Я почти доверху заполнил корзину страданий, когда в палату без стука вошла давешняя клоунесса.

– Тебе сегодня лучше.

Это не вопрос и не утверждение. Скорее приказ.

– За работу! – велит она и начинает сеанс общения. Ослабив бабочку, снимает фальшь-нос и кладет в центр тумбочки, а потом садится на кровать и берет мои руки в свои.

– Первым делом, Тома, хочу сказать, что ты не одинок.

– Знаю, нас во Франции тридцать пять человек. Точнее, тридцать четыре с половиной: одна больная с четверга в коме.

Она объясняет, что говорит не о «бофортистах», а о восьми тысячах.

– Кого?

– Лекарей Земли. Больных детей вроде тебя, которых я призываю под знамена и размещаю по всей планете. Моя цель – объединить ваши мысли и направить на конкретную цель в одно и то же мгновение, чтобы вы могли изменять реальность.

– Что за бредятина?

– Вопрос неверный. Ты должен был спросить: «Почему я?»

– Почему вы?

– Почему ты… Меня привлекла твоя энергия. Которую ты создаешь, когда пишешь книгу.

Я становлюсь красным, как ее фальшивый нос. Откуда она узнала? Я начал роман, когда отказали ноги, и работаю над текстом тайно, насколько хватает сил и слушаются пальцы. Все остальное время ноутбук лежит под подушкой.

– Я просто читаю твои мысли, – успокаивает меня клоунесса. – Ты прав, фантастика – лучший способ отвлечься. Начало получилось отличное, хоть и проецирует твои страхи, злость и черный юмор на будущее, отчего оно выглядит еще более мрачным. Тебе придется его почистить.

Я пытаюсь понять по глазам, что именно ей известно. Моя история рассказывает о режиме санитарной диктатуры, где каждый существует с чипом в голове, и об организованной пандемии, вызванной лабораторным вирусом, чтобы запугать людей и помешать им думать. Наш мир и правда стал похож на тот, что придумал я, но моей вины в том нет.

– Любой роман-предостережение должен иметь счастливый финал, иначе ответственность ляжет на тебя.

Я начинаю привыкать к тому, что она отвечает на реплики, которые я не произношу вслух. Премьера номера. Клоунесса-менталистка.

Я пожимаю плечами и ухмыляюсь.

– Так и есть, я засрал будущее с помощью слов.

– У наших мыслей есть такая власть. Они или загрязняют, или восстанавливают, лечат, спасают. Не только с помощью вымысла. Я поручу тебе работу с реальной реальностью.

– С чего бы мне соглашаться?

– Чтобы спасти мир.

Она качает головой и улыбается.

– Твои слова – следствие гнева. Ты ведь так не думаешь, иначе не хотел бы выздороветь и не сумел бы побороть боль.

Я смотрю на нее и чувствую усталость. Оставит она меня в покое или нет? Я начал свыкаться со своей судьбой, пытаюсь привыкнуть к одиночеству, из-за которого таю, как кусок сахара в чашке молока. В конце концов я согласился с усыпляющей капельницей, терплю слезы медсестер и не комплексую из-за обратного отсчета… Я здесь не ради победы над болезнью, а для того, чтобы сдохнуть самым комфортным способом. Я ухожу. Я сдался. У меня забрали мать, потом отца, осталось расстаться с жизнью и успокоиться.

Она права в одном – я сожалею только о том, что не успею закончить книгу. Впрочем, это никого не опечалит. Худшее, что может случиться – незнакомый мне человек найдет ее, допишет и присвоит авторство. Я написал завещание и отдал старшей медсестре: после моей смерти она должна удалить из компьютера файл «Роман». Судя по всему, она проговорилась клоунессе. Никому нельзя доверять.

– Знаешь Большой Барьерный риф, Тома?

Я едва не выпалил: «Засунь его… сама знаешь куда!» – но только спросил безразличным тоном:

– А что?

– Он тоже умирает.

– Ну и?

– Это вас связывает. По-настоящему. Вы спасете друг друга. А я вас соединю.

– Класс! Есть прямой рейс?

– Да. Внутренний.

Я поворачиваю голову к стене и закрываю глаза, давая понять, что визит завершен. Она не виновата, что разбередила воспоминания, причиняющие слишком сильную боль, потому что они не мои. У Большого Барьерного рифа ныряли мои родители, когда встретились.

– В ваших организмах происходит один и тот же процесс, – продолжает клоунесса. – Вы плохо реагируете на внутренние пертурбации.

Я стараюсь не слушать, но ее голос отзывается в моем теле, заполняет каждое пустое место, оставшееся от болевых точек, отправленных в корзину.

– Твои антитела разрушают твои новые клетки, принимая их за вирусы. А Барьерный риф отторгает зооксантеллы, без которых ему не выжить.

– Что-что он отвергает?

– Микроводоросли. Коралловый риф, по сути своей, это сообщество – животное, растительное и минеральное, управляющее подводной жизнью. Маленькие зверюшки, которые живут на камнях, дают приют микроводорослям, которые их питают, но потепление океанов делает их токсичными, и они отделяются. Именно водоросли дают кораллам цвет и энергию, без них рифы болеют и умирают. За тридцать лет Большой Барьерный лишился половины кораллов. Но, если тебе удастся понизить температуру воды на три градуса, все вернется к норме.

– И как мне это сделать?

– Ты реинформируешь океан. Вернешь его на тридцать лет назад. Как поступил сегодня ночью.

– Я что, охладил воду?

– Нет, омолодил свое тело на четыре года, вернул его в тот момент, когда еще не «подружился» с Бофором. Ты можешь сделать для планеты то, что сделал для собственного здоровья.

Я тщетно притворяюсь безразличным – ее слова вызывают образы и ощущения, возвращающие меня в море. Я закрываю глаза. Пейзаж изменился. Вода стала такой прозрачной и теплой… Я никогда не видел Большой Барьерный риф вживую, только на фотографиях на стене гостиной, но сейчас плыву среди разноцветных рыб, которые там живут.

– Будет плохо, если он умрет?

– Все плохо, когда приходит смерть, дружище. Не для того, кто становится неживым, а для других. Если ты не спасешь Большой Барьерный, тысячи видов погибнут. Если твоя книга не выйдет, наступит конец света.

– Уж так-таки и конец?

– Я слегка утрирую, чтобы тебя мотивировать, но не вру: если снова поверишь в себя, отдашь читателям свои эмоции, сочувствие, бунт, желание, смыслы… Решения, которые помогут решить то, что ждет их в будущем.

Я сглатываю слюну. Рот совсем пересох. Море стало мутным и беспокойным, ноги – тяжелыми и неподвижными. Я открываю глаза, прежде чем пойти на дно, и спрашиваю:

– А как меня спасет риф?

– Вот так.

Я с недоверием смотрю, как она достает из кармана плаща стеклянную бутылочку вроде тех, которые осушал одну за другой папа, когда мы летели на другой конец страны к специалисту по мышечным заболеваниям. Ничего хорошего из этого не вышло.

– Это вода от барьерного рифа?

– Образец взяли на северо-востоке Австралии, – кивает она, отвинчивая пробку.

– Как докажешь, что не налила сюда воды из-под крана?

– Думай что хочешь.

Она не комментирует неожиданный переход на «ты» – я сделал это, чтобы уравновесить силы сторон – и продолжает:

– Эта вода похожа на воду из Лурда, творящую чудеса. Слыхал о Лурде?

– Брехня это!

– В каком-то смысле. В ней нет ничего особенного, никаких терапевтических свойств, разве что память и надежда людей, которые верят. Спасает вера, Тома, а не подпорки.

– Если бы она работала, все бы узнали.

– А все знают. Достаточно поинтересоваться.

Я сцепляю зубы. Моя мать была истовой католичкой, она страстно верила в Пресвятую Деву и чудеса, но ей это не помогло…

Моя гостья не унимается.

– После 1858 года, когда Дева Мария указала маленькой Бернадетт, где находится священный источник, в Лурде случилось семь тысяч двести исцелений, зафиксированных медициной. Церковь признала всего семьдесят.

Я издаю гаденький смешок.

– Это означает, что кюре не такие лохи, как врачи.

– Нет, это доказывает, что Церковь боится чудес, которые не может контролировать. Чтобы тебя «признали» официально, нужно иметь все внешние признаки хорошего христианина. И не гнать волну.

Мне нечем возразить, и я заявляю, что единственное чудо Лурда, которое признают все стороны, заключается в том, что до чертиков загрязненная вода, в которой больные полощут свои микробы, до сих пор никого не убила.

– Не пытайся выглядеть глупее, чем ты есть.

А вот тут она промахнулась!

Сообщаю – как бы между прочим, – что до звания «кавалер Бофора» я получил другое – «кавалер ВП». Раньше таких, как я, называли «сверходаренными», что оскорбляло нормальных кретинов. Если верить тестировавшим меня экспертам, мой потенциал еще выше, поскольку проживу я… недолго. «Ты мчишься на всех парах из-за слабой анатомии», – сказал последний общавшийся со мной специалист. Он хотел поднять больному настроение, и я его поблагодарил. Раннее развитие интеллекта чуть-чуть компенсирует перспективу преждевременной смерти. Оценишь трезво состояние мира и умов – и не захочешь задерживаться на этом свете. Психолог говорил мне: «Если продолжишь развивать свой интеллект в таком темпе, к четырнадцати годам обгонишь по IQ Эйнштейна». Придурок меня убедил. До сих пор я хотел попасть в книгу рекордов Гиннесса с посмертным рекордом 180.

– Пересмотри свои приоритеты, – улыбается клоунесса. – Выжить тебе поможет не состязание с Эйнштейном, но активность твоих действий.

Она вкладывает бутылочку с водой мне в ладонь и осторожно загибает вокруг нее пальцы.

– Ну все, оставляю тебя с Большим Барьерным рифом. Глоток – визуализация – воздействие на температуру, и так в течение двадцати шести минут, до последней капли.

Я вздрагиваю.

– Почему именно двадцать шесть?

– Твое счастливое число, да?

– Несчастливое! Роковое! День моего рождения! Я появился на свет двадцать шестого…

– …и убил свою мать. Я знаю. Но ты ни при чем, число тоже. Двадцать шесть – твоя вибрация, твой ключ настройки… Значение имеет только эффективность. Задание: снизить температуру на три градуса. Как минимум. Ясно? Рассчитываю на тебя. До завтра.