Жанна спрашивала себя, не грезит ли она.

«Боже мой! – с ужасом думала д’Армальяк, поворачиваясь. – Все это устроено женщиной, которая мстит мне за то, что встретила у герцога Обаноса».

Чтобы скрыться от Марциала, ей нужно было вернуться в маленькую гостиную, рискуя столкнуться там со вдовой Флерио.

Разумеется, последняя встретила ее с торжествующим видом, наслаждаясь своим мщением.

В маленькой гостиной собралось столько народа, что д’Армальяк не могла пройти дальше и должна была не только терпеливо сносить улыбку Мари Леблан, но и разговаривать с ней, чтобы не возбудить любопытства.

– Могу я пройти через эту гостиную? – спросила она.

– Да, – отвечала Мари Леблан с обычной грацией, – но вы так прекрасны, что жаль будет, если поспешите уехать.

Мужчины и женщины образовали круг около этих двух красавиц. Госпожа Флерио вполголоса продолжала:

– Кроме того, этому чудесному ожерелью будет неприятно спрятаться так скоро в футляр.

Если можно убить женщину взглядом, то, конечно, в эту минуту вдова Флерио должна была бы отправиться в могилу к мужу. Но взгляд Жанны не обезоружил ее, а только рассердил.

– Мне хорошо знакомо это жемчужное ожерелье; я однажды надевала его и едва не оставила у себя.

– Стало быть, у нас с вами один ювелир?

– Да, удивительный ювелир; у него один шкаф с жемчугом, другой – с бриллиантами, третий – с цветными каменьями: настоящая волшебная сказка.

Никогда в пятом акте драмы зрители не слушали с большим вниманием.

– Как фамилия этого ювелира? – спросила Молчаливая.

Жанна притворилась, будто не слышала вопроса, но Мари Леблан хотела ответить, как вдруг подошла Цветок Зла.

Уже несколько минут она следила глазами за д’Армальяк и не понимала, зачем та явилась сюда, но не осмелилась подойти к ней, уважая ее инкогнито у герцога Обаноса. Но, заметив поединок, в котором Мари Леблан, вооруженная с головы до ног, разила беспощадно соперницу, Цветок Зла поспешила на помощь к последней.

Кроме того, она была расположена к добрым делам, так как в этот самый день молилась о своем сыне, заболевшем корью.

Она стала между поединщицами, как секундант, заметивший неравенство оружия.

– Я уверена, что вы ошиблись дверью, – сказала она Жанне, – вам нужно было подняться этажом выше. Там встретили бы вы у графини д’Арвиль княгиню и других знакомых. Я знаю, кто вы, и знаю также, что здесь вам не место.

Д’Армальяк узнала Цветок Зла, несмотря на ее наряд, совмещавший моды Трианона с модами Директории. Впрочем, модная девушка была очень привлекательна в этом туалете.

– Вы правы, – отвечала Жанна с ласковой улыбкой, – я ошиблась дверью.

Но госпожа Флерио еще не насытилась.

– Кажется, вы часто ошибаетесь дверью, потому что я однажды встретила вас в доме, где не ожидала видеть.

Д’Армальяк отвечала так презрительно и так высокомерно: «Я вас не знаю», что госпожа Флерио стала в тупик. Впрочем, она хотела ответить, но Цветок Зла повела Жанну к спальне, смежной с гостиной.

– Здесь вы можете выйти.

Бриансон шел за ними почти по пятам.

– Прощайте, благодарю вас, – сказала д’Армальяк, протягивая руку Цветку Зла.

Когда она повернулась, ее взгляд встретился со взглядом Марциала.

Новый поединок.

Обладая мужеством, она остановилась на пороге. Бриансон сделал к ней два шага. Жанна вообразила, что, предуведомленный обо всем Земным Ангелом Марциал глядит на ожерелье, и потому своим гордым взглядом, казалось, вызывала его на разговор об этом предмете.

Марциал подошел ближе.

– Вы дрались за меня без моего позволения, – сказала она ему, – это значило оскорбить меня по поводу клеветы.

– Быть может, завтра же я опять нанесу вам подобное оскорбление, – отвечал Марциал, смягчая горькую улыбку. – Я имел честь встречать вас в обществе и не позволю дурно говорить о вас.

Оканчивая свою речь, Бриансон подошел к Жанне. Хотя последняя клялась никогда не говорить с ним, хотя обещала себе никогда не кланяться с ним, однако протянула ему руку на прощание.

Тщетно хотел он ее удержать: она прошла через переднюю, поспешно накинув шубу.

Жанна уже спускалась с лестницы, когда шедший за нею Марциал сказал робким голосом:

– Я думал, что вы отправитесь на бал к госпоже д’Арвиль.

Госпожа д’Арвиль была знакома с госпожой Трамон, но едва знала Жанну, ненавидя ее мать.

– Нет, – ответила Жанна, – я не буду у госпожи д’Арвиль.

– Напрасно: там встретили бы вы герцогиню.

Не желая продолжать разговор на лестнице, Жанна поднялась на одну ступеньку.

– Послушайте, встретясь с вами в этом дурном месте, я должна сказать вам, что попала туда нечаянно, ошибясь дверью, и слишком рассержена, чтобы идти теперь к госпоже д’Арвиль. Прощайте: не хочу больше отрывать вас от ваших знакомых.

И с этими словами, сказанными с горькой улыбкой, д’Армальяк поспешно спустилась с лестницы, ни разу не оглянувшись. Она села в первый попавшийся фиакр, подавленная унижением, но клянясь отомстить так, как мстят женщины.

Д’Армальяк не понимала, как могла иметь успех эта западня, которая, без всякого сомнения, была устроена госпожой Флерио. И поехала не домой, а к герцогу Обаносу, с твердым намерением дождаться его, хотя бы ей пришлось опять столкнуться с какой-нибудь сомнительной особой.

Герцог возвратился из Оперы почти в то же время, как приехала Жанна. Он нагнал ее на крыльце.

– Какое счастье! – вскричал герцог.

– Скажите лучше, несчастье, – прошептала Жанна, стараясь улыбнуться.

Увидев Жанну при свете, герцог был поражен ее бледностью.

– Вы приехали с бала и, вероятно, утомились от вальса.

Жанна рассказала ему всю историю.

Никогда рыкание разгневанного льва, никогда шипение озлобленной змеи не выражали лучше жажды мщения. Жанна была великолепна в своем гневе; она металась по маленькой гостиной, как тигрица по клетке.

– Поистине, вы велики, как гомеровская героиня, – сказал ей герцог.

Жанна пристально посмотрела на него:

– Не смейтесь! Скажите, как отомстить этой женщине.

– Очень просто: оставьте у себя мое ожерелье. Ничто в мире не огорчит ее сильнее, потому что уже больше года она выпрашивает у меня именно его. Но я не расточаю драгоценности, которые имеют большую ценность, нежели деньги.

Жанна сняла ожерелье.

– Теперь я его не надену больше. Оно жгло меня в этом дурном месте, как будто вместо жемчужин были огненные языки.

Она подала ожерелье герцогу.

– Бедные жемчужины, – сказал испанский гранд с сожалением, – никогда не найти мне для вас лучшего места. На вас оправдываются слова испанского поэта: «Вы обезлюживаете для меня женский мир».

Жанна взглянула на жемчуг, как бы прощаясь с ним.

– Поцелуйте его в последний раз.

– Я уже сказала вам, что это огненные языки.

– Напрасно возвращаете вы мне ожерелье; это значит признать себя побежденной в глазах госпожи Флерио. Говорю вам серьезно: показавшись в этом ожерелье, вы не можете обойтись без него.

– Прежде всего я хочу отомстить; какое мне дело до мнения всех погибших красавиц? Да, мщение есть услада богов и женщин!

Жанна ходила большими шагами; взор ее пылал, ноздри раздувались.

Заметив улыбку герцога, она вообразила, что он смеется над ней; не улегшийся еще гнев придал ей нечеловеческую силу. Она стояла перед мраморным столиком.

– Говорю вам, что отомщу, – произнесла она, ударив кулаком по столику.

Удар был так силен, что разбил мраморную доску.

Герцог, следивший за ней глазами, встал и молча подошел взглянуть на это неслыханное зрелище.

Разумеется, после такого подвига гнев Жанны утих.

Они оба рассмеялись.

– Теперь вижу, что надо быть вашим другом! – сказал ей герцог. – Какой у вас сильный кулак!

Д’Армальяк сняла перчатку:

– Оттого, что у меня не женская рука. Моя перчатка будет вам впору.

Герцог поцеловал руку и стал доказывать, что она идеально прекрасна по очертанию.

– И по белизне, – усмехнулась Жанна, показывая синяки.

Но она не отступилась от своей заветной мысли – мысли о мщении.

– Я лягу, – продолжала она, – но клянусь, не засну до тех пор, пока не найду способа отомстить.

– Предчувствую, что мщение будет жестоко.

– Хотите войти в долю?

– О нет! Мщение – услада богов и женщин, но не мужчин.

– В таком случае я буду действовать одна.

Она протянула руку герцогу Обаносу и хотела отправиться.

Испанский гранд подошел к ней и нежно обнял.

– Прощайте, разгневанная красавица; мстите, но любите меня.

Она позволила поцеловать себя в лоб.

Жанна до того погрузилась в размышление, что не заметила, как испанский гранд надел ей на шею жемчужное ожерелье.

Только близ Триумфальной арки, поправляя шубу, она ощупала жемчуг и хотела вернуться, но силы ее были истощены волнением.

«Тем хуже, – подумала она, – ожерелье опять останется у меня».

Жанна не уснула, пока не нашла способ отомстить.