– Да, – сказал мне маркиз Сатана, – госпожа Моранжи была вне себя от радости; она вышла замуж за маркиза К., который меньше считал года своей жены, чем ее миллионы. Но завтра же я верну ее к наслаждениям ночных странствований.

– Нет! – вскричал я. – Любовь заменит ей все наслаждения.

– Как бы не так! Новая жизнь открыла ей свои двери, и она непременно войдет в них, и притом не одна.

Маркиз Сатана не вдавался в дальнейшие объяснения.

– Уж не хотите ли быть таинственным со мной? – спросил я.

– Слушайте внимательно, но не передавайте моих слов репортерам, которые каждое утро являются к вам за адскими новостями. Я по-прежнему влюбленный черт и дважды потерпел неудачу. Будь на месте Жанны другая женщина, я превратился бы в тенора, молодого актера, клоуна. Но, не желая терять время, я приискиваю более хитрую ловушку. Сперва я рассчитывал победить ее в качестве маркиза Сатаны с насмешливым лицом. Взбешенный ее сопротивлением, я превратился в испанского гранда, сыплющего на своем пути драгоценные каменья. Мне казалось, что Жанна сбросит маску перед герцогом Обаносом и станет вести роскошную жизнь. Я думал соблазнить ее жемчужным ожерельем, но, обожая жемчуг, она, к несчастью, любит еще больше Бриансона…

– Но вы все-таки не говорите, какую ловушку готовите.

– Я привью ей страсть к ночным странствованиям, так что Жанна будет жить только ночью. Госпожа Моранжи увлечет ее к териакам.

– Что вы мне рассказываете? Как будто есть еще в Париже териаки?

– Териаки или другие потребители опиума, гашиша или иных веществ, производящих те же грезы.

И маркиз перевел мне следующую строку персидского поэта Хайама: «В тот день, когда беру в руку кубок вина и когда в радости души предаюсь кайфу, тогда в состоянии пылкости вижу осуществление сотен чудес; тогда ясные, как вода, слова как будто объясняют мне тайну всех вещей».

– Вы знаете, – продолжал маркиз, – что в стакане искал Альфред Мюссе не абсента и не пива, а опьянения. Эдгар По пил с той же целью. В Париже существует целый мир мечтателей, артистов и поэтов, которые напиваются, не чувствуя жажды. Не думаете ли вы, что женщины совершенно чужды этого неестественного душевного возбуждения? Они его находят преимущественно в своей страсти, а также в чае, кофе, водке. На последних Эпсомских скачках из двадцати великосветских англичанок десять предавались сказанному опьянению, а из двадцати англичанок дурного тона двадцать напивались до такой степени, что не могли без посторонней помощи вернуться домой.

В тот же вечер у княгини маркиз стал излагать теорию о сверхчувственной жизни; он говорил, что Прометей, желавший похитить огонь с неба, был человеком, лучше понимавшим вещи. Боги приковали нас к земле, как в тюрьме; большинство людей привыкает к своему рабству, забывает свое небесное происхождение и живет земной жизнью. Но некоторые, одаренные высшими качествами, негодуют на свое иго и, сознавая в себе частицу божества, хотят отыскать золотую лестницу в первобытное небесное отечество. Пьяница, которого презирает простоумный буржуа, имеющий своим идеалом дебет и кредит, уносится вследствие возбуждения абсентом в светлые страны, которых никогда не узнает буржуа. Понсар, поэт школы здравого смысла, так хорошо понял сверхъестественные видения Альфреда Мюссе, что предался всем романтическим приключениям частной жизни, обращая день в ночь, влюбляясь в княгинь и актрис, ведя отчаянную игру и чувствуя отвращение к прозаической жизни, которую создавал для лиц своих комедий. Все те, которые громогласно заявляют, что идеал есть хижина, чувствуют себя хорошо в ней тогда только, когда мечтают об очарованных дворцах. Все те, которые восхваляют добрых хозяек, запирают их дома, чтобы свободно рыскать с повесами.

Известно, что княгиня Шарлотта и Жанна д’Армальяк обладали очень пылким воображением; нужна была только одна искра, чтобы его воспламенить.

– Ваша правда, – сказала княгиня маркизу, – можно управлять своим воображением, как кровной лошадью, стоит только пришпорить его. Но я не люблю крепких напитков.

– Я видел, что вы курите, княгиня, и пьете шампанское, что вы любите чай и кофе. Все эти вещества можно назвать шпорами, и довольно одного из них, чтобы быстро перенестись в светлые страны.

Княгиня обратилась к д’Армальяк:

– Довольно ли вы храбры и не хотите ли напиться вместе со мной, имея в виду проверить слова маркиза?

– Я слышала, что опьянение производит сон, – прошептала Жанна.

– Оно усыпляет глупцов и пробуждает умных. Для первых оно собирает облака, для вторых – разгоняет тьму.

– Посмотрим, – отвечала Жанна, – но предупреждаю вас, что на меня так же мало действуют сказанные возбуждающие средства, как и самый магнетизм.

– Вы никогда не любили? – спросил маркиз с лукавой улыбкой.

– Вы сами хорошо знаете, что нет, – отвечала д’Армальяк, – потому что вы, прозванный всесокрушающим, потеряли время, ухаживая за мной.

Говоря это, Жанна взяла чашку чаю, не заметив, что маркиз влил туда несколько капель персидской жидкости, известной под названием «Красный сон».

– Вы не пьете, княгиня, – сказал маркиз, налив также упомянутой жидкости в чашку Шарлотты.

– Отличная вещь чай, – сказала она, облизывая губы.

– Уверяю вас, княгиня, что после чашки вы будете видеть вдвойне.

– Полноте, мне случалось пить по четыре чашки, и зрение мое нисколько не изменялось.

Продолжали разговаривать и пить чай. Разумеется, маркиз говорил не о дожде и прекрасной погоде, а о страстях. Мало-помалу обе приятельницы стали прерывать его и друг друга: никогда еще не были они столь болтливы и красноречивы.

– Видите ли, чай умудряет людей, – пояснил маркиз и продолжал наливать.

Д’Армальяк села за фортепьяно и пела восхитительно, хотя прежде всегда отказывалась петь при посторонних.

– Прелестно! – сказала княгиня, целуя Жанну с неслыханным увлечением.

Маркиз поцеловал их обеих, говоря, что находится в восхищении.

В свою очередь, княгиня села за фортепьяно и стала импровизировать: под ее пальцами инструмент превратился в живое существо.

– Признайтесь, – сказал маркиз, – что каждый звук есть слово дивного языка, понятного для нас сегодня вечером, кроме безмолвного зрителя, который вовсе не пил чаю.

Этим безмолвным зрителем был я; маркиз от всего сердца желал, чтобы в этот вечер я провалился сквозь землю, но желание его не исполнилось.

Д’Армальяк заговорила со мной.

– Маркиз прав, от чаю у меня в глазах мелькают искры, освещающие чудесный театр, в котором разыгрываются удивительные пьесы. Никогда я лучше не понимала теории о множестве миров. Мои видения обворожительны, и пробуждение привело бы меня в отчаяние.

– Конечно, не я разбужу вас и сброшу с высоты под тем предлогом, что восхождение очень опасно. Я сам много раз забирался в невидимую и неведомую область.

– Но, к несчастью, некто пробудит меня, ненавистный мне маркиз Сатана, который берется за все роли, чтоб сделать меня участницей его комедии, но чем больше приближается он, тем дальше я чувствую себя от него. Ах, если бы вы могли избавить меня навсегда от этого человека, имеющего притязание казаться демоном!

– Он, может быть, и демон, я не доверяю ему.

– Как же он попал в число ваших друзей?

– О, для меня он просто репортер, так как все знает. Если угодно избавиться от него, то я пошлю его к черту.

Я подошел к маркизу, который придумывал средство выжить меня.

– Любезный друг, – сказал он мне, – здесь, как видите, везет мне, но зато я рискую проиграться в клубе, где играют за меня. Если вы мне друг, то отправитесь туда и попросите не оканчивать игру.

– Да, – ответил я с самым невинным выражением, – тем более что мне здесь нечего делать. – И, приняв таинственный вид, продолжал: – А вы сядете в свое купе и отвезете домой д’Армальяк, которая просила меня проводить ее; но я не исполню ее просьбу, потому что не влюблен.

Маркиз проницательно поглядел на меня. Я никогда не обманывал его, и потому он не мог подумать, что я хотел обмануть в этот вечер.

Он тотчас взял шляпу и объявил, что едет в клуб.

Княгиня удивилась этому внезапному отъезду, но д’Армальяк поняла, что я исполнил ее желание.

Трудно представить, с какой радостью она благодарила меня за оказанную услугу, хотя для этого не нужно было иметь особенного гения; маркиз сидел и ждал в своем купе.

Для большей безопасности приказали лакею объявить маркизу в случае его возвращения, что я уехал, а дамы ложатся спать.

Кажется, княгиня и д’Армальяк были особенно милы в этот вечер. Они говорили одновременно, но это был обворожительный дуэт; их глаза горели, пылающие уста переходили от улыбки к смеху; иногда они падали на диван в изнеможении.

Тогда взгляд их смягчался, лицо омрачалось, душа переносилась к зеленеющим берегам, в сердце прокрадывалось тайное и более высокое наслаждение. Потом вдруг уносились они в лучезарную область, до того счастливые открытием нового мира, что падали в объятия друг друга, бледные, трепещущие, в лихорадочном состоянии.

– Теперь вы не боитесь пробудиться к жизни, – сказал я Жанне в ту минуту, когда она обнимала княгиню, как обнимал Иксион облако.

Она пожала мне руку с дикой энергией и, побледнев еще больше, сказала:

– Марциал! Марциал! Марциал!

И устремила пристальный взгляд на дверь, как будто в нее должен был войти Бриансон.

Обнимая княгиню, она мысленно обнимала Марциала.