– Не понимаю, – говорит врач, проверив уровень морфина в капельнице. – Тебе действительно не больно?

В его голосе звучит упрек. Я сухо прошу прощения. Он поджимает губы, отводит взгляд, велит сестре поддерживать дозировку и удаляется – почти бегом, крайне раздосадованный. Я его понимаю. Верить в чудеса противопоказано. Когда с человеком покончено – как со мной, – правильнее падать с минимальной высоты.

Я слегка преувеличиваю, играю в провокацию. Боль слабее, чем накануне, это правда, но совсем она не ушла. Приемчик с пляжем и мусорной корзиной для страданий работал добрую часть ночи, но, когда я уснул, мне снились черный прилив и сидящий в тюрьме отец. К пробуждению файлы страданий вернулись на рабочий стол. Пришлось начинать с нуля избавление от боли, совершать мысленный переброс с пляжа в корзину, а доктор Шрек нагрянул с утренним обходом, дав мне время избавить от заражения только ноги и правую руку.

– Не злись на него, когда он такой, – шепчет медсестра, перекладывая помпу на простыню, к моей ладони.

Ее зовут Фату, она уже пять лет старшая на нашем этаже. Родом она из Кот-д’Ивуара, а фигурой напоминает кетчера. Бархатная рука в резиновой перчатке. Фату дала прозвище главврачу отделения, и он действительно напоминает людоеда-невежу из мультиков студии Dream Works с кожей яблочно-зеленого цвета и ушами-трубами.

– Ты ему очень нравишься, только он не показывает этого. Он встревожен и опасается ложных надежд.

Я знаю. Читал в интернете. Когда человек с Бофором перестает чувствовать боль, значит, кроме мышц, затронуты нервы. Это начало конца. Я сразу решил не рассказывать им о «лекарстве» клоунессы. Надежда выглядит настоящей, и я приберегаю ее для себя – чтобы никто не разрушил.

– Папа тебе сегодня звонил? – участливо интересуется Фату.

– Да, все в порядке, спасибо.

Мой тон не позволяет ей продолжить расспросы, она чувствует, что вступила на территорию тайного сада. На самом деле я уже неделю не получаю известий от папы. Это нормально: он имеет право всего на три минуты телефонного разговора в день, и я по срочности на втором месте после адвоката.

– Через месяц Новый год, – напоминает она, как будто призывает продержаться до праздника. – Они наверняка разрешат ему пообщаться с сыном.

Меня бы это удивило, но я улыбаюсь и киваю. Не лишать же милую Фату иллюзий. Она уходит с глазами на мокром месте. В заведениях паллиативной медицины следует щадить персонал, особенно в педиатрии, где работы всегда выше крыши. На этаже много больных с онкологией в терминальной стадии, а они, несмотря на быструю ротацию, привязываются к пациентам. Я притворяюсь, что надеюсь на встречу с отцом, хотя он будет сидеть в тюрьме до суда и никто ему поблажек не сделает. Убийцу полицейского не пожалеют. Он во всем виноват. Он не спал ночами с тех пор, как я оказался в отделении, и уснул за рулем, когда ехал в больницу. Машина врезалась в дерево, оно сломалось, а в довершение всех бед на нем сидел капрал с биноклем, подкарауливавший водителей, говорящих по телефону. Легавый упал с ветки, приземлился на голову и умер на месте. Я – единственная папина надежда, его смягчающее обстоятельство. Хоть на это сгожусь…