Не потому ли вернулась Жанна к герцогу Обаносу, что хотела победить свое сердце? Она всегда была пристрастна к ожерелью, которое не принадлежало ей. Как лишиться его, как не чувствовать его ласк днем и ночью?

Это была неслыханная жертва. Но жертва казалась ей приятной при мысли о Марциале.

Жанна несколько раз являлась в общество в этом ожерелье, говоря, что жемчуг поддельный. Когда же ее упрекали в ношении поддельного жемчуга, она вызывала знатоков решить, чем он хуже настоящего.

Госпожа Трамон замечала ей, что она, как девушка, не может носить ожерелье в пять рядов, приличное только для замужних, но Жанна доказала, что ожерелье возвышает ее красоту.

Итак, однажды вечером она приехала к герцогу Обаносу, который удивлялся тому, что она медлит со своим посещением. Он часто встречал ее в обществе, но почти никогда не разговаривал, желая доказать тем, что не думает о своем ожерелье.

– Успокойтесь, – сказала она герцогу, входя в его гостиную, – я не продала вашего жемчуга.

– Я был вполне убежден в том, – отвечал герцог.

– Почему?

– Потому что он вернулся бы ко мне, так как ювелиры обыкновенно приносят мне редкие вещи. Кроме того, если бы вы его продали…

– Если бы я его продала?

Герцог улыбнулся:

– Вы приехали бы рассчитаться со мной.

– Я привезла его обратно.

С этими словами Жанна распахнула шубу:

– Я привезла его на шее, потому что у меня нет другого футляра.

– Это самый лучший футляр, и потому я оставлю как жемчуг, так и футляр.

– Он обойдется вам слишком дорого; вы должны будете класть туда ежедневно новые драгоценные вещи.

– Как будто их у меня мало!

Жанна расстегнула ожерелье.

– Как жаль, – сказал герцог, – ему так хорошо у вас! Как оно теперь будет скучать у меня!

Хотя герцог говорил это с чувством, однако Жанна заметила насмешливость в его глазах.

– Будьте откровенны, – сказала она, – сознайтесь, что вы довольны возвращением жемчуга; он странствовал по свету, так что можно было подумать, будто он не вернется. Я знаю многих молодых девушек, которые не принесли бы его обратно.

Герцог скрыл как намерения, так и чувства, объявив, что Жанна угадала его тайную мысль: он несколько тревожился, надев ожерелье на шею д’Армальяк, хотя и убеждал себя, что оно не подвергается никакой опасности. Притом его восторженность несколько ослабела, верно потому, что была слишком жива, вследствие чего герцог рад получить жемчуг обратно.

Но по духу противоречия Жанна захотела во что бы то ни стало снова обладать жемчугом, не желая, однако, ясно высказать того. Как действовать, чтобы герцог сам предложил ей взять жемчуг?

Она начала с того, что сделала вид, будто уезжает домой.

В этот самый день герцог обещал приехать в клуб играть в карты. Он предложил Жанне отпустить фиакр и довезти ее домой в своей карете.

Жанне не следовало оказывать эту милость герцогу после того, как он взял назад ожерелье.

Она притворилась очень грустной, но сохранила восхитительную улыбку.

Герцог заметил, что ее лицо омрачилось.

– Расскажите мне о вашем горе, – сказал он.

– Я тогда только горюю, когда приезжаю сюда.

– Вы смеетесь надо мной.

– Нет, но меня раздражает знакомство с подобным вам человеком, которого рвут на клочки все женщины в Париже. Нельзя не любить вас, нельзя отказаться от удовольствия видеть вас часто, но ваш дом постоянно полон, я не говорю уже о сердце.

– Мое сердце всегда пусто и оправдывает слова мудреца: «Женщина горше смерти». В Мадриде и в Париже я злоупотреблял своим титулом и состоянием, чтобы торжествовать над модными женщинами, но тщетно открывал свои объятия – в них всегда оказывался только призрак. Любя одну женщину, наслаждаешься большей любовью, нежели тот, кто обладает многими. Однако мало того, что сам любишь; нужно, чтобы и тебя любили. Станем говорить откровенно: любили вы когда-нибудь?

Жанна, по-видимому, старалась припомнить.

– Да, – сказала она, подавляя вздох, – я любила мать, куклу и ваше жемчужное ожерелье.

Герцог стал также грустен; он раскрыл шубу Жанны и, взглянув ей на грудь, прошептал:

– Бедный жемчуг!

Жанна поспешила запахнуть шубу. Она стояла у дверей в гостиную, где ее встретил герцог, собиравшийся выехать.

– Войдите же, – сказал он Жанне, взяв ее за руку и направляясь к гостиной, но твердо решившись отвезти ее домой по первому ее требованию.

Жанна сняла перчатки, чтобы расстегнуть ожерелье; герцог еще не успел надеть своих. Поэтому, когда он коснулся пальцев Жанны, оба они вздрогнули, и герцог решился прильнуть губами к тому месту, где был жемчуг.

Жанна вспыхнула, но, желая достичь цели, рассердилась только наполовину.

– Отлично, – сказала она, – этот поцелуй стоит двух жемчужин.

– Правда, – отвечал герцог, – а я взял все ожерелье, не отдав вашей доли! Сколько помнится, теперь вам принадлежит семь или восемь жемчужин.

Жанна была в восхищении, что напомнила герцогу его условие.

– Вы плохой счетчик, – упрекнула она, считая по пальцам, – во второе мое посещение мы остановились на третьем поцелуе; у министра вы, нагнувшись около буфета, поцеловали мои волосы; через три дня, у герцогини, вы поцеловали мне руку выше перчатки; вальсируя у госпожи Трамон, вы дважды поцеловали меня при всех в последнем котильоне…

– О, в этом случае поцелуй был официальный.

– Да, но вы поцеловали меня два раза.

Жанна говорила, не поднимая глаз на герцога; последний еще раз поцеловал ее, сказав:

– Положим, двенадцать, и не станем больше говорить об этом.

– Дюжины мало, – отвечала д’Армальяк, смеясь, – все эти поцелуи нужно считать вдвое.

– Черт возьми, – притворно возмутился испанский гранд, – в таком случае мне придется сейчас отдать целый ряд.

Одна из дверей гостиной выходила в сад, правда, крошечный, но удобный для влюбленной четы. Герцог повел туда Жанну гулять при лунном свете в твердом убеждении, что на женское воображение ничто так не действует, как искусственная поэзия.

Действительно, под деревьями насмешливость, этот первый часовой сопротивления, не может сделать ни одного выстрела. Невлюбленные становятся влюбленными, как будто вдыхают любовь вместе с благоуханием травы, цветов и листьев.

Жанна, взяв под руку герцога, пошла с ним в упомянутый садик. Они беседовали о луне и звездах, о неизмеримости неба, о тайнах беспредельности.

Что значит человек на земле, если не кинется в объятия женщины? Что такое мужчина? Ничто, но, если любит женщину, становится всем, потому что любовь возносит к небу.

Так говорил герцог Обанос, и Жанна, находя его слова справедливыми, невольно спрашивала себя: «Что я? Ничто. Но была бы всем, если бы любила герцога, а герцог – меня».

К несчастью, герцог говорил, что никогда не женится.

«О, если бы я захотела, – думала Жанна, – он женился бы на мне».

Но чем страстнее говорил герцог, тем холоднее становилась Жанна. В сотый раз повторяла она себя, что подобная ей девушка не может быть любовницей. А между тем, может ли она выйти замуж без приданого? Согласится ли на жалкое супружество, которое на всю жизнь заключит ее прозябать в четырех стенах?

Труден только первый шаг. Если после часов истинного раскаяния женщина не вступит в монастырь, то непременно падет во второй раз, если только не встретит человека, который одновременно даст ей любовь и прощение.

– Не правда ли, как прекрасна взаимная любовь! – сказал герцог.

– Да, прекрасна, когда действительно любят друг друга, – отвечала грустно Жанна.

Она вспомнила о Марциале.

– На ваших глазах жемчужины!

– Да, это мои собственные.

Жанна сорвала ожерелье, бросила его герцогу и скрылась.

Испанский гранд поднял свой жемчуг, прошептав:

– В Книге судеб написано, что она не сделается добычей ада.

Возвратясь домой, Жанна удивилась тому, как была прекрасна.

– А я еще воображала, что буду нехороша без жемчуга! – сказала она со своей обворожительной улыбкой.