Таким образом, мы каждую ночь присутствовали при великой парижской комедии, в этой школе нравов по преимуществу. Франция есть синтез мира; Париж – синтез синтезов. Кажется, все страсти Вселенной получают роковое приказание из Парижа. Всемирная столица не только определяет покрой платья, но и дает движение страстям; она проливает свет и раздувает бурю. Журналы, как посланники, оповещают самые отдаленные страны как о ее мудрости, так и о безумии. Парижане не путешествуют и поступают совершенно основательно, потому что все нации поочередно предстают их взорам.

– Видите ли, – сказал мне маркиз Сатана, – менее опытный черт странствовал бы по свету с целью уничтожать добродетели. Я довольствуюсь владычеством в Париже, потому что владычествовать в Париже – значит быть владыкой Вселенной. Все люди более или менее парижане, исключение составляют немцы, и именно это приводит их в отчаяние. Вот почему они хотят овладеть Парижем, но никогда не достигнут этого; мы осудили их жить в Берлине.

– Оставим в стороне политику, потому что нам нельзя терять времени. Вы обещали доставить мне случай ужинать сегодня с госпожой Флерио, прозванной Земным Ангелом.

– Я сделаю лучше, доставлю вам случай ужинать с Жанной д’Армальяк.

– Полноте!

– Да, вы будете ужинать с ней, но не вступите в разговор. Через три дня большой бал у госпожи Трамон, куда отправимся мы из Оперы и протанцуем тур вальса, чтобы иметь право остаться ужинать. Впоследствии мы встретим Земного Ангела.

Приехав к госпоже Трамон, я еще раз был ослеплен чудной красотой Жанны д’Армальяк. Она шла по салонам, опираясь на руку герцогини ***. Казалось, Жанна оставляла позади себя полосу света. Разумеется, все говорили о ней; это был ее первый выезд после болезни; глаза стали выразительнее, румянец бледнее, она, казалось, постарела на два года, ее можно было скорее принять за юную девушку, но, утратив юношескую нежность, она приобрела больше характера.

– Если это будет так продолжаться, – сказала одна злоречивая дама, стоявшая впереди нас, – то она будет старухой в двадцать пять лет.

– Что делать? – отвечал другой злой язык. – Годы войны считаются вдвойне.

– Что это значит? Разве она была на войне?

– Я хочу сказать: война со страстями.

– Ее история мне неизвестна.

– И мне также, однако я знаю, что эта молодая ханжа должна была выйти замуж за товарища прокурора, но она так боялась утратить родовитость, что бросилась на графа Бриансона. Последний оказался не так глуп. По этому случаю говорят, что она в отчаянии нанесла себе удар кинжалом и вследствие того была полтора месяца на шаг от смерти.

– Простите, что я подслушал ваш разговор, – сказал маркиз Сатана, кланяясь обеим дамам, которых знал хорошо, – но вы рассказываете небылицы. Жанна д’Армальяк не сумасшедшая и не станет ранить себя кинжалом. Очень возможно, что за ней ухаживал граф Бриансон, так как она замечательная красавица, но это не могло побудить ее кинуться в волчью пасть. Напротив, я думаю и громко высказываю, что она отказалась быть графиней Бриансон, не желая оспаривать своего мужа у оперных танцовщиц. Вот и вся история.

Обе дамы приняли слова маркиза за непреложную истину.

– Поздравляю вас, любезный маркиз, – поклонился я ему, – мне казалось, что у вас злой язык, но теперь я с удовольствием заметил, что вы защищаете оскорбленную добродетель.

Маркиз лукаво улыбнулся.

– Я никогда не позволю говорить дурно о Жанне и безнаказанно кидать в нее камни.

– За исключением драгоценных, – прибавил я.

Скрытые за цветами музыканты сыграли прелюдию вальса.

Мимо нас прошла Жанна, опираясь на руку испанского гранда.

– Вы знаете, я вальсирую, – сказала она.

– С кем?

– С вами.

– Вам известно, что я не вальсирую.

– В таком случае с первым встречным.

Я подвинулся вперед и поклонился ей.

– Первый встречный – я.

– Говоря так, я имела в виду умного человека.

– Стало быть, вы отказываете?

– Пожалуйста, без ложной скромности, – сказала она, подавая руку.

Я ничего не знаю в мире упоительнее вальса; кажется, уносишься в неизвестное и бесконечное, в атмосферу любви и света; при седьмом туре находишься за облаками: встречаешь влажный взор танцующей, вдыхаешь благоухание ее юности; оба существа сливаются в одно; это брак на несколько минут с прибавлением музыки. Шамор сказал, что любовь есть противоположность двух эпидерм. Что сказал бы он, если бы вальсировал?

После нескольких туров мы обменялись словами. Жанна призналась мне в своей страсти к вальсу.

– Я хотела бы умереть вальсируя.

Я попробовал разъяснить ей, что смерти не существует.

– Действительно, – говорил я, – живут сердцем, а не телом, переносят с восхищением или с неудовольствием тысячу и одну житейскую метаморфозу. Чувства и страсти непрерывно следуют друг за другом в нашей душе; все великое искусство состоит в том, чтобы уметь насладиться минутой, не заботясь о завтрашнем дне.

И еще другие парадоксы, которые обыкновенно болтают на балах.

– Не понимаю, – отвечала Жанна, – до сих пор, желая насладиться минутой, я только плакала; исполнить ваш совет для меня так же трудно, как увидеть звезду на облачном небе.

– Вероятно, ваша молодость не так печальна?

– Все печально, кроме вальса.

– В таком случае насладимся им сполна.

С последним ударом смычка я провел Жанну к буфету. Все места были заняты. В первом ряду я заметил Бриансона, пившего замороженный кофе. Встреча с ним была приятна для меня. Я хотел изучить лицо Жанны в присутствии Марциала, с которым она не виделась с того достопамятного дня, когда он срывал маргаритки вместе с Омон на Pré Catelan.

Я попросил Бриансона пропустить даму.

Они поглядели друг на друга с сильным волнением, но в то же время с удивительной сдержанностью. Казались совершенно незнакомыми. Бриансон поклонился и отошел от буфета. Жанна прошла мимо него, не удостоив взглядом.

– Это Бриансон, – сказал я ей рассеянно и не делая ударения на имени.

– Кто такой Бриансон? – спросила она, взяв обсахаренную вишню.

– Один из числа модных молодых людей.

– Очень приятно слышать.

– Он немного хвастлив, по его словам, ни одна женщина не может ему сопротивляться.

Я хотел заглянуть в глубину сердца Жанны.

– Он, конечно, богат, потому что, надеюсь, не мог бы иначе пользоваться их благосклонностью. Зачем он сюда приехал? Здесь ему не место.

– Он имеет претензию кружить головы всем порядочным женщинам.

– Если не ошибаюсь, я, кажется, вальсировала с ним однажды. Не хвастал ли он, что пользуется моим вниманием?

– Вальсировать с женщиной – значит пользоваться ее вниманием.

Несмотря на все старания, я не мог проникнуть в душу Жанны. Взгляд остался по-прежнему высокомерным, на устах бродила насмешливая улыбка; что происходило в ее душе? Брала ли ненависть верх над презрением? Освещал ли ее душу бледный луч угасавшей любви? Желала ли она мстить или забыть?

Подошедший посланник помешал мне продолжать разговор. Расставшись с Жанной, я подошел к Бриансону и сказал:

– Мы с вами не виделись с той несчастной ночи, когда вы плакали у смертного одра бедной девушки, которая убила себя из любви к вам.

– Правда, – отвечал он, приходя в волнение при воспоминании. – В сущности, убила себя не та, а другая. – И, вздохнув о Маргарите Омон, продолжал: – Та, которую вы тогда видели мертвой, совершенно здорова и очень весела.

– Вы, кажется, недовольны этим.

– Нисколько, но я не люблю катастроф и никогда не остаюсь на последний акт драмы; женщин же нельзя узнать вполне.

Я хотел дознаться, способен ли Бриансон хранить тайну.

– Не знаю ли я девушки, которая была настолько безумна, что пожелала трагически умереть у вас в доме?

– Может, и знаете, – ответил Марциал, – говорят, она здесь, поищите.

– Стало быть, она светская женщина? Я думал, это простая кокотка, игравшая роль влюбленной куртизанки.

– Нет, она благовоспитанная девушка, но потерявшая голову.

– Могу узнать первую букву ее имени?

– Ее имени! Я сам его не знаю; позабыл, совершенно позабыл.

При этих словах Бриансон прижал руку к сердцу и смертельно побледнел; на его лице появилось выражение глубокой печали. Он не был так непроницаем, как Жанна.

«Быть может, она больше не любит его, – сказал я сам себе, – он же любит ее по-прежнему, если только не оплакивает Каролину де Фурко, известную под именем Маргариты Омон».

В этот вечер Жанна торжествовала по красоте и по уму. За ужином она говорила насмешливо и ядовито; язвительные слова так и сыпались из ее уст, точно бриллианты.

– Вы жестоки, – сказал ей маркиз Сатана, – никому нет пощады.

– Тем менее вам, – отвечала она, – когда-нибудь я отомщу за то, что вы едва не свели меня с ума, выдавая себя за черта.

– Будьте осторожны, я, быть может, и есть настоящий черт.

– Полноте! Я не ребенок, чтобы испугаться вас, но, признаюсь, вы отлично сыграли свою роль. Сам Роберт Гуден [63] не мог бы превзойти вас.

Жанна рассказала о том, как явился к ней маркиз Сатана, как напугал ее, обещав являться в один и тот же час ночи, как он исполнял это обещание в течение нескольких дней.

– Пощадите, – попросил маркиз, притворяясь воплощенной невинностью, – я знаю, что вел себя как школьник, но надеюсь вознаградить себя, когда вы будете замужем.

– Уж не предложите ли мне своей руки?

– Женатый черт! Это насмешит до слез весь ад.

– Почему же вам и не жениться? У вас уже есть рога. – Жанна вдруг смолкла, потом прибавила: – Тсс! Это не мои слова.

Оживленность Жанны ни на минуту не прерывалась грустью. Маркиз обратился ко мне:

– Кончено, она вступила во второй период.

– Достигла второй любви, хотите вы сказать, любезный маркиз. Кого же она полюбит?

– Бог весть. Быть может, станет любить только себя.