Не знаю, доводилось ли вам когда-нибудь глотать ту дрянь, которую называют «каплями для отключки», но если да, то вы и без меня знаете, что чувствуешь, приходя после них в себя. Веки отяжелели, в глаза словно песка насыпали, во рту такой привкус, будто меня накормили супом из протухших птичьих гнезд, а при каждой попытке пошевелиться кто-то невидимый старается побрить мне голову тупой пилой.

Не знаю, где нахожусь, но хотя бы пахнет здесь приятно. Откуда-то веет духами или чем-то в этом роде, и я пытаюсь вспомнить, почему этот запах кажется мне знакомым. После нескольких попыток вспоминаю. Так пахло в комнате Беренис Ли Сэм, и источником аромата была ее сумочка. А не она ли, эта соблазнительная чертовка, угостила меня нокаутирующими каплями?

Я на минуту открываю глаза и убеждаюсь, что прав. Я в комнате Беренис. Лежу на диване, и напротив меня дверной проем с шелковой бахромой, за которой закуток горничной. В комнате довольно темно, горит только одна настольная лампа. Напротив меня, прислонившись к стене, сидит здоровенный китаец – тот самый парень, которого я видел в переулке перед тем, как упал.

Между ним и мной в кресле сидит Беренис, курит сигарету через нефритовый мундштук и кутается в халат персикового цвета, расшитый серебряными змеями. Смотрит на меня, и по ее лицу растекается медленная улыбка, придающая ей сходство с кошкой, поглядывающей на беспомощную птаху, которую она намерена употребить в качестве закуски.

Я смотрю на нее из-под опущенных ресниц. Что и говорить, аппетитная штучка. Думаю, нашлось бы немало парней, которые пошли бы на большее, чем просто убийство, чтобы заполучить такую красотку. Сделай мне кто-нибудь такое предложение, я бы и сам не отказался. Класс: фигурка, внешность и вдобавок тот самый шарм, что так заводит парней; но лично меня поражает ее самообладание.

Она вынимает изо рта нефритовый мундштук, и колечки на ее пальчиках вспыхивают, отражая свет настольной лампы. Чувствую, как во мне крепнет желание отшлепать малышку так, чтобы ей потом долго, как выразился один любитель геометрии, пришлось держать перпендикуляр.

На языке вертится пара словечек, но язык распух от адского бульона, которым меня заправили, и, когда я говорю, ощущение такое, будто рот забит спагетти.

– О’кей, Беренис. По-моему, на этот раз вы немного поторопились. Я бы даже сказал, что вы меня разочаровали, а ведь я считал вас умной девушкой. Как вы могли подумать, что добьетесь чего-то, отравив меня какой-то дрянью и привезя сюда?

Какой в этом смысл? Хотите меня похитить или не устояли перед моим сногсшибательным мужским обаянием? Если первое, то должен предупредить, что вряд ли дядюшка Сэм даст много за мой труп, а если второе, то сразу скажу, что не собираюсь сражаться за свою честь и вы можете, не теряя времени, приступать к делу. Но имейте в виду, что, когда все закончится, спуску не будет и занозистая доска покажется шелковыми трусиками после того, как я разберусь с вами по-свойски.

Она продолжает улыбаться и ничего не говорит. Потом делает знак рукой, и в комнату входит горничная-китаянка с чашкой какого-то напитка. Принюхиваюсь – запах как у хорошего чая. О’кей, худшее, что они могут со мной сделать, – это отравить, но в сравнении с тем, как я чувствую себя сейчас, смерть не самый страшный вариант. Делаю пробный глоток. Чай и впрямь хорош.

Между тем Беренис обращается к китайцу у стены, он встает и сваливает. Входит горничная. В руках у нее смоченное в ледяной воде шелковое полотенце, которым она обматывает мне голову. Начинаю подозревать, что к старости схожу с ума и это все – сон наяву, потому что в противном случае я старый дедушка Коль[5].

Беренис снова смотрит на меня, но улыбка как бы сползает с ее лица, и теперь она похожа на старую курицу, размышляющую над тем, как ей быть с непослушным цыпленком. Как я уже говорил, у этой дамочки есть все, жаль, у меня нет слов, чтобы описать, как она выглядит в персиковом халате с брильянтово-рубиновой заколкой в черных волосах и насмешливым выражением бирюзовых глаз. И хотя голова все еще раскалывается от боли, словно я пытался пробить ею Эмпайр-стейт-билдинг, думаю, как было бы хорошо, если бы Беренис стояла на стороне закона и порядка, а не металась туда-сюда, сея повсюду хаос. Я снова спрашиваю себя, почему если женщина хороша собой, если у нее есть класс и шикарная походочка (вы понимаете, что я имею в виду), то в девяти случаях из десяти она, одной рукой поглаживая ваш воспаленный лоб, другой втыкает между ребер японский кинжальчик, которым кто-то из ее предков пользовался для бритья.

Похоже, у нее что-то на уме. Интересно что? Делаю еще глоток чая, чтобы привести в порядок мысли, и краем глаза наблюдаю за ней, стараюсь определить, какой нас ждет расклад. Во-первых, совершенно очевидно, что напиток с подмешенным зельем дала мне китаянка в клубе «Две луны», а во-вторых, так же ясно, что сделала она это по приказу Беренис. Вопрос: зачем красотке с бирюзовыми глазами и моральными принципами торговца подержанными автомобилями сначала вырубать меня, а потом поить чаем и обматывать голову мокрым полотенцем? Как по-вашему, в этом есть смысл? Думаю, она попытается заключить со мной сделку.

Беренис начинает говорить. Голос у нее мягкий, низкий, волнующий. Будь у меня такой голос и такая внешность, я задал бы всем столько хлопот, что Лига Наций созвала бы специальную сессию, чтобы решить, не будет ли дешевле в долгосрочной перспективе построить мне дворец в Исландии, чтобы отвлечь эскимосов от игры в снежки долгими зимними ночами.

– Мистер Коушен, – говорит она, – Лемми, что вы обо мне думаете?

Я перевожу дух, сейчас выскажу этой кукле все, что накопилось.

– Послушайте, Очень Глубокий и Очень Красивый Ручей. Я скажу вам, что я о вас думаю. Во-первых, как я полагаю, вы подозреваете, что сегодня я узнал от Джека Рокки что-то настолько важное, что подсыпали мне какую-то быстро усыпляющую дрянь, чтобы затащить меня сюда и попытаться заключить со мной сделку.

Я думаю, что нужно принять закон, который бы запретил таким, как вы, появляться на свет. Потому что вы слишком привлекательны, чтобы не создавать проблем окружающим. И я столь высокого мнения о ваших приемчиках, что, как только выйду отсюда, добьюсь вашего ареста как важного свидетеля по делу Мареллы Торенсен. Если не вы убили ту дамочку, тогда я сумасшедший, но перед тем, как закончить с вами, я сделаю так, что вы о многом пожалеете. Говорю это официально, так что можете меня цитировать.

Она улыбается:

– Во-первых, я предлагаю вам откинуться на спинку дивана, чтобы ваш эффективный мозг мог более или менее спокойно усвоить то, что я собираюсь вам сказать. Во-вторых, вам же будет лучше, если вы перестанете относиться ко мне как к ядовитой змее, ползающей в подлеске и высматривающей, как бы кого-нибудь убить. В-третьих, вы поступите очень глупо, если не уделите должного внимания тому, что я вам сейчас расскажу.

Это по моему указанию та маленькая китаянка подсыпала вам снотворное в «Двух лунах», но, как вы помните, она сделала это только после того, как попросила вас не возвращаться в отель, а вы отказались ее слушать. Я не хотела, чтобы вы возвращались в свой отель, и если бы вы попытались это сделать, вас, вероятно, уже не было бы в живых. Вы должны помнить, что на вашу жизнь уже было совершено одно покушение, которое вы приписали мне, и поэтому в моих интересах защитить себя от любых дальнейших обвинений подобного рода.

– Отлично, – говорю я ей. – Все это звучит очень мило. Может быть, вы еще скажете, что кто-то назначил вас моим маленьким ангелом-хранителем в туфельках третьего размера? Почему вы так заинтересованы в том, чтобы я остался жив?

Она снова улыбается:

– Может быть, лучше сказать, что я больше заинтересована в том, чтобы самой остаться в живых? В данный момент вы, основываясь на нескольких косвенных уликах, вы еще считаете меня причастной к смерти Мареллы Торенсен. Главная причина – письмо Мареллы к Элмару Торенсену, которое вы прочитали в моей комнате. Вы подозреваете, что между нами был роман и Марелла узнала об этом. Вам также, вероятно, интересно, как это письмо попало ко мне.

Она вставляет в мундштук еще одну сигарету и прикуривает. Другую сигарету, наклонившись, подает мне и щелкает маленькой золотой зажигалкой. Я не произношу ни слова, только думаю, что с тех пор, как поступил на государственную службу, не встречал никого с такими крепкими нервами.

– Мне, конечно, очень интересно, как вы получили это письмо. Оно адресовано Торенсену, и на нем нет даты, так что оно могло быть написано в любое время. Возможно, вам его дал сам Торенсен перед отъездом в Лос-Анджелес. В любом случае, полагаю, вы договорились вернуть письмо ему.

Она смотрит на меня широко открытыми глазами:

– Почему? Почему я должна была вернуть ему письмо?

– О’кей, – говорю я ей. – Вы сказали именно то, что я хотел знать. Итак, Торенсен дал вам прочесть это письмо и попросил уничтожить его потом, так? И еще, я полагаю, он отдал вам это письмо в тот день, когда убили Мареллу. Но что меня интересует, так это почему вы не уничтожили письмо. Почему вы оставили его лежать здесь, в этой комнате, где любой мог его прочитать?

Она смеется, звонко и переливчато, показывая все свои красивые зубки между такими пухлыми губками, что, увидев их, царь Соломон послал бы весточку своим женам, что задерживается на совещании и чтобы они не беспокоили его до утра.

– В том-то и дело, дорогой мистер Лемми, – говорит она. – И вы, со свойственной вам проницательностью, все правильно поняли. Во-первых, Торенсен не отдавал мне письмо и, следовательно, не просил меня его уничтожить. Сомневаюсь, что он вообще его видел. На самом деле я оставила его здесь для того…

– Для чего?

– Чтобы отдать вам. Разве не ясно, что я сохранила его, чтобы отдать вам? Думаете, я не поняла, что нас с отцом неожиданно попросили приехать в полицейский участок, чтобы кто-нибудь – возможно, вы – мог здесь все осмотреть? Зная это, я оставила письмо, чтобы вы его нашли.

– Беренис, – говорю я ей, – послушайте меня, моя божья коровка. Я вас раскусил. Вы отличная, первоклассная лгунья, и когда умрете, то непременно попадете в ад, и сами черти вытатуируют это слово на ваших белоснежных ягодицах перьевыми авторучками, заправленными кислотой. Скажите, за кого вы меня принимаете?

– Бывают моменты, когда я принимаю вас за обычного тупоголового копа. Особенно когда вы грубите, – говорит она. – Однако иногда я считаю вас действительно умным человеком, скрывающим этот факт в том числе за выражениями, которые заставляют меня содрогаться. Неужели вы не понимаете, что стоит за этим письмом?

– О’кей, дорогуша, я вам подыграю. Скажу все, что вы хотите услышать. Полагаю, вы хотите, чтобы я поверил в то, что письмо вообще написано не Мареллой Торенсен и является подделкой, подброшенной в доказательство того, что вы имели мотив для ее убийства?

– С первого взгляда может так и показаться. Но ведь вы не могли всерьез поверить, что такая женщина, как я, может иметь что-то общее с таким грубым и невыносимым человеком, как Элмар Торенсен?

– Нет, голубушка, вы не правы, – говорю я ей скорее с грустью, чем со злостью. – Я не раз становился свидетелем тому, как такие шикарные дамы, как вы, западают на неотесанных парней вроде Элмара Торенсена.

Что говорить, я прекрасно помню одну красотку в квартале серебряных дел мастеров Мехико. Такая милая, такая прелесть. Парни дрались за нее, как коты. И однажды из-за нее схлестнулись два бедолаги. Они дрались шесть часов подряд десятидюймовыми кинжалами и к концу поединка напоминали лепешки с дырочками. Наконец один из этих парней издает тяжкий стон и умирает, а она ухаживает за другим в течение шести недель. Каждый день она приходит, поливает голову этого придурка одеколоном и пускает ему в уши сладкие слюни, пока бедняга корчится на койке, как будто его щекочут ее волшебные пальчики.

И что вы думаете? В тот день, когда врач говорит, что с парнем все в порядке и он может идти и отомстить ей тем же, что она делает? А вот что. Она виляет хвостом и выходит замуж за производителя консервных банок с таким большим животом, из-за которого практически любой социальный контакт невозможен. Со смеху помереть.

Сажусь. Мне уже легче и не терпится приступить к активным действиям.

– Послушайте, Беренис. Вы ведь знаете почерк Мареллы? И вы знаете, написано это письмо ее рукой или нет. Скажите, почерк в этом письме совпадает с тем, которым написано письмо, полученное вами в Шанхае? Тем, в котором она просит вас вернуться, потому что ей нужно с вами срочно увидеться?

– Я не знаю, – отвечает Беренис. – То письмо в Шанхай напечатано на машинке и только подписано от руки. Марелла обычно печатала все свои письма.

Она тушит сигарету в пепельнице.

– Вы должны верить мне, Лемми. Говорю вам, то письмо, должно быть, подделка, его написали, чтобы бросить на меня тень подозрения.

– Вздор, принцесса, – говорю я. – Послушайте, за кого вы меня принимаете? Думаете, я в это поверю? Думаете, я поверю, что вы послали ту девчонку из «Двух лун» подмешать снотворное и того верзилу в переулке притащить меня сюда только для того, чтобы меня не пристукнул кто-то другой? О’кей. В таком случае соврите мне еще раз. Скажите, откуда у вас то письмо?

Она идет через комнату к столику и закуривает еще одну сигарету.

Я не спускаю с нее глаз. Каждый раз, когда эта дамочка прохаживается в своем облегающем персиковом халатике, мои мысли странным образом меняют направление, потому что есть в ее походке что-то такое, отчего у парня появляются всякие желания, если вы меня понимаете.

– Это письмо обнаружилось в моей машине вскоре после того, как я приехала сюда вчера вечером, перед тем как мы с отцом отправились в участок.

Уже поднявшись сюда, в эту комнату, я вспомнила, что оставила в машине перчатки и сумочку, и отправила служанку в гараж, который находится на другой стороне дома.

Письмо было в обычном белом конверте и лежало на моей сумочке на сиденье авто. Служанка принесла письмо, предположив, естественно, что я забыла его вместе с остальными вещами.

Я сразу же открыла конверт, прочла письмо и поняла, что кто-то пытается бросить на меня тень подозрения. Кто-то, кто уже знал, что вы и без того меня подозреваете. Я тут же решила, что при первой возможности покажу его вам.

– О’кей, леди. Можете дать мне его сейчас.

Она идет за письмом, возвращается и подает его мне. Читаю еще раз. Думаю, идентифицировать почерк труда не составит. Вижу, что письмо написано голубыми чернилами – их еще называют «Морской остров». Делаю мысленную пометку – выяснить, всегда ли Марелла пользовалась этими чернилами.

Поднимаю голову – Беренис стоит передо мной, и я улавливаю легкий намек на знакомый аромат ее духов. Она улыбается, глядя на меня сверху вниз.

– О’кей. Получается, что кто-то смог пробраться в ваш гараж и подбросить письмо в машину. И кто же должен был его найти? Этот кто-то заранее знал, что вы отправите в гараж свою горничную и она найдет письмо и отнесет его вам, а вы отдадите его мне? Как по мне, так тот, кто на это рассчитывал, явно тронулся головой. А вы как думаете?

Она пожимает плечами:

– Все так и было. И больше по этому поводу мне сказать нечего.

– Да ладно, Беренис, не будьте ребенком. Неужели вы не видите, насколько нелепа вся эта история? Если тот, кто подбросил письмо, рассчитывал, что найдете его вы, разве он не должен был предположить, что вы сожжете его по прочтении?

– Думаю, это вполне возможно, – соглашается она. – Но также возможно, что они не ожидали, что я пошлю в гараж горничную. Возможно, они думали, что кто-то другой спустится туда и найдет письмо.

Я начинаю что-то говорить, но останавливаю себя. Есть идея. Не говоря ни слова, поднимаюсь:

– Ну что же, Беренис, мне пора. У меня нет предвзятого мнения, за исключением одного пункта. Я думаю, что это вы убрали Мареллу и, будучи смышленой особой, организовали все так, чтобы выйти сухой из воды.

Полагаю, это письмо – фальшивка, и вы решили устроить, чтобы оно попало ко мне и все выглядело так, будто кто-то пытается повесить на вас свое преступление. Что ж, я уже сталкивался с подобными ситуациями. И на этот раз ваш фокус со мной не пройдет.

Она снова пожимает плечами, и на ее лице появляется легкая улыбка.

– В Китае есть пословица, которая гласит, что глупцу все нелегко.

Я подхожу к столу, вижу свою шляпу и беру ее.

– Хотите сказать, что глупец – это я и мне все дается с трудом? О’кей, думайте, что хотите, а я скажу вам так. Многие считали меня глупцом и слишком поздно поняли, что ошибались.

Беренис снова улыбается.

– Есть еще одна пословица, – говорит она и подходит чуть ближе. – Лучше быть глупцом, но любимым, чем мудрецом, не познавшим нежности женских губ.

Теперь она уже совсем близко и смотрит прямо мне в глаза. Уж не пытается ли дамочка вовлечь меня в опасную игру? Если да, то она жестоко ошибается в отношении Лемми Коушена, потому что со мной такие трюки не проходят и я за милю чую неладное.

– О’кей, Беренис. Вы можете выучить еще несколько пословиц, но со мной это не прокатит. Пока, еще увидимся.

Я уже собираюсь повернуться, когда она кладет руку мне на плечо. Смотрю на эту руку, на сверкающие колечки и отполированные ногти, и представляю, как эти пальчики сжимают рукоятку пистолета двадцать второго калибра, выпустившего смертельную для Мареллы пулю. Может быть, эта дамочка думает, что обведет меня вокруг пальца?

– Лемми, – говорит она, – вам следует понять, что я считаю вас самым очаровательным мужчиной на свете. Вы такой непосредственный, что иногда не замечаете очевидных фактов. Как ни странно, меня влечет к вам. Мне нравится быть рядом с вами. Я даже думаю, что, если бы вам и удалось доказать, что это я убила Мареллу, мне было бы приятно умереть от вашей руки. Быть поджаренной (вы ведь так это называете?) вами – такой милый жест. Когда вы рядом, даже электрический стул будет не таким горячим.

Я смотрю на нее сверху вниз. Эта дама смеется надо мной. В ее бирюзовых глазах мерцают тысячи огоньков, а ее пальчики на моей щеке.

Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, она оказывается в моих объятиях. Я чувствую, что она готова уступить, отдаться, и когда я говорю «отдаться», я именно это имею в виду.

Какого черта. Я же все это знаю. В «Федеральных правилах для специальных агентов» черным по белому написано, что агент не должен в ходе расследования вступать в неформальные отношения с дамами. Все так, да только тот парень, что писал эти правила, не думал о таких дамах, как Беренис, иначе бы он этого не написал.

В голове всплывают слова моей старой матушки. «Для каждого парня однажды должен настать его час», – говаривала мамаша Коушен, и черт меня побери, если это не один из таких моментов. Правила правилами, но девушка, умеющая так целоваться, могла бы расшевелить бронзовую статую того парня, считавшего, что обниматься вредно для нервов. Я не останавливаюсь на полушаге. Когда я делаю что-то, то довожу дело до конца, и мне это нравится.

Так что, нарушил я те чертовы правила или нет?

Внизу, в холле, дворецкий с прищуренными глазами ждет, когда же я выйду. Он открывает дверь, и я уже делаю шаг за порог, но тут мне в голову приходит одна мысль.

– Эй, – говорю я ему, – как тебя зовут?

Он говорит, что его зовут Хай-Ток.

– О’кей, Хай-Ток. Расскажешь мне кое-что?

Он говорит, что расскажет, если сможет.

– Скажи-ка мне, кто последним заходит вечером в гараж? Кто закрывает двери и следит, чтобы все было в порядке?

– Это всегда делает Ли Сэм, – говорит Хай-Ток. – Он все проверяет сам, такой дотошный.

Я говорю ему «большое спасибо» и выхожу. Уже с улицы смотрю вверх и вижу свет в окне Беренис. И крепкие же нервы у этой дамочки.

Наверно, думает, что может обыграть меня, как простофилю.

Что ж, посмотрим, получится у нее или нет.