Однажды вечером герцогиня *** повезла Жанну к знаменитой герцогине с родинкой, явившейся на первых страницах этой истории. Герцогиня с родинкой была известна больше под именем княгини; ее муж имел еще титул князя, когда слава о ней распространилась в том и другом свете, так что она сохранила за собой прозвание княгини с родинкой или княгини Шарлотты.

Мы познакомились с герцогиней в тот момент, когда она заменила одного поклонника другим и из чувства утонченной жестокости поцеловала последнего в ту самую минуту, когда застрелился первый. Один философ, не любивший женщин, сказал, что у всех у них есть в жилах капля змеиной крови, и потому-то можно ожидать всего от женщины, когда она мстит.

Княгиня очень понравилась Жанне. Она была живым ее контрастом. Обладая надменным характером, строгой, почти грозной красотой, Жанна удивлялась в княгине всем уловкам и притворству, к каким прибегает женщина, скрывающая свои намерения.

Земной Ангел имела только одну маску, княгиня надевала их тысячу, между тем как д’Армальяк не умела носить маски. Княгиня принимала все виды мечтательной и романтической женщины; вы видели поочередно то надломленный тростник, то пригнутый и выпрямляющийся.

В ее глубоких взорах можно было читать самые противоположные книги; она обладала искусством улыбаться и играть веером. Перед такою-то женщиной спел бы Франциск I свою песенку: «Souvent fenme varie, bien fol est qui s’y fie» [65]. Ее душа никогда не хранила впечатлений, подобно зеркалу, проносимому по улице. Она жаждала любви, но презирала влюбленных, находила их глупыми и самохвальными, и потому смеялась над всеми их нежными нашептываниями. Однажды вечером она сказала своему второму поклоннику: «М. Г., я вас не знаю». И с этой минуты поклялась никогда больше не заниматься, – как она выразилась, – дурьим ремеслом. Княгиня обладала очень щекотливой и гордой эпидермой и не могла решиться принадлежать кому-нибудь, даже своему мужу, который решил составить счастье Персикового Цветка.

В свете судили о княгине почти так же, как о Жанне: считали их слишком прихотливыми, называли вольнодумками, записными кокетками, но не обвиняли в перехождении Рубикона любви. С первого же свидания женщины почувствовали взаимное влечение, а через неделю уже не могли расстаться. У Жанны также была родинка, и в большом свете прозвали их обеих «двумя родинками», прибавляя, что они страстно любят друг друга.

Последнее подтверждалось молвой о небывалом происшествии, о котором помнили еще через полгода, хотя в Париже все забывается через шесть дней: в первый передают слух на ухо, во второй – говорят громко, в третий происшествие становится государственным делом, в четвертый – делается достоянием песни, в пятый – переходит в роман, в шестой – о нем рассуждают лишь на кухне, а в седьмой не хотят и слушать о нем.

Так как упомянутое происшествие заслуживает того, чтобы его рассказать, то и помещено оно в книге XIV предлагаемых очерков.