Княгиня Шарлотта и Жанна д’Армальяк были, как вам известно, две красавицы: первая с черными волосами и голубыми глазами, вторая белокурая с черными глазами. Однажды вечером, когда около них собрались тонкие знатоки живописи, они вели разговор на характер красоты.

Один из влюбленных в Жанну вскричал:

– Белокурые волосы и черные брови! – И повторил это же по-гречески.

– Из любви к греческому позвольте мне расцеловать вас, – сказала Жанна, протягивая для поцелуя ноготок.

Но эллинист схватил ее руку и украсил «браслетом из поцелуев».

Он напомнил, что помпейская Венера имела золотые обручи на ногах, но Жанна не протянула ему своей ноги, как протянула руку.

Один из влюбленных в княгиню превозносил черные волосы и голубые глаза.

– Голубые глаза – сама любовь.

– Черные глаза – само сладострастие, – сказал эллинист, – у белокурой Венеры были черные глаза.

Маркиз Сатана, разумеется, расхваливал так называемую чертовскую красоту, говоря, что всякая другая годна только для статуй. Чертовская же красота есть истинная. Это по преимуществу парижская красота, не знающая ни правил, ни теории, ни грамматики. Она изменчива, как весеннее небо, имеет свои облака на лазури, светлые и теневые стороны, свою улыбку и грусть.

Монтень первый сказал, что мужчина и женщина стали носить одежду единственно из желания скрыть свое безобразие, ибо Монтень находит, что человек – самое безобразное животное.

По его мнению, одежда не есть вопрос атмосферы или стыдливости; мужчина и женщина познали свое безобразие и пожелали скрыть его. Однако Монтень не осуждает все человечество одним росчерком пера: «Эти слова относятся только к нашему обыкновенному порядку, и будет святотатством распространять их на те божественные сверхъестественные и необыкновенные красоты, которые нередко блещут между нами, подобно звездам, в телесной и земной оболочке».

Древние сами допускали только «сверхъестественную» красоту, потому что говорили: «Прекрасен, как статуя». По их понятиям, чистая, безусловная красота была привилегией богов; на одном только Олимпе встречались Марс и Венера, Аполлон и Дафна, Юпитер и Леда – вот почему греческий ваятель, видевший олимпийских богов сквозь призму гомеровского рассказа, должен был заимствовать части тела у семи моделей, чтобы создать Венеру, выходящую из моря.

В Афинах красота тем больше обоготворялась, чем сверхъестественнее была. Полигнот и Фидиас, Апеллес и Зевс творили «прекраснее природы», потому что для великих умов, за исключением Аристотеля, искусство есть выражение, а не подражание природе.

Бушардон, ваятель XVIII века, говорил, что после чтения Гомера все люди казались ему на пол-локтя выше. Причина тому та, что люди Гомера боги. Потому-то Гомер сравнивает их с богами, а женщин с богинями или по крайней мере с царями и царицами, будущими богами и богинями. Он сравнивает их также с деревьями, потому что деревья высоки и досягают до неба. Феокрит впадает уже в приятность; это александрийская эпоха.

Еще раньше нашего века придавали красоте все признаки миловидности. Умильные глазки – древнее выражение. Греки эпохи упадка не любили Венеры, если она не имела умильных глазок и не косила немного. Божественная и царственная красота гомеровских героев стала лишь красотой Фрин и Лаис, этих древних Помпадур и Дюбарри. Высокое чувство красоты стало лишь вожделением к женским прелестям. Но красота владычествовала всегда над страстями. Аристотель говорит: «Право владычества принадлежит красивым; кто напоминает образ богов, тому подобает почитание». Впрочем, это владычество красоты сохранилось и до нашего времени. Лабрюйер говорил при дворе Людовика XIV, что прекрасное лицо есть самое прекрасное зрелище.

Nihil magnum quod non est placidum: ничто не велико, если не спокойно; если нет великого, нет и прекрасного; таков был высший закон египетских художников; это статуя на своем пьедестале. Греки заставили двигаться статую, но сохранили спокойную важность, отвергая всю игру выражений. Винкельман, бывающий часто холодным ритором, высказал прекрасную мысль: «Красота должна быть подобна самой прозрачной воде, почерпнутой из чистого источника». Греки эпохи упадка влили в источник полные амфоры вина.

Теперь выражение есть одна из черт красоты. Лабрюйер говорит: «Умный вид в мужчинах то же, что правильность черт в женщинах». Но женщины тогда только признаются красавицами, когда они прекрасны по линиям и форме головы, очертаниям и по прелести.

Однажды Рашель, красоту которой превозносил Морни, сказала:

– Вы все, находя меня теперь красивой, не можете представить, до какой степени я была прежде безобразна. Мне предстояло играть трагедию, а между тем мое лицо было комическое, с угловатым лбом, крючковатым носом, выдавшимся ртом, так что на меня нельзя было смотреть без смеха. Остальное вы сами можете представить. Однажды я отправилась с отцом в Луврский музей. Я без особенного волнения проходила мимо картин, хотя некоторые из них изображали трагические сцены. Но когда я очутилась среди изваяний, во мне произошел какой-то переворот. Я пришла к тому убеждению, что прекрасно быть прекрасной. Я вышла оттуда более величественной, с заимствованным достоинством, которое мне следовало превратить в природное. На другой день я просматривала гравюры антиков, и ни один урок консерватории не был для меня столь полезен. Если я услаждала зрение своими позами и выражением лица, то потому, что великие произведения научили меня тому.

Рашель так прекрасно сказала это, что мы были тронуты ее словами. Известно, что она говорила лучше всех, хотя бы говорила, как уличный мальчишка.

– Ах, я забыла, – продолжала она, – если я стала прекрасна, – вы находите меня такой, но я не верю, – то еще потому, что каждый день старалась не быть безобразной. Я была в полной силе, когда мне пришла идея переделать себя, в чем я и успела с Божьей помощью. Угловатости лба исчезли, волосы прикрыли его на античный образец, глаза стали больше, нос выпрямился, тонкие губы потолстели, неровные зубы стали в ряд.

Рашель лукаво улыбнулась: «Потом я придала всему этому вид ума, которого, однако, не имею». Комплименты прервали ее рассказ. «Но самое главное, – прибавила она, – то, что я не хотела быть прекрасной для одного мужчины, а стремилась быть такой с точки зрения искусства, отвергающего любовные интриги, как выражаются философы на своем прекрасном языке».

В этот вечер столько аплодировали Рашели, сколько, быть может, никогда не аплодировали. У Морни собралось не больше пятидесяти человек, но это был цвет Парижа, настоящий конклав дилетантов.

По древнему выражению, лицо есть свет тела; можно сказать, что глаза – свет лица. Гомер дает женщинам большие глаза, Юноне – воловьи; Феокрит дает Минерве – совиные. Видели вы когда-нибудь совиные глаза? Как они умны и кротки, глубоки и блестящи! Это кротость мудрости!

В одной древней книге жених говорит: «Ты поразила меня зеницей своего ока и власами главы». В той же книге глаза женщины сравниваются с горлицами, омытыми в молоке на берегу источника. Чудное сравнение! И с чем не сравнивали глаз! Галлус говорил, что глаза его возлюбленной были звездами. Лактанций сказал, что глаза под ресницами блещут и сверкают, как алмаз в золотом перстне. И сколько раз говорили: «Твои глаза лучисты, как солнце». Но все эти метафоры ничтожны в сравнении со словами арабского поэта, желавшего выразить, что глаза есть самый свет: «Господь сказал им: „Да бысть!“ и быша очи».

Все первобытные поэты, рисуя женщин, довольствуются только упоминанием об их глазах: «с миловидными веками» или «с выражением любви».

Предпочитали ль древние голубым глазам черные? Может быть, хотя Анакреон влюбился в голубые глаза своей возлюбленной. Почти все поэты говорят, что черные глаза нежнее и блестящее; они любят соединение белокурых волос с черными глазами; они еще не изобрели глаз другого цвета.

Если от сотворения мира до наших времен глаза имели восторженных поклонников, то и волосы также приводили многих в энтузиазм. Современный Моисею царь влюбился в прядь волос, принесенную Нилом к его ногам. Не были ли это волосы принцессы Маутирилис из XIX династии, прозванной Пальмой? «Волосы ее черны, как мрак ночи». И ей также служили волосы одеждой, когда она сбрасывала с себя покровы. Ее прекрасные волосы, конечно, весили двести циклов, как волосы Авессалома.

Когда Венера выходила из воды в сопровождении Граций и Купидонов, то, без сомнения, была еще прекраснее с распущенными густыми волосами, которые окружали ее, подобно солнечным лучам.

Она была белокурая, такими же были Елена и Дафна. Вся древность обожала белокурые волосы, для всех поэтов быть белокурым значило быть прекрасным. Марс и Ахиллес имели белокурые волосы; упоминается один покоритель городов, свирепый герой, который окрасил свои волосы в белокурый цвет, чтобы они были похожи на львиную гриву. Мессалина имела черные волосы, но, выходя из дворца, надевала белокурый парик.

Тщетно восставал Овидий против белокурых париков, римлянки упорно продолжали покупать волосы у германок и галлок; одна бретанская песенка говорит, что уже две тысячи лет местные девушки продают свои волосы; в Бретани же покупают волосы и современные нам куртизанки.

Но Венера, Елена, Дафна и другие не покупали своих волос, которые казались «золотыми и доходили до ступни».

Поэты и влюбленные ожесточенно спорят о черных и белокурых волосах. «Оденься своими власами, – говорит Саади, – я люблю тебя, как ночь, и забуду в твоих объятиях дневной свет». Один арабский поэт сказал: «Твои черные волосы трепещут, подобно крылу ворона». Греческий поэт говорит: «Твои волосы черны и резвы, как стрекоза».

Пиндар воспевает золотистые и черные волосы, но Гораций предпочитает только белокурые. Овидий воспевает красоту Леды, имевшей черные волосы; но Аврора была белокурая, прибавляет он в восторге при созерцании розовоперстной красавицы. Другой поэт выразился: «Если ее прекрасные волосы золотисты, то шея бела, как молоко».

Где начинается и где оканчивается белокурый цвет? Греки говорят: «Волосы медового цвета», как выражался Альфред Мюссе, «белокура, как колос». Но медовый цвет – цвет южный, а не северный, в котором нет теплоты тона, чарующего глаза.

А рыжие волосы! Этот цвет, презираемый в древности, презирается еще больше в настоящее время.

Один поэт сказал куртизанке, что не хочет знаться с ней по причине ее рыжих волос. Однако римлянки окрашивали волосы в пламенный цвет, чтобы выразить пылкость своей любви. «Зачем царский пурпур на твоей главе?» – говорит древний царь одной из своих жен. «Зачем кровавый цвет на власах?» – спрашивает один из древних писателей. Затем, чтоб напоминать восходящее и заходящее солнце.

Золотистые волосы самые прекрасные, потому что сияние есть идеал всякой красоты. Аполлон, первый красавец, был, по мнению Ронсара, окружен сиянием. Гомер сравнивает своих богинь и смертных с «златовласою Венерой».

Если искусство не творчество, не создание души, ищущей дороги к небесам, не стремление к вечному свету, то чем оно будет? Работой ремесленника. К чему воспроизводить природу, не давая ей божественного чувства, невидимого для профана. Следовательно, искусство будет только обманом зрения. Аристотель ошибался, называя искусство подражанием природы, если, впрочем, он не хотел сказать, что художник подражает творчеству природы. Искусство есть проявление, а не подражание природе.

Довольствуясь копированием видимой картины, художник умаляет ее. Его терпение удивляет меня, но моя душа не потрясена, как бывает при созерцании зрелища живой природы, когда мной овладевает чувство прекрасного, великого, бесконечного. Если же художник смотрел на картину природы духовным оком, то своим энтузиазмом он восхищает и возвышает меня, пробуждает во мне ту частицу божества, которая даст мне минуту величия, хотя бы вся моя жизнь на земле протекла в неизвестности.

Франция раздает венки за целомудрие, Англия же раздает их не только самым целомудренным, но и самым прекрасным.

Подобно Древней Греции, Англия имеет много причин обращать особенное внимание на красоту. Красота есть уже образ целомудрия, потому что нет «образа без души», нет женщины без сердца. Бальзак сказал: быть прекрасной – значит стоять на полдороге между землею и небом.

Вы скажете, красота есть дело случая и что не следует награждать случай, как награждают целомудрие, которое есть личное качество. Нет. Красота не дело случая: чудовища рождают только чудовищ. Чтобы произвести на свет красивых детей, нужно иметь в душе чувство прекрасного. Древние ставили в брачной комнате изображения самых прекрасных богинь. Они даже простили Фрину, потому что она обладала совершенной красотой. Вот почему английская королева имеет свой двор красоты. Известно, что в Drawing roam, ежегодно представляются ей те, которые достойны продолжить древние традиции книги красоты.

Вся аристократия – родовая, финансовая, титулованная и нетитулованная – представляет молодых девушек, которые будут законодательницами моды.

Таким образом, можно сказать, что английская королева председательствует в академии Изящных искусств в лицах. Она тем больше имеет на это право, что в свое время была сама прекрасна.

Конечно, во время этой беседы о красоте решили, что черноволосая княгиня и белокурая Жанна имели все характерные черты красоты.

– Не считая родинок, – вставил маркиз Сатана.