Около этого времени приехал в Париж иностранец приятной наружности, о котором журналы упоминали под именем князя Эндерберга; при нем состояло четыре адъютанта, которые вели нескончаемые рассказы о подвигах князя.

Первый адъютант был официальным историографом деяний храбрости, мужества, безрассудства. Князь где-то командовал полком, но за одно оскорбительное слово дрался на дуэли с высокопоставленным лицом; разумеется, ранил это лицо, которое скрыло дуэль во избежание огласки.

Второй адъютант был официальным историографом обширных познаний князя. Он рассказывал, что его государь и повелитель совершил кругосветное путешествие в обществе ученых, которые наперерыв дивились географическим познаниям его сиятельства; разумеется, он открыл неизвестные страны и водрузил там свое знамя.

Третий адъютант был официальным историографом богатства и милосердия князя. Какая расточительность, но и сколько благодеяний! Разумеется, конфисковали его владения, но не могли довести до совершенного разорения, потому что рудники и леса не вошли в состав родового имущества и потому не были конфискованы.

Четвертый адъютант, знаменитый поэт во владениях Эндерберга, был официальным историографом любовных приключений князя. Никогда Дон Жуан, Ловелас и герцог Паризи не могли сравниться в этом отношении с князем, великим сердцеедом, который пожинал любовные приключения и уносил в каждой руке по целому снопу заплаканных женщин. Поэтому он не сомневался, что Париж в скором времени воспламенится от его любовных взглядов.

Благоразумные люди заподозрили бы неладное, слушая про подвиги, мужество, богатство и обольщения князя Эндерберга, но в Париже нет благоразумных людей. Это по преимуществу такой город, в котором принимают людей за тех, за кого они себя выдают.

И однако уловки князя были грубы! Его адъютанты поочередно являлись в редакции журналов и, платя по десяти франков за строчку, воспевали его сиятельство. Так, в одном журнале было помещено: «Князь Эндерберг был вчера в Опере, в прежней адской ложе, с некоторыми иностранными знаменитостями. Один из его адъютантов бросил на сцену букет, когда вышла госпожа Фиокр. Говорят, в этом букете было столько же бриллиантов, сколько роз».

На другой день напечатали: «Князь Эндерберг абонировал в итальянской Опере ложу на авансцене; он поклонник Патти, ужинал у нее и сказал маркизу: „Поздравляю вас, эта курочка из Ко несет золотые яйца“».

За ту же цену – по десять франков за строчку – печаталось в журнале: «Вчера был малый прием у императрицы: понедельник иностранцев. Князь Эндерберг танцевал с синеокой посланницей, которая привела всех в восхищение. Князь равно красив пеший и конный; он столько же грациозен в танцах, сколько искусен в умении владеть оружием».

Даже при более умеренных похвалах князь мог бы сделаться львом Парижа. Его наперерыв звали всюду; не было котильона без него; ежедневно спрашивали друг друга в лесу: «Приехал князь?»

Он был своим человеком как в большом, так и в полусвете. Кора Пирль советовалась с ним об упряжке, а Субиз хотела знать его мнение об игре в любовь и об азартных играх.

Он потому главным образом занял высокое место в общественном мнении, что в его передней находились алебардист и гвардейский капитан: это производило удивительный эффект в такой демократической стране, как Франция. Кроме того, он носил ордена, обладал секретной фабрикой, где вырабатывались грамоты и патенты. Он небрежно говорил, что не утратил ни одной из своих привилегий: ни жаловать права дворянства, ни чеканить монету.

Друзей он имел бесчисленное количество. Имевшие ордена надеялись получить от его милости графский титул, а графы – орден. Люди нечестолюбивые довольствовались дружбой князя, имевшего право чеканить монету.

Живут в Париже среди такого хаоса и вихря, на краю пропасти, мечтая о возвышении, жаждая завтрашнего дня, среди страстных грез честолюбия и любви, предаваясь сердечным делам среди денежных и заботясь о денежных среди сердечных дел, – что самые недоверчивые люди протягивали руку князю Эндербергу, принимали его у себя, не спрашивая его бумаг. Откуда брал он деньги, расточаемые на лошадей и куртизанок? Он вел игру в трех клубах; адъютанты плакали о проигранных деньгах, но утешались на балах князя, говоря, что молодость должна перебеситься.

Он так ловко вел дело, что исчез, достигнув зенита славы.

Весь Париж впал в глубокое уныние. «Он был отличным товарищем». – «Кто станет теперь играть со мной?» – вскричала со слезами девица Подсолнечник. Этот задушевный крик мог бы разрушить многие иллюзии, потому что Подсолнечник постоянно выигрывала. Но у кого есть время быть логичным?

Князь во всеуслышание заявил: «Я отправлюсь домой за деньгами, потому что в Париже нужно иметь их несметное количество».

Попадались игроки, рассуждавшие о карточных случайностях и говорившие со вздохом: «Этот Эндерберг наказание для меня; всякий раз, когда он приезжал, я наперед был уверен, что проиграю. Напрасно говорит он, будто постоянно проигрывает, я видел, какие куши он загребал».

Это мнение, высказываемое сперва робко, стало наконец общим, так что князь Эндерберг, возвратясь в Париж, встретил холодный прием в клубах и понял, что за его игрой будут следить сто глаз. Он стал играть гораздо реже.

Впрочем, это был находчивый человек: в житейской игре можно играть без карт.

Отстав от полусвета, он, как выражался, посвятил себя с большим рвением серьезным удовольствиям настоящего света. Его принимали всюду, – даже у герцогинь и в Тюильри, в такие дни, когда никто не принимает кого бы то ни было.

Во второй приезд князь Эндерберг усвоил более серьезную и важную осанку. Он говорил, что не пропускает ни одной проповеди; адъютанты рассказывали, что этот отъявленный скептик, смеявшийся над всем, кроме самого себя, обратился на путь истины после благочестивых разговоров с папой во время последнего своего пребывания в Риме.

Теперь князь вел менее рассеянную жизнь, деля свое драгоценное время между церковью и двором, говоря во время редких своих визитов единственно об отце Гиацинте, которого никогда не видел, и об императрице, в салонах которой не появлялся.

– Видите ли, – вещал он с величайшим пренебрежением к земным вещам, – я до сих пор вел рассеянную жизнь, теперь же хочу сосредоточиться, и великие предстоящие мне судьбы все больше и больше отвлекают меня от парижских увеселений. Вскоре я совсем прощусь с ними: так повелевает долг.

Напрасно представляли ему, что мирские почести не обязывают скучать, он отвечал словами Лабрюйера: «Имея обязанностью пещись о душах, надо серьезно смотреть на жизнь».

Тогда-то случилось странное происшествие, о котором много говорили в парижском свете.