В этой истории несколько раз заходила речь об академическом соперничестве между немецкими профессорами. В личных делах сотрудников Гёттингенского университета хранится типичный документ, касающийся постоянной угрозы переманивания выдающихся ученых. В написанном в 1926 году письме математик Рихард Курант предупреждает, что, возможно, другие заведения планируют сманить из Гёттингена знаменитого физика Макса Борна[241]. Курант призывает Гёттинген предпринять активные усилия, чтобы удержать Борна, поскольку тот – «один из тех коллег, от которых зависит международная репутация Университета».
Рядом со словом «коллег» неизвестный чиновник написал карандашом другое слово – «евреев».
До 1933 года откровенная дискриминация, с которой сталкивалась Эмми Нётер, была основана исключительно на том, что она была женщиной. Ее семья не стремилась скрывать свое происхождение, хотя их не особенно интересовала религия или еврейские культурные традиции. Действительно, в детстве Эмми некоторое время посещала еврейскую религиозную школу, что было несколько необычным для того времени и места. Во взрослом возрасте она не проявляла интереса к этим материям.
И Макс Нётер, и Пауль Гордан (научный руководитель докторской диссертации Эмми Нётер) также были евреями. Из-за происхождения для них были закрыты некоторые перспективы, и им приходилось долго дожидаться продвижения по службе[242]. В 1875 году Феликс Клейн способствовал Максу в получении его первого места в Эрлангене – десятилетия спустя знаменитый математик окажет поддержку и его дочери[243].
Корни Эмми Нётер не были секретом и могли быть обнаружены любым, кто проявил достаточно праздного любопытства. Есть некоторые свидетельства, что ее еврейское происхождение отчасти стало причиной того, как с ней обращались, хотя в подробности она не входила. Например, некоторые авторы убеждены, что Гёттингенская Королевская академия наук отказалась принять Нётер в число своих членов по трем причинам: та была еврейкой, женщиной и по меньшей мере сочувствовала социалистам. (Многие и правда считали ее социалисткой, хотя она уже давно выбыла из партии, к которой недолгое время принадлежала, и не принимала участия в политической деятельности.) Вполне могло быть и так, что, не будь хоть одной из этих причин, академию удалось бы убедить принять Нётер в свои ряды.
Она, несомненно, заметила, что в 1932 году ее заставили выселиться из квартиры после того, как другой житель того же пансиона обозвал ее «марксистски настроенной еврейкой»[244]. Это насильственное выселение – первый подобный инцидент в жизни Эмми Нётер, о котором сохранилось историческое свидетельство. Городу Гёттингену была свойственна политическая культура, очень отличавшаяся от атмосферы в университете: процент населения, голосовавшего за связанные с нацистами партии, был здесь выше, чем в Германии в целом[245].
Гёттингенский университет – по крайней мере, те его части, где роились математики и ученые-естественники, – мог отчасти послужить убежищем от охватившей континентальную Европу эпидемии антисемитизма. Но нет сомнений, что ненависть к евреям носила характер эпидемии, что такое положение сохранялось веками и могло ужасно отразиться на жизни евреев, пытавшихся построить научную карьеру. В своей автобиографии «Путь» (Quest) Леопольд Инфельд, товарищ Эйнштейна по работе, написавший в соавторстве с ним научно-популярную книгу «Эволюция физики» (The Evolution of Physics), трогательно рассказывает о трудностях, с которыми он как еврей столкнулся, строя научную карьеру в Европе перед Второй мировой войной[246]. Инфельд говорит, что не мог занять академическую должность в родной Польше, и о том, как его кандидатуру постоянно отклоняли, тогда как менее квалифицированные люди нееврейского происхождения делали завидную карьеру. Он описывает, в какое изумление пришел во время путешествия в Англию, когда обнаружил страну, где о нем судили по его заслугам, а происхождение, по сути, не имело значения.
Сразу по окончании Первой мировой войны в Германии укоренился новый штамм антисемитизма – тот, что напрямую повредит Нётер и многим ее коллегам. В комментарии к сборнику их с Эйнштейном писем друг к другу Макс Борн указал, когда «антисемитизм впервые стал страшной угрозой для немецкой науки»[247]. Он описывал встречу немецких врачей и ученых, состоявшуюся в сентябре 1920 года, где Эйнштейн с нехарактерным для него гневом ответил на яростные нападки физиков Филиппа Ленарда и Йоханнеса Штарка. Борн считает, что отцом абсурдной идеи о противостоянии «еврейской» и «немецкой» физики был Ленард, который после той встречи начал систематически преследовать Эйнштейна. При нацистском режиме два эти физика-антисемита стали организаторами науки и отвечали за чистки университетов от исследователей-евреев. Хотя оба были влиятельными учеными, в конечном счете получившими Нобелевскую премию, в этой связи Штарк и Ленард упоминаются сегодня не чаще, чем в связи с их сотрудничеством с нацистами и гонениями на Эйнштейна, в том числе – безумными нападками на «еврейскую физику».
(За пять лет до этой встречи Давид Гильберт помешал принять Штарка на работу в Гёттинген, потратив на это немало усилий и политического влияния. Гильберт признавал, что с академической точки зрения Штарк был самым квалифицированным кандидатом, но настаивал, что его национализм и антисемитизм делают его для Гёттингена неприемлемым. Полагаю, этот эпизод обозначает границы сугубо меритократической политики Гильберта.)
В некоторых отношениях студенты университетов были самыми страстными распространителями нацистской заразы, как, увы, слишком часто случается с реакционными движениями[248]. К 1930-м годам идея, будто существуют такие явления, как арийская и еврейская математика и физика, были широко восприняты, причем «еврейские» науки считались в каком-то смысле декадентскими или не немецкими. Гёттингенский анекдот того периода может проиллюстрировать то, как эта социальная болезнь охватила университет и подготовила сцену для грядущих событий. Студенты организовали бойкот занятий Эдмунда Ландау, гёттингенского профессора еврейского происхождения. (Мы встречались с профессором Ландау в предыдущей главе, когда тот сокрушался о том печальном обстоятельстве, что Эмми Нётер родилась женщиной.) Прийдя на занятие, он обнаружил, что двери аудитории заблокированы. Студенты – организаторы бойкота объяснили ему, что они – арийцы и настаивают на том, чтобы им преподавали лишь арийскую математику.
Некоторые немецкие чиновники от науки, отвечавшие за реализацию антисемитских постановлений правительства и подчинявшие свои решения популярной антиеврейской истерии, не считали себя антисемитами. Временами студенты-нацисты поддавались желанию рационализировать свои действия, направленные против преподавателей-евреев. Один из таких лидеров студенческого протеста попытался объяснить Ландау причины бойкотирования его занятий. Он сказал профессору, что протесты направлены не против того «как еврея», но лишь должны «защитить» юных немецких студентов от изучения математического анализа под руководством человека «совершенно чуждой расы»[249]. Он не сомневался, что Ландау способен преподавать «абсолютно интернациональные научные аспекты» математики, но, по мнению этого студенческого вождя, математике были присущи «более широкие образовательные» ценности, нечто, касающееся «духа» вещей, что каким-то образом было связано с «расовой принадлежностью индивида». Поэтому, очевидно, «преподаватель-еврей не должен учить немецкого студента».
Через два дня после того, как прозвучали эти слова, Ландау подал заявление о досрочном выходе на пенсию.
В 1935 году знакомый к тому времени уже эмигрировавшего математика Рихарда Куранта написал ему письмо, в котором описывал, как антисемитизм стал в Германии повсеместным, и добавлял: «Кажется, будто бо́льшая часть населения сошла с ума – одной из характерных черт этого безумия является то, что все жертвы, за исключением двух или трех, люди нормальные и (зачастую) приятные»[250].
Идея расовых различий в научной или математической мысли представляется нам нелепой, но в ту эпоху в Германии это убеждение было расхожим мнением[251]. Как я говорил выше, если мы хотим понять действия и высказывания людей иного времени и иной страны, нужно попытаться разобраться в их мировоззрении, сколь бы чуждым оно нам ни казалось.
Даже блестящий Феликс Клейн воспринимал как должное идею, будто математические способности и стиль являются генетически детерминированными, без стеснения участвуя в любительских антропологических штудиях, которым предавались его коллеги. Что касалось Клейна, когда речь заходила о притоке математиков еврейского происхождения на математические факультеты немецких университетов, он приветствовал «свежую кровь», которая, подобно укрепляющему бальзаму, шла на пользу немецкой математике. Разумеется, вливание этой свежей крови обеспечивали и евреи, обратившиеся в христианство. Еврейство и то влияние, которое оно оказывало на математический стиль, было в крови, и крещение на него не влияло.
На личном уровне Клейн подыскивал места для многих коллег-евреев, иногда с раздражением обсуждая с ними то прискорбное обстоятельство, что из-за своей расы они могут столкнуться с неприязнью. Институт или отделение зачастую с готовностью принимали определенное количество евреев, но ситуация обострялась, если тех становилось чересчур много, и Клейну при строительстве своей математической империи приходилось решать непростые задачи, добиваясь демографического равновесия. Я бы почувствовал, что допустил здесь небольшую неточность, если бы не напомнил читателю, что в то время многие высшие образовательные учреждения в других странах, в том числе США, также вводили сходные неофициальные или негласные квоты[252].
В этом отношении, как и в столь многих других, Гильберт опять выделяется из толпы. Нас может удивлять, почему его слова, которые приведены ниже, так часто цитируют. Разве это не констатация очевидного? Но это все равно, что критиковать Шекспира за то, что тот использует слишком много шаблонных фраз. Гильберт произнес эти слова в ином контексте: то была речь в поддержку международного сотрудничества математиков, возродившегося после Первой мировой войны. Но это заявление прозвучало бы еще острее в ситуации, сложившийся несколькими годами позже:
Давайте задумаемся о том, что мы как математики находимся на высочайшей вершине цивилизации точных наук. У нас нет иного выбора, кроме как занять это высочайшее из положений, ибо все границы, в особенности национальные, противоречат природе математики. Совершенно не понимает нашу науку тот, кто проводит различия меж народами и расами, причем на весьма шатких основаниях. <…> Математика не знает рас и географических границ. Для математики весь мир культуры – одна единая страна[253].
Немецкие расовые теории, которые серьезно воспринимали Клейн и его друзья, могут показаться извращенными и глупыми. Но нет ничего опаснее идеи. К 1930-м годам академически презентабельные теории о различии способностей представителей разных рас, к которым часто прибегали, чтобы превознести характерный для евреев математический склад ума, или применяли, по крайней мере, нейтрально, быстро превратились в зловредный расизм, видевший в евреях захватчиков и растлителей добродетельного немецкого общества, чьи декадентские математику, точные и естественные науки следовало вытравить во имя истинно арийской разновидности этих дисциплин. В научных журналах появлялись вполне академические статьи, в которых объяснялось, каково разлагающее воздействие еврейской математики и точных наук. В одном из образцов такого абсурдного анализа математика Гильберта приводилась как типичный пример «немецкого типа математики», тогда как математика Нётер была примером совсем иного рода[254]. Эйнштейн, теперь уже достигший статуса знаменитости, стал в немецкой прессе популярным мальчиком для битья. Авторы-антисемиты использовали контринтуитивную природу теории относительности для того, чтобы высмеивать Эйнштейна как представителя растленной еврейской науки, очевидным образом лишенной смысла. Один немецкий журнал поместил на обложке его фотографию с подписью: «Еще не повешен»[255].
Древний предрассудок в прошлом влиял на перспективы Эйнштейна не столь очевидным образом, чего сам он подчас не замечал. Эйнштейн получил свою первую работу по специальности (в Цюрихском университете) несмотря на то, что сотрудники факультета были полны сомнений по поводу его «иудейского» происхождения[256]. В своем отзыве они писали, что их могли бы насторожить неприятные иудейские черты характера, если бы рекомендация одного из знакомых Эйнштейна не убедила их в том, что тот представляет собой исключение из правила.
Нацисты могли воспользоваться рядом существовавших до того причудливых расистских концепций в сочетании с древней ненавистью, чтобы такие меры, как изгнание евреев из университетов и с государственной службы по всей Германии, оказались приемлемыми для критической массы не только невежественных селян, но и интеллигенции. И мир никогда не забудет и не должен забывать о составленном вслед за этим каталоге ужасов.
Складывается впечатление, что для жителей некоторых мест было особенно характерно раздражение по адресу еврейских интеллектуалов. Евреи составляли примерно 1 % населения Германии, но около 8 % – преподавателей немецких университетов. В дни, предшествовавшие захвату Гитлером государственной власти, враждующие политические партии формировали вооруженные отряды, чтобы вести борьбу на улицах, срывать проводившиеся соперниками митинги и защищать своих сторонников. Нацистские военизированные формирования назывались штурмовиками, или отрядами SA (Sturmableitung). Они не только участвовали в межпартийных конфликтах, но и принудительно проводили в жизнь программу национал-социалистов, прибегая к запугиванию и насильственным посягательствам на евреев и их собственность. Вплоть до наших дней их прозвище, «коричневорубашечники», остается синонимом фашистского насилия.
Поскольку в 1930 году Гильберт вышел на пенсию и покинул Гёттингенский университет, ему не пришлось непосредственно иметь дело с тем, что надвигалось. Он оставался в Гёттингене до самой своей смерти, произошедшей в 1943 году.
В 1933 году, когда нацисты получили власть над Германией, Эмми Нётер оказалась одной из первых, кого без церемоний уволили во время того, что превратилось в серию чисток, после которых на государственных и академических постах евреев не осталось. Примечательно, что приказ о ее увольнении отсылал к новому закону, предусматривавшему отставку евреев с государственной службы, но, как было сказано выше, при назначении Нётер на ее должность особо подчеркивалось, что она не будет госслужащей. Однако скромный статус защитить ее не смог.
Предвидя будущее, некоторые ученые к тому времени покинули Германию. Эйнштейна уже не было в стране, когда нацисты пришли к власти. Они украли его счет в банке и недвижимое имущество, заявив, что в его загородном доме было обнаружено опасное оружие (которое на поверку оказалось хлебным ножом)[257].
Эйнштейн до конца жизни сохранит неприязнь к Германии. Он даже порицал своего друга Макса Борна, когда в 1953 году тот вернулся на родину, чтобы способствовать «демократическому восстановлению страны», и критиковал других, кто после войны решил вернуться[258].
Позднее друг Нётер, математик Павел Александров, опишет это событие так:
Через несколько месяцев над немецкой культурой и, в частности, над тем ее очагом, которым столетиями был Гёттингенский университет, разразилась катастрофа фашистского переворота, который за несколько недель развеял по ветру все то, что создавалось длинным рядом десятилетий. Произошла одна из величайших трагедий среди всех испытанных человеческой культурой со времен возрождения, трагедия, несколько лет тому назад казавшаяся невероятной и невозможной в Европе XX века. Одной из ее многочисленных жертв оказалась созданная Эмми Нётер гёттингенская алгебраическая школа: ее руководительница была изгнана из стен университета[259].
После ее увольнения математик Хельмут Хассе организовал кампанию писем в ее поддержку[260]. Он уговорил 14 коллег написать о значении Нётер и настаивал, что ей должны позволить продолжить преподавать хотя бы небольшой группе сильных студентов. Правительство с этим не согласилось.
Хассе представляет собой интересный, хотя и удручающий пример переживания психологического конфликта, изводившего некоторых немецких интеллектуалов того времени. То, как он поддерживал Нётер, и другие отношения с евреями, поддерживавшиеся им на протяжении его научной карьеры, показывает, что ему совершенно не был свойственен антисемитизм властей предержащих. Однако националистический пыл Хассе заставил его поддерживать Гитлера как героя и стремиться к вступлению в нацистскую партию. Идеология нацизма, без сомнения, оказалась для Хассе более приемлемой в силу некоторых его экстравагантных идей. Например, однажды он заявил, что американское рабство пошло на пользу чернокожим – умозаключение, которым он попотчевал своих знакомых, посещая в 1960-х годах Университет штата Огайо[261].
Другие члены академического сообщества Гёттингена были не столь деликатны в поддержке политики нацистов. Вернер Вебер, который был докторантом Нётер, одобрил ее увольнение нацистами и с энтузиазмом приветствовал изгнание других коллег, в том числе Ландау, входившего в диссертационный совет, в котором он защищался[262].
Даже после того, как ее вычистили, Нётер сохраняла такое присутствие духа, чем вдохновляла окружающих. Герман Вейль вспоминает, что «ее мужество, искренность, безразличие к собственной судьбе, выдержка среди окружавших нас ненависти и подлости, отчаяния и горестей были для тех, кто знал ее, моральной поддержкой»[263].
Вейль занял место Гильберта, возглавив математиков Гёттингена. К тому времени он, ровесник Нётер, стал знаменитым математиком, теоретическим физиком и философом. Когда ему предложили престижную должность в Гёттингене, он сначала отказался, сказав, что ему будет неприятно занять место, которое по праву принадлежит Нётер, которую он считал гораздо более одаренным математиком. Но Нётер сказала, что он ведет себя глупо: университет никогда не предложит эту должность женщине, а если ее не займет он, то это сделает кто-нибудь менее достойный. Итак, с ее благословения он вступил в должность. Позднее Вейль напишет о нацистах, что он «пытал глубокое отвращение к позору, который навлек на имя Германии этот режим».
Тотчас после событий 1933 года он оставил свое место. Хотя он не был евреем, но был на еврейке женат, и это могло подтолкнуть к принятию решения. Ранее он получал приглашения приехать в Америку и стать сотрудником нового Института перспективных исследований в Принстоне, штат Нью-Джерси, но не мог и помыслить, чтобы оставить свою обожаемую Германию, несмотря на ужас по поводу ухудшавшейся политической обстановки. Теперь он готовился к отъезду.
Есть несколько теорий, пытающихся объяснить, почему нацисты так срочно расправились с Нётер. Идеология нацизма проникнута ярым женоненавистничеством, что видно уже из замечаний о женской природе, сделанных Гитлером в «Моей борьбе» (Mein Kampf). Будучи одной из весьма малочисленных преподавательниц влиятельного университета, Нётер была на виду. Сам Гёттингенский университет из-за своей репутации не только рассадника либеральных взглядов, но и заведения, привечавшего иностранцев и женщин, значился в первых строках нацистского списка вражеских крепостей. Как уже упоминалось, в прошлом Нётер состояла в социал-демократической партии (левой партии, которую фашисты ненавидели) и даже предоставляла свою квартиру некоторым ее членам для проведения политических собраний. Во время войны она высказывалась в духе пацифизма. В 1928–1929 годах она посещала Москву в качестве приглашенного научного сотрудника, а по возвращении одобрительно отзывалась о тамошних людях и обществе. Некоторые писатели утверждали, что столь раннее увольнение Нётер было связано не столько с ее еврейским происхождением (если оно вообще сыграло в этом роль), сколько полностью обусловлено репутацией коммунистки или сторонницы коммунистов, которой она пользовалась у нацистских властей. Однако в официальном извещении об увольнении говорится о ее еврейском происхождении. Тем не менее политические предпочтения Нётер и ее пол, несомненно, сыграли большую роль в том, что она оказалась в начале списка.[264]
Невозможность работать официально прежде никогда не мешала Нётер заниматься математикой и ее преподаванием, и в этот раз она не собиралась допустить, чтобы отсутствие работы ее затормозило. Но наступили иные времена. Теперь нельзя было негласно читать лекции в аудиториях Гёттингена. Никаких ходатайств о пересмотре решения. И даже Гильберт больше не мог ей помочь. Одно дело – не обращать внимания на чопорных старомодных профессоров теологии; можно было даже найти удовольствие в том, как они пучат глаза за своими моноклями. Но теперь в людей стреляли на улицах. Нельзя было игнорировать нацистов.
И тем не менее она их игнорировала. После увольнения она немедленно сделала два дела. Во-первых, – как всегда, скорее заботясь о других, чем тревожась о себе, – она вместе с Вейлем (отложившим свое бегство в Принстон) немедленно занялась организацией помощи другим профессорам математики, пострадавшим от чисток. Во-вторых, она организовала аудиторию в собственной квартире. Никакой лазейки в законе не нашлось: ей было строго-настрого запрещено учить гёттингенских студентов, будь то за плату или без нее, официально или неофициально. Эти математические собрания проходили втайне. Нётер и ее студенты понимали, что это было диверсией против власти. Но она любила своих студентов и не покинула бы их, а они любили ее и стекались в ее крохотную квартиру на регулярные семинары – и чтобы отведать подчас курьезные плоды ее кулинарных экспериментов.
Однажды, после того как большинство студентов Нётер пришли к ней на очередной тайный урок, в дверь постучали. Она отперла – и увидела человека в униформе безжалостных нацистских штурмовиков-коричневорубашечников.
Все замерли, время остановилось.
Затем мир внезапно двинулся дальше в вихре приветствий, улыбок и теплых объятий. Человек вошел в квартиру – его солдатские сапоги глухо стучали по полу – и занял место среди студентов[265].
Нётер неизменно была готова радостно обсуждать математику с кем угодно, когда угодно, в любых ситуациях. Математика была ее жизнью, ее единственным интересом. Для большинства людей повседневные заботы Нётер и тех немногих ее товарищей, кто вместе с ней путешествовал в высочайшие эмпиреи математической мысли, – часть иного, практически недоступного восприятию пространства. Она жила свою жизнь так, как если бы для нее обычные материи, заполняющие человеческие дни – политика, отношения, материальные блага, – были столь же туманны, далеки и лишены подлинной важности.
После того как чистки преподавателей-евреев в Гёттингене завершились, Гильберт каким-то образом оказался на банкете бок о бок с нацистским министром культуры – Бернгардом Рустом.
Руст был нацистом самого радикального толка, которого считали безумцем даже некоторые другие члены правительства. Он усугублял это впечатление, беспрерывно утверждая и отменяя странные постановления, поправляя маловажные детали школьного расписания, внося изменения в немецкое правописание, требуя от студентов и преподавателей, чтобы те приветствовали друг друга, вскидывая руку в нацистском салюте, и вводя все больше подобных предписаний. (На следующий день после капитуляции нацистов Руст застрелился.) Руст лично принял самое активное участие в составлении списков евреев, которые подлежали чистке. Известный сторонник концепции «еврейской науки», он утверждал: «Научные проблемы предстают всем людям по-разному. Негр или еврей видит мир не в том же свете, что немецкий исследователь»[266].
Вероятно, министр слышал о мнении некоторых представителей научного сообщества насчет новой кадровой политики правительства. Он повернулся к Гильберту и спросил, верно ли, что «институт математики и в самом деле так сильно пострадал из-за исчезновения евреев?» Жестокость нацистского режима, запугавшего столь многих его коллег и заставившего их молчаливо повиноваться, не вселила в Гильберта никакой несвойственной ему и прежде сдержанности или страха за собственную безопасность. Он с яростью бросил в ответ:
«Пострадал? Его больше не существует!»