше вообще обходить его стороной.

– Очень остроумно, Жанин. Раз вы уже успели хорошо провести время и все обсудить и раз список для новогодних поздравлений уже готов, то мне больше не придется носиться по всему магазину и искать вас за каждым углом.

Агата не верит своим ушам. За почти сорок лет, отданных Жанин «Галерее», никто никогда не разговаривал с ней в таком тоне. Бедняжка буквально потрясена. Даже Жорж Артман, тоже, бывало, впадавший в ярость, никогда не обходился с ней так несправедливо. Жанин вступилась бы за себя сама, но ее опережает Агата.

– Можно узнать, почему вы так разговариваете с Жанин? – возмущенно обращается она к патрону. – Это неслыханно!

– Агата, – пугается секретарша, – это вы зря, уверяю вас…

– Вовсе нет, – упорствует та. – Послушайте, ведь вы – самая безупречная сотрудница магазина со времени его создания, вот на ком месье Артман по некоей ведомой одному ему причине решил сорвать свое раздражение! Что это вообще такое? Мне показалось, или в «Галерее Артман» будут теперь возводиться египетские пирамиды под щелканье бича?

Агрессивность директора поставила их в тупик, но контратака Агаты выглядит еще более неожиданно. Жанин и Жозефина разевают рот от неожиданности и уже готовятся к новому взрыву.

Но патрон ограничивается презрительной усмешкой.

– Полюбуйтесь на нашу защитницу вдов и сирот! Счастливы обнаружить, что вы по-прежнему на меня работаете, мадемуазель Мурано. Вы хоть помните, в какой стороне ваш собственный кабинет? Или мы обязаны вашим неожиданным возвращением какой-то другой причине?

Плохо замаскированный намек на его вчерашнюю угрозу попадает в цель. Агата кусает губы, чтобы не бросить ему в лицо заслуженное оскорбление.

– Никто не посмеет назвать меня лентяйкой, – холодно парирует она.

– Мы пополнили запасы: украшения, сладости, шарики и все прочее, – вмешивается Жозефина и указывает на гору коробок в глубине комнаты. – Счастье, что Агата вернулась, одна я бы с этим не разобралась.

Агата признательно смотрит на свою ассистентку, бросившуюся ее защищать, та – единственный лучик света во всей этой истории.

Александр Артман ошарашенно таращит глаза на весь этот товар, с которого еще не снята упаковка.

– Подождите… Вы хотите сказать, что все, что я здесь вижу, предназначено для сегодняшней анимации?

– Сегодняшней и последующих дней, – уточняет Жозефина.

– Вам ни за что не успеть все это распаковать и пустить в дело! – опять повышает он голос. – Вы видели, какой у нас наплыв посетителей? Видели успех нашего Рождественского Деда? Не понимаю, мадемуазель Мурано, как вы умудрились устроить себе отгул именно на этой неделе!

Жозефина вбирает голову в плечи, чтобы стать незаметнее. Агата кладет руку ей на плечо.

– Все хорошо, Жоз… – Она переводит взгляд на босса. – По-моему, все всё поняли. Позвольте нам сделать нашу работу, возможно, вы будете приятно удивлены.

– О, да, вижу, какие вы силачки. А еще в работе очень помогает болтовня. Вызовите Максимилиана, Жанин, очень вас прошу. Пусть немедленно идет сюда.

– Месье Артман, – пытается возразить Жозефина, – уверяю вас, что…

– Довольно споров, делайте то, о чем я вас попросил.

Жанин приходится подчиниться своему молодому начальнику и позвонить по своему старому сотовому Максимилиану. Разгневанная Агата испепеляет взором Александра Артмана.

Через несколько минут появляется Максимилиан Пеннек – бледный, напряженный, держащийся за поясницу и корчащий гримасы.

– Что с вами, Максимилиан? – пугается Жанин.

Вместо ответа электротехник качает головой и страдальчески улыбается.

– Неудачно потянулся за чем-то, все эта лестница, будь она неладна… Ничего страшного.

– Тем лучше, – вмешивается Александр. – Все эти коробки надо срочно поднять наверх, поближе к нашему Дедушке Морозу.

Мастер на все руки косится на гору коробок у дальней стены.

– Я схожу за тележкой.

– Обойдемся без тележки! – Александр сам бросается к коробкам. – Делай, как я!

Максимилиан умоляюще смотрит на Жанин. Какая муха укусила сегодня патрона? Его не узнать! Секретарь бессильно пожимает плечами. Электротехник тяжелыми шагами идет следом за патроном.

– Держите! – Тот передает ему первую коробку. – Это не тяжело. Отвезете несколько наверх в лифте, спуститесь за остальными, сложите все у дверей, идет?

Максимилиан не отвечает, он крепко держит первую коробку, Александр Артман водружает поверх нее еще две. Электротехник старается не замечать боль в пояснице, хотя больше не чувствует ни своей спины, ни вообще всего тела, исключение – дергающая боль в левой руке, от которой у него сводит скулы.

Он не успевает вспомнить, что такая боль предвещает инфаркт. Еще секунда – и он под испуганный крик Жанин растягивается на полу среди коробок.