Через три дня распространился в Париже слух, будто граф Марциал Бриансон имеет новую любовницу, которую неизвестно где выкопал. Это была олицетворенная юность, красота, ум, прелесть, грация, кротость – все добродетели совершенной женщины.

Поэтому в воскресенье на бегу взоры всех обратились на хорошенькую модистку, сидевшую в виктории, запряженной парой вороных коней Марциала.

Молва дошла и до Жанны. Она узнала, что Бриансон всюду являлся со своей новой любовницей, которая, по слухам, была красивее Маргариты Омон.

Затронул ли этот слух сердце Жанны?

Однажды, на первом спектакле в Водевиле, куда она приехала с княгиней Шарлоттой, в противоположной ложе авансцены явилось знакомое Жанне лицо, но до того преобразившееся, что стало неузнаваемо.

– Она очень хороша, – сказала княгиня, – посмотрите, в нижней ложе на авансцене.

– Да, просто прелестна. Я уже видела ее где-то, но, сколько ни стараюсь, не могу припомнить, кто она и откуда.

Начался спектакль, но д’Армальяк смотрела исключительно на происходившее в противоположной ложе.

Девушка была не одна; вслед за ней вошел мужчина, но сел в тени, так что нельзя было разглядеть его лица.

Когда он подал бинокль молодой девушке, приехавшей с ним, Жанна вздрогнула: в ней воскресло неясное воспоминание.

Мало-помалу мужчина сделался смелее и вышел на свет. Жанна вскрикнула:

– Это Бриансон!

Действительно, это был Марциал; но, узнав д’Армальяк, спрятался в тень, как будто не хотел, чтобы она его видела.

– Посмотрите, – сказала Жанна княгине, – это, кажется, Бриансон?

– Да, – отвечала княгиня, – но я не хотела говорить вам о нем. С ним его любовница?

– Думаю, что не сестра, – сказала Жанна.

– Не следует порицать его, потому что она очень хороша. Красота всегда служит оправданием.

Жанна стала рассматривать в бинокль женщину, бывшую с Марциалом.

– Странно, эта девушка как будто знакома мне.

И она старалась припомнить.

Между тем спутница Марциала уселась грациозно в ложе.

Женщины никогда не удивляются богатству. Кажется, они вместе с молоком всосали привычку к роскоши. Мужчина, напротив, забывает, что некогда его баюкали нежно на груди матери или кормилицы. В несколько дней модистка преобразилась, нисколько не удивляясь тому; для нее стало самым естественным делом наряжать свою красоту в изящные платья, ездить в лес в парной виктории, быть в первое представление в ложе на авансцене в обществе самых модных людей.

Поэтому нисколько не удивительна ее самоуверенность.

Притом же она должна была обладать этой самоуверенностью во внесветской жизни, какова бы ни была авансцена.

Она встретила человека, какой ей был нужен, и в то же время настало ее время ликовать, а такое стечение обстоятельств редко бывает в жизни.

– Боже мой! – сказала вдруг д’Армальяк, схватив руку княгини.

– Что с вами? – спросила княгиня, интересовавшаяся спектаклем на сцене, а не в ложе.

– Что со мной?! Представьте себе, что женщина, сидящая в ложе с Марциалом…

– Ну?

– Та самая девушка, которую я как-то спасла от объятий герцога Обаноса.

– Что же тут удивительного? – сказала княгиня и стала смотреть на сцену. Но Жанна, видевшая только спектакль в ложе, рассказала, как была обманута во всех своих ожиданиях. Она выпросила у герцога Обаноса десять тысяч франков для этой девушки, которая благодарила ее с радостными слезами.

– Поверите ли, что она поклялась прийти ко мне, когда ее добродетель будет в опасности. И что же? Она в объятиях…

Д’Армальяк едва не сказала «моего поклонника».

– А вам какое до этого дело? – проговорила княгиня с нетерпением.

Жанна опустила голову.

– Правда, – прошептала она, сдерживая биение сердца.