Маркиз Сатана подошел к тряпичнице, младшей сестре Матильды, отысканной Робертом Амильтоном.
– Будьте осторожнее, – оказал он ей, – на вашем крючке три любовных письма, за которые я вам заплачу три франка.
Тряпичница подняла три письма, протянув в то же время другую руку за тремя франками. Мы вошли в Золотой дом и стали читать первое письмо.
Кончено, навсегда кончено. Я была бесхарактерна, высказала вам всю свою любовь и все страдания от ваших непонятных и странных капризов. Вы читали в моей душе, были властелином моих мыслей, действий, желаний; признайтесь, что это были мои единственные недостатки в ваших глазах. Действительно, нет ничего скучнее женщины, которая любит вас до безумия, высказывает это со всем пылом страсти, пишет об этом смешной прозой, – женщины, которая не может провести дня, не видя вас.
Зачем встретились вы со мной в жизни? Зачем упорно оставались на моей дороге? Я пробовала подавить рождающееся чувство; эта любовь пугала меня, и я хотела избежать ее; даже в настоящую минуту у меня достало бы сил расстаться с вами навсегда, если бы вы не сделали шага вперед; но вы его сделали, и я, повинуясь непреодолимому влечению, бросилась в ваши объятия [74].
Если не сердце, то ваша память не может забыть того вечера, когда вы, подпершись руками, слушали романс без слов Мендельсона, который я вам играла со всей душой. «Вы великая артистка», – сказали вы мне со слезами на глазах, и я еще теперь чувствую, как пламенно вы прижали свои губы к моей руке, когда еще не замер последний аккорд. Много раз хвалили мой музыкальный талант, и я всегда предпочитала титул артистки всем прочим, на которые имею право по своему рождению и положению в обществе; но в ваших устах титул этот казался мне особенно дорогим! Я думала, что нашла путь к вашему сердцу, что моя красота и воображение покорили вашу душу; я думала, что нашла в вас отголосок своим мечтам, грезам, глубоким и пылким стремлениям! Как умели вы так искусно лгать и выражать то, чего не чувствовали? В вашем сердце было только вожделение, и больше ничего; у вас недостало даже настолько благородства, чтобы не разрушать моей иллюзии; вы холодно, жестоко рассеяли ее, почти смеясь над моим страданием и отчаянием.
Для вас любовь – объятия, для меня – слияние душ. Я понимаю бесконечную преданность, безмолвное пожертвование, глубокую страсть; вы же идете вперед, срывая лишь цветы, и чем обильнее их сбор, тем больше удовлетворено ваше самолюбие; ваше сердце не дает больше той любви, какая бывает в двадцать лет, да и знавало ли ее когда-нибудь?
Довольно выстрадала я в тот долгий вечер, когда ждала вас, считая биение моего сердца! Ничто, даже ни одно слово, не нарушило моего горестного одиночества. Вы даже не вспомнили обо мне! Где вы были в тот вечер?
Впоследствии я узнала это: вы ужинали в веселой компании и повторяли какой-то модной женщине те самые нежности, которые нашептывали мне неделю тому назад. Те же выражения, те же пожатия и те же взгляды. Мне все рассказали, и я не хотела верить; на другой день ваше письмо нанесло новый удар. Вы писали: «Забудьте меня; я невыразимо страдаю, но предпочитаю лучше разбить свое сердце, чем оставлять вас среди иллюзий, пробуждение от которых было бы еще мучительнее. Я не имею больше права на вашу любовь, но прошу вашей дружбы и предлагаю свою. Прощайте, видеться с вами еще раз недостает сил!»
Я читала, не понимая смысла этих заученных строк, и чувствовала только одно: мое сердце, казалось, готово было разорваться. Однако все было так ясно: я надоела вам, и вы нашли благовидный или почти благовидный предлог разойтись без огласки. Я же, все еще доверяя вам, читая и перечитывая это роковое письмо, плакала о себе и о вас, и написала вам: «Пусть будет так. Я знаю все и ни в чем не упрекну тебя; но насладимся счастьем еще несколько дней; мои объятия открыты. Когда ударит час разлуки, я буду мужественна и сильна за нас обоих; моя любовь не угаснет, и я буду для тебя только тем, чем ты прикажешь мне быть».
Эти слова, излившиеся прямо из любящего сердца, тронули ли вас хоть на одну минуту? Теперь я сомневаюсь в этом! Однако несколько дней тому назад вы снова пришли, без сомнения, любопытствуя ближе изучить бедное сердце женщины. Затем снова пошли непрерывные капризы; вы терзали, унижали меня. Я не могу этого забыть и никогда не забуду; я дарила вам только блаженство, вы давали мне лишь несчастье; я отдала вам свою молодость, красоту, любовь, все сокровища сердца и ума; взамен этого вы дали мне только горе, отчаяние и безысходную скорбь.
Но я прощаю вас, не имея сил ни позорить, ни проклинать того, кого я так глубоко любила. Теперь я все знаю; знаю, что вы боялись встретить пылкую и страстную любовь там, где рассчитывали найти только каприз! Прощайте, мы с вами больше не увидимся, я умерла для вас. Дай Бог, чтобы никогда не пробудилось ваше сердце и не растопило своей ледяной оболочки! Потому что тогда вы, без сомнения, испытаете те же самые страдания, которые заставили меня перенести.
Прощайте! Из-за вас погибла моя молодость. Я хотела бы сама умереть, чтобы забыть вас, но поэт сказал:
«Если забвение есть смерть, то смерть не есть забвение!»
– Ну, что вы думаете об этой женщине, дошедшей до отчаяния? – спросил меня маркиз Сатана.
– Думаю, она утешилась.
– Вы притворяетесь скептиком.
– Нет. Но, видя такую любовь и отчаяние в женщине, я убежден, что она сделала первый шаг и приобретет вскоре нового поклонника, чтобы вознаградить себя за первого.
– Вы угадали, но отчаяние было сильнее, чем вы думаете: бедняжка едва не умерла; когда в первый раз изменяют женщине, она воображает, будто настал конец света, будто разрывают пополам ее сердце, и готова отдать будущее блаженство за последний поцелуй.
– Вы хорошо знаете эту женщину?
– Да. Это воистину добренькое создание, которое будет мстить только самому себе. Ее зовут Жюли ***. Она хорошо воспитана, но поставила себе задачей в жизни быть любимой, вечно любимой.
– Это заведет ее слишком далеко.
– Мы еще встретим ее; она хорошая музыкантша и поет с душой. Нам представится случай побеседовать с ней о ее письме.
– Кто же кинул это письмо на улице? Кажется, оно стоило того, чтобы его сожгли.
– Объяснить этого нельзя. Но потеря письма доказывает молодым женщинам, что они должны сами сжигать свои письма, если хотят, чтобы последние были сожжены.
Таким образом маркиз Сатана высказал чистейшую истину.
Мы приступили к чтению второго письма:
Вы говорите, что я прикрываюсь словами, как другие прикрываются маской, что моя любовь так же лжива, как маскарад, и что уже пора прекратить вести переписку. Будьте действительно или притворно атеистом в любви, не верьте в чувства сердца, топчите прошлое!
Несколько оскорблений и бездна ума – отличное средство мстить женщине! Пусть будет по-вашему! Пусть сожгут печальные письма, иллюзии, эти отрывки сновидения, пусть их сожгут ради собственного удовольствия, не заботясь о том, что, быть может, причинят этим боль. Впрочем, какое дело до страданий бедной сумасшедшей, которая через двенадцать часов становится совершенно чужой для нас!
Кто возвратит мне грезы, милые, рассеявшиеся грезы? Кто возвратит мне силы любить? Мое сердце поражено ленью, и самое его страдание лениво. Я должна стиснуть голову обеими руками, чтобы понять свою погибель и одиночество. Я не только утратила радости и грезы, но и погубила сама себя.
Потому что моя душа, как светоч, мерцала и сверкала среди отживших и забытых вещей. Бедный светоч! На тебя попали и погасили две слезы.
Все кончено; как после спектакля падает занавес, так точно упала повязка с моих глаз. Он не любил, потому что через несколько часов забыл обо мне!
Не обливайся кровью, мое сердце, не плачьте больше, мои глаза, меня убивает не скорбь, а страх быть одинокой в этой пустыне, которую зовут светом!
В тебе, моя душа, были струны страсти и поэзии.
И тебя бежит моя утомленная душа, еще девственная в то время, когда я открыла для тебя свои объятия!
Сколько сердец поддалось бы этой столь известной игре! Какой прекрасный шанс для самолюбия, которое возмущается, если не убивает. Он утешится, говорит оскорбленная гордость. Нет, он не должен утешиться; я хочу, чтобы он страдал, и притом через меня. Нет, нет, пусть он страдает.
Я до конца буду женщиной; пусть он думает, говорит, что я обыкновенная женщина, – ты, мое сердце, хорошо знаешь, что это ложь, и прыгает радостно даже при одном шуме его шагов.
Пусть он забудет меня! После вас, мои дорогие письма, которые я прятала на груди, с тем чтобы отдать их ему, после вас он пожертвует и мной. Он превращает нас в пепел, но если когда-нибудь этот пепел упадет на его сердце, то сожжет его.
Я два раза прочел это письмо.
– Не понимаю, – сказал я маркизу.
– Это нисколько меня не удивляет, потому что женщина, написавшая это письмо, самое странное создание в мире. Она пожирает сердца, не может насытиться чувством, ищет и не находит удовлетворения. Ее знают в театре. Относительно писем она поучит госпожу Севинье [75]. У нее много поклонников, но она не заходит с ними далеко, говоря, что это не стоит труда. Ее любят потому, что ни одна женщина в Париже не умеет лучше нее раздуть пламя; она возбуждает бурю ревности, обладает смехом, который разит, подобно острому оружию, и любит только грозу и бурю. Заснув со сладкой надеждой на ее взаимность, просыпаешься в горе при виде ее холодности. Я черт, но эта женщина хуже меня: она неслыханно жестока и невероятно лукава, но скрывает все это под самой обворожительной в мире улыбкой. Впрочем, она не намеренно бывает жестока; жестокость врожденна ей; она до такой степени любит ранить, что с наслаждением разит сама себя.
– Да, да, я знаю ее; она выходила на поединок со всеми моими друзьями, и ни один из них не уцелел. Мне бы хотелось слышать ее признания. Но как попало это письмо в корзину тряпичницы?
– В этом не виноват влюбленный. Он хранил его вместе с самыми дорогими для него автографами, но письмо было украдено ревнивицей, которая дурно писала и выкинула его в окно. Вот письмо этой ревнивицы.
Я уже читал третье письмо, сохранившее запах духов, хотя валялось некоторое время в мусоре.
Ты знаешь, я не люблю тебя. Отчего? Мне хотелось бы сохранить это в тайне.
Я влюбилась сильнее с того времени, как нашла у тебя проклятые письма, которые доказали, что ты мне изменил.
Эта женщина не подозревала, что ее письма тебе заставят биться только мое сердце.
Тем лучше. Я уснула в своей любви и теперь пробудилась, ревнивая, мстительная, разъяренная, как львица, у которой отняли ее детенышей.
Пусть эта женщина попробует отнять тебя у моего сердца – она увидит, что у меня есть когти и зубы.
Не стоило нанимать балкон, чтобы разыграть роль вечно робкого Ромео. Вернись скорее, иначе я брошусь с балкона – в другие объятия. Они прекрасны, как розы, которые я взлелеяла для тебя; так прекрасны, что я забочусь только о них. Их блеск затмевает мое лицо, и я беру веер не для себя, а для того чтобы укрыть их от солнца. Все мое кокетство имеет предметом только садик моего балкона. К несчастью, я сегодня утром пришла в хорошее расположение духа.
Как глупо с моей стороны болтать об этом, потому что ты любишь ее!
– Кто эта Ева? – спросил я у маркиза Сатаны.
– Куртизанка высшего полета, ревнивая, как мещанка.
– Имела она причину ревновать?
– Имела. «Потому что ты любишь ее!» Да, он любит эту соперницу, так что в течение месяца называли Еву «влюбленной куртизанкой». Она была при возобновлении Aventurière [76] и аплодировала веером прекрасным стихам Эмиля Ожье [77].
– Удивительно в любви то, что она хотя и дар небес, но по плечу всем; нет герцогини, которая не снизошла бы до нее, и нет погибшей женщины, которая не возвысилась бы до нее.