На другой день Жанна принимала неожиданного гостя, Матильду, бывшую тряпичницу.

Горничная отказывала, но ранняя посетительница объявила, что ее ждет Жанна.

Визит этот удивил д’Армальяк, которая только что встала и убирала себе голову.

– Что ей нужно от меня? – спросила Жанна свою горничную с некоторым удивлением.

– Я должна передать вам тайну! – крикнула бывшая тряпичница.

Жанна взглянула на Матильду, но не узнала девушку, хотя пристально рассматривала в Булонском лесу, когда Марциал учил ее править лошадьми.

Горничная вышла; бывшая тряпичница начала говорить:

– Я добрая девушка, хотя и не кажусь такой. Мне известно, что вы знакомы с одной светской девицей, любившей Бриансона. Она не вытребовала от него своих писем. Вот они. Я уверена, что вы будете очень довольны, если возвратите их этой девице, так как она ваш друг.

С этими словами Матильда подала Жанне вскрытый конверт.

– Кто его распечатал? – спросила д’Армальяк, взяв письма.

– Не я! Клянусь, что для меня конверт был запечатан.

– Кто вам сказал, что я знаю молодую особу, которая писала эти письма?

Жанна проницательно смотрела на Матильду.

– Вот в чем дело, – отвечала бывшая тряпичница, – к своему несчастью, я встретилась у Бриансона с Боярышником, настоящей его любовницей, потому что она хочет быть хозяйкой в доме. Она всюду роется, доискиваясь тайн прошлого и настоящего времени. Я сочла своим долгом украсть у нее эти письма, которые она сама украла.

Матильда говорила с таким простодушием, что Жанна не могла решить, знала ли та настоящее имя особы, написавшей эти письма.

– Кто сказал вам мое имя? – спросила она.

– Боярышник, вздумавшая ревновать к вам. Но Бриансон поклялся, что знает вас лишь вследствие знакомства с одной из ваших приятельниц, имя которой он никогда не скажет.

Жанне было прискорбно благодарить одну из любовниц своего поклонника.

– Благодарю, – обронила она, кланяясь с некоторым высокомерием, – я не забуду вас.

Матильда ушла с радостным сердцем. Не хотела ли она доставить себе случай взглянуть, как светские девицы относятся к своим грешкам? Или сравнить себя с Жанной и потом сказать: «Графини ничем не лучше тряпичниц»?

После ухода Матильды в комнате Жанны можно было слышать монолог, достойный древнего и нового театра.

Этот монолог был выражением негодования Жанны на себя.

– О, моя гордость! О, моя погибшая чистота! О, моя униженная красота! Что остается мне, кроме моего падения? Я дошла до того, что вынуждена благодарить эту девушку, принесшую мне клочки моего растерзанного сердца! Я не девушка и не женщина! У меня уже нет ни чистоты душевной, ни беспорочного имени! Нося жемчужное ожерелье герцога Обаноса, я утрачивала, одну за другой, все жемчужины моей графской короны. Я умерла для всего прекрасного и уже чувствую, что свет оттесняет меня в полусвет. Напрасно смеюсь я над другими, я не лучше их. Нет, для меня ничего не осталось, кроме раскаяния. Но будет ли оно принято Небом?

И, помолчав с минуту, Жанна опять начала осыпать себя укоризнами.

– О, моя гордость! – повторяла она с рыданием. – Я любила тебя, как прекрасную мраморную статую, как силу и свет моей души, и что же? Я низвергла тебя к ногам этого человека, пожертвовала тобой, попрала, разбила на тысячи кусков!

Рыдания прервали монолог Жанны. Она была прекрасна в своей скорби.

– О, моя гордость! – повторила она еще раз и, опустившись на колени, стала молиться – за Марциала.