Перешли к более чувствительной истории, рассказывал ее воин, генерал, раненный при Сольферино.

* * *

Меня силой утащили с поля битвы и поместили в ближайшей вилле, оставленной всеми обитателями; к счастью, отыскалась ванная комната, в которой нашлась проведенная из источника вода; это спасло меня. Я опустил в воду раненое колено и держал его так целую ночь.

На другой день прислали ко мне монахиню, молодую девушку, которая ходила за мной с несравненной кротостью и неловкостью: во время перевязывания раны я кричал во все горло, но она взглядывала на меня, и мой крик смолкал. Глаза у нее были чудесные, почти черные с синеватым отливом. Поэтому я однажды решился сказать ей:

– Смотрите, но не прикасайтесь ко мне.

До этого времени я был для нее не мужчиной, а раненым, но так как раненый поправлялся, то она стала замечать, что в моих словах заключается не одно только чувство признательности. Два раза в день она ходила в монастырь молиться Богу. Напрасно представлял я ей, что Бог вездесущ, она упорно толковала, что единственно перед алтарем чувствует близость божества. Во время ее отлучек я находился в беспомощном состоянии и пришел в еще худшее, когда она объявила, что не придет больше, так как вечером вернутся хозяева виллы.

Я забыл сказать, что она была итальянка и так же плохо говорила по-французски, как я по-итальянски; тем не менее мы отлично понимали друг друга.

При этом неожиданном прощании я пожал ей руку и высказал свое сожаление:

– Что мне делать без вас, сестра?

– А мне!

Несколько минут мы молча смотрели друг другу в глаза.

– Я увез бы вас во Францию, сестра, если бы вы не были монахиней.

Хоть я не сентиментален, однако прослезился. Она заплакала.

– И мы больше не увидимся?

– Нет, – отвечала она, – бедствия войны дали нам некоторую свободу, потому что мы все ходили за ранеными, теперь же все кончено.

– Нельзя видеться с вами в монастыре?

– Нет, но если вы будете ходить к обедне, то можете каждое утро видеть меня сквозь решетку.

Я не вольнодумец, однако более десяти лет не бывал у обедни.

– Хорошо, сестра, я приду к обедне.

Монастырь был смежен с церковью, так что монахини ходили через коридор в небольшую часовню, отделявшуюся двумя решетками, сквозь которые можно было видеть их в полумраке.

Это было слабым для меня утешением, но, не смея похитить монахиню, я дал себе слово сходить в назначенную церковь хотя бы для того, чтобы проститься в последний раз. Я не подозревал, что во мне зародилась истинная любовь.

Напрасно увещевал я себя, что не следует подчиняться сердцу – последнее оказалось сильнее рассудка. Через несколько дней я попробовал выйти из дома и прежде всего отправился в церковь; вследствие этого обитатели виллы решили, что я добрый христианин.

Разумеется, я стал возле решетки ограды, отделявшей церковь от монастырской часовни, и едва повернул голову, как тут же увидел монахиню, которая также уже заметила меня. Опять мы молча и долго посмотрели друг на друга.

Я молился с жаром. Обедня показалась мне очень короткой, я остался в церкви, чтобы проститься с монахиней. Хотя она была не близко от меня, однако до моего слуха долетели ее слова: «До завтра!»

На другой, на третий день и в течение целой недели я каждое утро ходил к обедне, и каждый раз монахиня говорила мне: «До завтра!»

Наконец я решился положить этому конец и дал себе слово проститься навсегда с ней.

Сказано – сделано. Но каково было мое удивление, когда недалеко от меня упало небольшое кожаное портмоне, которое я храню с того времени как талисман.

Генерал вынул из жилетного кармана крошечное портмоне и показал его нам.

– Оно стоит не больше двух су, – продолжал он, – но дорого для меня по многим причинам; с того времени, как оно находится в моих руках, я храню в нем деньги для бедных. Но дело не в этом, и я продолжаю свой рассказ.

Портмоне лежало на расстоянии метра от меня; я подтащил его палкой, поднял и открыл; разумеется, в нем не было ни золота, ни серебра, но была записка, которую я торопливо прочитал:

«Послезавтра останьтесь в церкви. Я приду за вами».

«Остаться в церкви – значит рисковать получить неприятность, – подумал я, – но чему быть, того не миновать».

В назначенный день, когда стали запирать церковные двери, я вернулся и спрятался в исповедальне. Едва наступила ночь, как я стал ежеминутно надеяться увидеть сестру Агнесу, но ничто не нарушало царившего вокруг безмолвия. Я, как известно, не страшусь врага, но, подобно Тюренну, боюсь привидений. Я даже не люблю ехать по лесу в темную ночь; представьте же себе, как приятно было мне сидеть одному в пустой церкви. Я сердился на себя и в каждом бое часов слышал погребальный звон.

Было уже одиннадцать часов, но сестра Агнеса не приходила. Я вышел из исповедальни и, подобно тени, бродил по церкви, натыкаясь на скамьи и столбы, надеясь ежеминутно увидеть мою монахиню. Я предполагал, что она добыла себе ключ от решеток и уведет меня в какой-нибудь известный только ей одной уголок монастыря, где мы сможем свободно разговаривать, не оскорбляя святости места.

Когда пробило одиннадцать часов, за решетками блеснул свет и упал на ступеньки алтаря. Сердце у меня билось сильно. Я пошел к решетке в полной уверенности, что сестра Агнеса отопрет ее, но услышал говор.

«Стало быть, она не одна», – подумал я с беспокойством и в сотый раз пожалел о своем приходе. Подходя к хорам, я, к своему удивлению, заметил четырех монахинь, зажигавших свечи около гроба. Лица монахинь были закрыты, но я тотчас узнал, что между ними не было сестры Агнесы.

Я знал, что в Италии выносят умерших монахов и монахинь в часовню, а на другой день погребают в монастыре.

Следовательно, и теперь вынесли усопшую монахиню. Я надеялся, что в числе сестер, назначенных оберегать покойницу, будет и Агнеса. «А! Вот она», – подумал я. Действительно, в ту минуту, когда уходили монахини, принесшие гроб, я увидел еще инокиню с опущенной головой и с молитвенником в руках, которая была похожа на сестру Агнесу.

Подойдя к гробу, она перекрестилась и стала на колени.

Я едва переводил дух от волнения. «Как, неужели могла ей прийти мысль назначить мне свидание в полночь у гроба монахини? Неужели не могла она выбрать другого места?»

Пришла еще монахиня, но она не стала на колени, а подошла прямо к решетке, которую и отперла не без труда. Еще теперь я слышу скрип ключа в замке. За первой решеткой отворилась вторая. Я ровно ничего не понимал. Зачем монахиня отпирала решетки в полночный час? Уговорилась с Агнесой? Пока я старался решить эти вопросы, монахиня вернулась и вскоре исчезла во мраке. Когда осталась одна только молящаяся, я тихонько прошел через первую решетку, потом – вторую и стал на колени рядом с молившейся монахиней.

– Наконец мы встретились, сестра Агнеса, – сказал я, взяв ее за руку.

Она вскрикнула и выронила молитвенник, потом оттолкнула меня и закрыла лицо руками.

– Не бойтесь, это я, любящий вас всей душой.

Конечно, моя любовь в это время не имела ничего ужасного, сами платоники не могли бы в большей степени отрешиться от всего земного. Четыре часа, проведенные в церкви, убили во мне плоть, так что я видел в Агнесе только сестру, а не женщину.

Несмотря на свое смущение и на испуг, монахиня взглянула на меня.

– Боже! – вскричал я. – Так вы не сестра Агнеса?

И, однако, я еще не был в том уверен, до такой степени было поразительно сходство.

– Сестра Агнеса, – отвечала она, как будто не поняв хорошо, – сестра Агнеса перед вами.

Голос ее казался мне голосом Агнесы, и потому я не понимал того, что она говорила. Наконец, вглядевшись пристальнее, я увидел свою ошибку и понял все.

Сестра Агнеса была передо мной – в гробу, убитая любовью.

* * *

Генерал давно уже замолчал, но все еще, казалось, слушали.

– Да, – продолжал он после долгой паузы, – таково-то было мое приключение в Италии; с тех пор я всегда крещусь, услышав название этой страны.

– Как же вы ушли из церкви? – спросила одна дама, любившая мельчайшие подробности.

– Я вышел, когда отперли церковные двери, а до тех пор молился и плакал. Бывшей около гроба монахине сказал, что заснул вечером в церкви и проснулся тогда уже, когда были заперты двери; что я принял ее за ту монахиню, которая ходила за мной во время болезни на соседней вилле. Поэтому монахиня нашла вполне естественным мое желание помолиться о душе усопшей сестры. Я мог бы выйти через монастырь, но не сделал этого из уважения к обители. Когда наступил день, я снова спрятался в исповедальню, где и просидел до тех пор, пока не стали звонить Angelus [86].

Княгиня сказала, что его рассказ привел ее в трепет.

– Вот другая страшная история, – начал герцог Обанос, – слушайте внимательно.