Как попали вместе карточки Бриансона и госпожи Флерио?

Вот объяснение.

Марциал по-прежнему обожал Жанну; напрасно старался он забыть ее – это было свыше его сил. Он всюду следовал за ней глазами, даже в то время, когда не видел. Жестоким мучением было для него знать, что Жанна находится у герцога Обаноса; он прощал ей первую любовь, но не хотел допустить второй, кто бы ни был соперник.

Теперь, как и всегда, Бриансон незаметно следовал за Жанной до самого дома герцога, придумывая самые нелепые предлоги, чтобы проникнуть в этот недоступный отель, потому что испанский гранд никогда не принимал мужчин, кроме тех дней, когда давал обед своим знакомым.

Бриансон еще стоял у дверей, не зная, как поступить, когда прибыла госпожа Флерио. Не было ли это повторением сцены, произошедшей третьего дня? Он знал Земного Ангела, как знали ее все во всем Париже.

– Я знаю, зачем вы приехали, – сказал Бриансон, помогая ей выйти из кареты.

– И я знаю, что привело вас сюда, – отвечала она.

– Вы предполагаете ревность, тогда как меня возбуждало только любопытство.

– Не надевайте маски; вы ревнивы, потому что любите д’Армальяк, я также ревнива, потому что люблю герцога Обаноса. Если хотите, мы оба можем отомстить.

– Каким образом? – спросил Бриансон, обнимая Земного Ангела за талию.

– Вы ищете обыкновенного мщения, я же хочу навеки разлучить предмет вашей страсти с моим поклонником. Герцог принадлежит мне.

– Давно ли? – спросил Марциал с удивлением.

– Два дня.

– Сорок восемь часов?

– О нет! Двадцать четыре часа. Герцог принадлежит мне, и я хочу отнять его у этой светской девушки.

– Так вы решились войти в дом?

– Да.

При этом Земной Ангел позвонила.

– Пойдемте со мной, – предложила она.

Обдумав все, Марциал, как порядочный человек, не желающий заводить ссоры из-за пустяков, решил не входить в полночь в дом человека, с которым не был знаком.

– Без сомнения, вы пошлете ему свою карточку, – сказал он госпоже Флерио, – отдайте в то же время и мою карточку; это произведет драматический эффект.

– Но вы не войдете?

– Нет, но буду поблизости ожидать вас. Если герцог рассердится, то может сам прийти ко мне.

Таким образом карточка Бриансона попала к испанскому гранду одновременно с карточкой госпожи Флерио.

Жанна, как уже сказано, побледнела; герцог разгневался.

Он поспешил в переднюю узнать о причине ночного посещения, но, к своему удивлению, не нашел Бриансона; в нем заговорила ревность.

– Что это значит? Вам нужен кавалер, который проводил бы вас сюда?

Боясь лишиться богатого поклонника, госпожа Флерио повернула к нему свое очаровательное личико и самым нежным голосом сказала:

– Я приехала одна; приехала потому, что люблю и не могу жить без вас.

– Однако надо привыкнуть к тому, – прошептал герцог, гнев которого еще не утих.

– Это жестоко.

При этом на глазах Земного Ангела навернулись слезы.

Испанский гранд был побежден. Подобно Бриансону, он любил утешать женщин.

– Приезжайте завтра, и я осушу ваши слезы, если вы еще будете плакать.

– Завтра – значит целый век; теперь в моде говорить: «Пришла – значит остаюсь».

Испанский гранд нахмурил брови:

– Будьте благоразумны, иначе я никогда не увижусь с вами.

Он снял бриллиантовый перстень и надел его на палец госпожи Флерио. Последняя хотела возражать, защищая свое право убежища, но была ослеплена блеском большого бриллианта в перстне. Это не было победой, но и поражением не являлось. Госпожа Флерио настолько хорошо знала своих поклонников, что не могла поступить безрассудно, и потому, пожав руку герцогу и подставив ему лоб для поцелуя, сказала:

– Повинуюсь. До завтра!

Вернувшись в большую гостиную, куда скрылась д’Армальяк, герцог опять принял веселый вид.

– Это простое недоразумение, – сказал он, – дама приехала одна, но по ошибке послала чужую карточку вместе со своей.

У Жанны отлегло от сердца.

– Что вас встревожило? – спросил герцог. – Ваша особа здесь священна и неприкосновенна.

– Да, – отвечала она, стараясь улыбнуться, – священна и неприкосновенна.

Герцог хотел доказать ей, будто не верит этим двум прилагательным, но Жанна была так же неприступна, как вчера; она не разыгрывала роли Дианы или Юноны, но умела одним холодным словом или смехом обуздывать желания герцога. Поэтому испанский гранд чувствовал, что чем ближе подходит к ней, тем труднее покорить ее, и это самое раздражало его до последней степени, тем более что он угадывал ее приключение с Бриансоном. Разумеется, герцог даже не намекал на последнее; впрочем, он хорошо знал женщин и был убежден, что не так легко победить любившую женщину.

Напомни он Жанне ее любовь к Марциалу, дело его погибло бы безвозвратно, а он глубоко полюбил эту девушку.

Но к его страсти не примешивалась печаль, как к любви Марциала, который теперь любил Жанну ради нее самой и ради Маргариты Омон. Живая украсилась в его глазах всей поэзией умершей. Он любил двух женщин, и обе эти любви слились в одну. При одном имени Жанны сердце его билось сильнее. В ней совмещалось для него все прошлое и все будущее.

Герцог Обанос воображал, что в этот вечер одержит победу, но тщетно осаждал прихотливое сердце д’Армальяк, прибегая ко всем известным способам, становясь надменным и молящим, насмешливым и отчаянным, меняя ежеминутно тактику, действуя всегда нечаянно: Жанна оставалась непобедимой.

Самое странное то, что Марциалу, который расхаживал по проспекту Императрицы, пожирая глазами фасад отеля и тревожно прислушиваясь к малейшему шуму, ни разу не пришла мысль о том, что Жанна может покориться герцогу в этот вечер.

Бриансон надеялся, что д’Армальяк одна выйдет из отеля герцога, но около часа ночи герцог предложил отвезти ее домой. Наняли фиакр, к величайшему огорчению Марциала, который вскоре увидел Жанну, выходившую вместе с герцогом; ослепленный любовью, он готов был остановить лошадей, однако рассудок восторжествовал.

Дорогой Жанна опять заговорила о Боярышнике.

– Вы не можете представить себе, любезный герцог, как я счастлива, что спасла эту девушку.

– Да, – отвечал насмешливо испанский гранд, – вы осчастливили другого – покорно благодарю.

– О, ручаюсь вам теперь за ее добродетель!

Условились свидеться. Д’Армальяк положила жемчужное ожерелье в порфировую вазу на камине, но на другой день утром испанский гранд прислал его обратно в японском ящичке со следующей запиской:

Жемчуг смертельно скучает у меня; будьте милостивы и не снимайте его со своей шеи, где ему так хорошо. Целую ваши розовые ноготки.

У Жанны достало бы мужества отослать назад ящичек, если бы она не открыла его; но, едва увидев жемчуг, она принялась его целовать и опять надела на шею. Пришедшая в это время мать снова высказала свое мнение, что не следует рядиться в «поддельный жемчуг», но внутренне созналась, что в этом ожерелье ее дочь была еще прекраснее. Графиня д’Армальяк жила постоянно в мире иллюзий; она возвратила свое доверие Жанне и нисколько не беспокоилась ежедневными выездами дочери.

«Бедная мать! – подумала Жанна. – Быть может, я вторично полюблю, но у меня недостает сил еще раз обмануть ее».