Заскакиваю в Дом правосудия, просматриваю досье на Рокку и Спиглу, узнаю адрес коттеджа в Берлингейме, где живет Нелли, выхожу – на часах уже шесть. Надеюсь, сегодня удастся лечь пораньше и немного вздремнуть, вместо того чтобы мотаться туда-сюда в полусонном состоянии.

Вы, наверное, уже поняли, что работа федерального детектива имеет свои недостатки. Тут надо сказать, жизнь у нашего брата вообще не сахар. Везет сыщикам разве что в книгах, где они всегда находят ключи да улики, которые только их и ждут, так что они всегда знают, кого надо задержать.

К тому же такого дела у меня еще не было. В нем все постоянно меняется, и только ты приходишь к какому-то выводу, как вдруг выясняется, что ты ошибся и надо начинать сначала.

Как говаривала Мамаша Коушен, самое ценное, что может быть у парня, – это терпение. Только вот как оставаться терпеливым, когда на тебя орет окружной прокурор, для которого главное – засадить кого-нибудь за решетку? Кого именно – ему наплевать, потому что у него на уме следующие выборы и он хочет, чтобы в новостях была тишь да гладь.

Я бы тоже не прочь защелкнуть на ком-то браслеты и даже выбрал бы для этого Беренис, да только есть сомнение, что, арестовав ее сейчас, я не узнаю, что же хотела рассказать директору Бюро Марелла, а это у меня на первом месте.

И еще одно. Вы, наверно, согласитесь со мной, что малышка Беренис подбросила несколько копченых селедок[6], чем только еще больше меня раззадорила. Если вы думаете так же, как и я, то ситуация выглядит так, будто дамочка изо всех сил пытается выставить себя виновной в убийстве Мареллы, да вот только я, зная, какая она ловкая и смышленая, на такие уловки не ведусь.

Это старый прием, когда преступник, совершив убийство, подкидывает уйму ложных улик, которые, вместе взятые, составляют дерьмовое обвинение, и адвокат в суде разносит его в пух и прах, тогда как реальные улики, на основании которых убийцу можно было бы посадить на электрический стул, остаются без внимания из-за спешки следствия представить обществу злодея.

Помню одного ловкого мерзавца, убившего старика-лесничего в Аризоне только ради того, чтобы украсть седло. Убил он его ударом молотка по затылку, а потом оставил в углу домика свою старую шляпу. Шериф, прибыв на место, увидел шляпу и решил, что нашел отличную улику.

Парня задержали, а под навесом у него обнаружили еще кое-что подозрительное – спрятанный под тряпьем молоток с прилипшими седыми волосками и пятнами крови. Не тратя время даром, дело отправили в суд, – мол, вот вам убийца.

На суде адвокат легко доказывает, что шляпу обвиняемый подарил старику за неделю до убийства, что волоски на молотке козьи и кровь тоже козья. И что?

Парня оправдали. А если бы тот шериф не торопился, а поискал потщательнее, то нашел бы настоящее орудие преступления, такой же молоток, только чистенький, спрятанный под полом и принадлежавший тому самому леснику. Этот второй молоток все же нашли полгода спустя, но поскольку парня уже судили один раз и оправдали, то повторного обвинения предъявить было уже нельзя.

Вот вам пример того, к чему ведет спешка правоохранителей. В том случае справедливость восстановил приятель старого лесничего, застреливший негодяя из ружья, но потративший на поиски убийцы две недели и три хороших патрона и проливший немало пота ради того, что должно было сделать государство.

Нелли – прелесть. Темнокожая, как коричневый бархат, и такая солидная, что даже на оксфордском стуле едва помещается. Улыбка у нее – как большой ломтик тыквы, а зубы блестят, словно устричные раковинки изнутри.

Я сижу напротив нее у небольшого камина со стаканом доброго контрабандного пойла и молю небеса, чтобы Нелли оправдала мои надежды.

Она уже рассказала мне про того полицейского, которого О’Халлоран послал к ней выяснить насчет записки, оставленной в кухне Мареллой. Да, записка – полная ерунда, говорит Нелли, потому что хозяйка уволила ее в то самое утро.

Марелла объяснила, что поскольку Торенсен переезжает в Лос-Анджелес, то и готовить придется разве что по выходным, да и то не каждый раз, а о себе она и сама позаботится, так что ей будет достаточно одной приходящей служанки, которую она намерена нанять.

– Я так понимаю, мистер и миссис Торенсен неплохо ладили? – спрашиваю я.

Она ухмыляется и прикладывается к стакану.

– Нет, сэр. Жили они как кошка с собакой, да. Постоянно цапались. Она тихая, голоса не повысит, но с ним так ругалась. Вы только поймите – это все из-за Элмара Торенсена. Да. Большой негодяй, а уж как обращался с бедняжкой Мареллой, то и словами не описать.

– Ты же не хочешь сказать, что он – плохой парень, а? Что он с ней делал? Бил ее?

– Нет, сэр. Никогда такого не видела, чтобы миста Торенсен руку на нее поднял. Но мужем он был никаким. На виллу приезжал только по выходным, а в остальное время даже не разговаривал с бедной миз Мареллой. Обращался с ней так, словно она кусок грязи. Обычно сидел в своей комнате, писал и работал, а если он ничего не делал, то все время пил как не в себя. Хотя пьяным я его не видела. Нет, сэр, пьяным не видела.

– Хорошо, Нелли, – говорю я. – А теперь скажи мне кое-что. Ты видела, как миссис Торенсен пишет письма? Она их часто писала? И где она это делала? Всегда в одном месте, например за письменным столом, или где попало?

– Не где попало, – отвечает Нелли. – Говорю вам, Марелла, бедняжка, была самой аккуратной девушкой, вы такой и не видывали. Если она и писала письма, то писала их за своим письменным столом и по утрам. Писала утром, потом запечатывала, наклеивала марку и сама относила на почту. Такая аккуратная девочка. Если что-то не на месте, тут же замечала – ты глазом моргнуть не успеешь.

Я ухмыляюсь:

– Так она все замечала, а? Наверно, и в списке покупок ничего не упускала?

Нелли улыбается мне в ответ:

– Уж да, миста Коушен. Сказать по правде, я как-то пыталась стащить пару мелочей для себя, но миз Марелла тут как тут, шустрая, как птичка. Нет, в этом доме безнаказанно ничего не стянешь. Вот нет карандаша на письменном столе, и она сразу – где карандаш? Тут же его искать и, пока не найдет, не угомонится, а если надо, то и весь дом перевернет.

– Хорошо, Нелли. Наверно, это здорово, когда в доме есть кому следить за порядком, а? Итак, она писала письма утром и сама же их отправляла. Но вот ты сказала, что она их запечатывала? Это ж как?

– У нее была печать, – говорит Нелли. – Такая штука – шлепаешь по конверту с задней стороны. Она обычно брала воск, нагревала его, а потом снимала печать и прижимала к воску. Печать была у нее на кольце, и на печати два скрещенных ключа. Вот ею она и запечатывала письма, пока печать не пропала.

– И когда это произошло?

– Месяца два назад. Бедняжка Марелла хранила ее в маленьком ящичке в правом верхнем углу стола. Я как-то убирала там и заметила, что печати нет. Сказала ей, а она говорит, что, наверно, потеряла, хотя раньше никогда ничего не теряла.

– Может, ее кто-то стащил?

– Вот и я так говорю. Надо быть осторожной. И миз Торенсен то же самое говорила. Будьте, говорю, осторожней. Здесь всякие разные ошиваются. Я их видела – такой народ, хватают все, что плохо лежит. Не оставляйте, говорю, двери открытыми, как обычно делаете, потому как чужих тут немало околачивается. Я их собственными глазами видела, да.

Я навостряю уши:

– Расскажи мне об этих людях. Ты их видела?

Она наклоняется ко мне со стаканом в руке:

– Я их много раз видела, сэр. Два или три раза. Она, миз Торенсен, частенько мне говорила: мол, ты, Нелли, прежде чем готовить ужин, иди да прогуляйся. Тебе, мол, так надо. Мне и доктор так говорил. И два или три раза, когда ходила за домом по дороге, видела машину на проселочной. А еще видела какого-то парня поблизости. Один раз видела его на дороге под виллой, а другой раз – прямо на улице. Да, он был возле виллы и заглядывал в окно. Я так ей и сказала, что, по-моему, этот парень только и ждет удобного случая, чтоб вломиться и прибрать к рукам серебро. На следующий день говорю: мол, милочка, вам на что задвижки на дверях да окнах, если вы их не закрываете. В один прекрасный день кто-нибудь из городских бродяг заявится да и вынесет серебро, и будут неприятности. Уж чего-чего, а неприятностей у бедной овечки хватало.

Нелли горестно вздыхает.

– Вы, миста Коушен, стаканчик наклоните, а я вам еще капельку налью, чтоб согреться, сэр.

– Послушай, дорогуша, – говорю я, – мне это очень даже интересно. Скажи-ка, а ты видела, как мистер Торенсен разговаривал с кем-нибудь из этих парней?

– Конечно видела, сэр. Шла я однажды по дороге от своего коттеджа и позади виллы вдруг вижу: миста Торенсен разговаривает с каким-то горожанином. Я тогда и подумала, что мужчина этот похож на того парня, который шел через поле к лужайке за виллой днем раньше. Я еще…

– Подожди, Нелли. Я тебе покажу карточки, а ты скажешь, видела ли кого-то из них здесь.

Я достаю две фотографии – Рокки и Спиглы, – которые получил из архивного отдела в Сан-Франциско. Показываю Рокку. Нелли смотрит и качает головой:

– Этого не видела. Ничего о нем не знаю. Больно крупный.

Показываю фото Спиглы, и Нелли вскрикивает:

– Он самый! Клянусь, как перед смертью. Это он шел по полю в тот день, про который я рассказывала. И это с ним разговаривал Элмар на днях, когда я шла по дороге.

Похоже, кое-что есть.

– Ты уверена, Нелли? Пойми, это очень важно. Ты абсолютно уверена?

– Послушайте, миста Коушен, я не ошибаюсь. Нет, сэр. У меня память на лица хорошая, раз увижу – уже не забуду. Вот вы когда пришли, я сразу вспомнила и себе сказала: это тот самый мужчина, которого я видела в тот день, когда эта бедняжка… Марелла смотрела в окно.

Я аж подскакиваю. Даже волосы зашевелились. Что за чертовщина! Я снова сажусь:

– Послушай, Нелли, давай разберемся. Ты говоришь, что видела меня позавчера днем. Это было, когда я подъехал на машине к вилле «Розалито», прошел по дорожке и позвонил в дверь. Ты говоришь, что видела меня тогда, и ты говоришь, что Марелла смотрела в это время в окно?

Я беру стакан Нелли и наливаю еще, мысленно повторяя: ну же, черт возьми, говори, да побольше.

– Послушай, Нелли. Выпей спокойно и приди в себя. А потом ты спокойно расскажешь мне обо всем, что произошло позавчера, обо всем, что случилось в тот день, когда ты увидела, как я иду по дорожке и звоню в дверь. Понимаешь? Я хочу, чтобы ты рассказала мне все, что произошло. Все до мелочей.

Она ставит стакан.

– Да. Я вам все расскажу. Я позавчера встала ни свет ни заря, выпила кофе на кухне у бедной овечки Мареллы, и тут она меня огорошила. Говорит, что я могу уйти, что мне не надо здесь больше оставаться и готовить, потому что я больше ей не нужна. Говорит, что миста Торенсен уезжает в Лос-Анджелес и что его больше не будет на вилле даже в выходные. Говорит, что собирается нанять какую-нибудь работницу в деревне и что собирается сама готовить. А я слушаю и не знаю, что сказать. Так мне горько – столько лет прожила на вилле и вот надо уходить. А как ее, бедную овечку, оставить в таком состоянии? Удивилась я, конечно, но ничего не сказала. А что говорить, если ты не нужен?

Ну вот. Я прибралась на кухне, и часов, может, в одиннадцать она со мной рассчиталась. Я с ней попрощалась, она – со мной. Я взяла сумку, вышла из дома и к себе в коттедж. Напекла хворосту и думаю, прогуляюсь-ка часа в три до виллы да спрошу, за что ж она меня так. И даже если ее дома не будет, прогулка мне на пользу, как доктор говорит.

Прохожу мимо виллы и уже собираюсь перейти бульвар, как вдруг слышу – машина на дороге. Смотрю, а миз Марелла выглядывает из окна на втором этаже. Машина останавливается у подъезда, и я вижу, как вы выходите и идете к передней двери. Ну, думаю, если у миз Мареллы гости, то зайду к ней как-нибудь в другой раз.

Иду дальше по бульвару, дохожу до того места, где к вилле идет дорожка, смотрю и вижу, как миз Марелла бежит по лужайке к китайскому летнему домику в дальнем углу лужайки. Вбегает и дверь за собой закрывает.

А вы, вижу, стоите у передней двери и звоните в колокольчик. Мне даже смешно стало. Вот, думаю, игру затеяла. Гость стоит, а она в летнем домике спряталась.

Иду обратно в коттедж, а потом оглядываюсь и вижу, что вы вокруг дома идете. Ну, думаю, разгадал ее игру. Выпила я кофе с хворостом да так наелась, что чуть не лопнула.

– Хорошо, Нелли, – говорю я. – Подожди немного, дай мне подумать.

Думаю. Картина более-менее ясна. Итак, Марелла была на вилле, когда я туда приехал, и, увидев мою машину, отскочила от окна, нечаянно опрокинув туалетный столик. Выбегая из комнаты, точно так же уронила шарфик. А торопилась она потому, что ей нужно было спуститься на кухню и написать Нелли ту самую записку, в которой говорилось, что она вернется не раньше девяти часов. Записка на самом деле предназначалась мне: я нахожу ее, читаю и ухожу, чтобы вернуться вечером. Марелла хотела избавиться от меня, чтобы я не помешал ее встрече с Беренис Ли Сэм. Она слышит звонок и бежит через гостиную к задней двери. Дверь не открывается, она ее толкает и срывает при этом ручку. Потом мчится к китайской пагоде в дальнем углу лужайки и, укрывшись там, видит, как я вхожу в дом через то самое французское окно.

Марелла ждет, пока я уеду, зная, что план сработал и я вернусь не раньше девяти. Она возвращается в дом и остается там до приезда Беренис Ли Сэм. Потом просит Беренис подняться в спальню для разговора и, направляясь туда следом за гостьей, снимает трубку с рычага.

Вы помните, Беренис сказала, что Марелла сняла ее, чтобы их не беспокоили. Тогда я ей не поверил, но теперь верю. Марелла отключила телефон, чтобы я не звонил и не узнал, что все это время она была дома.

Так что теперь я начинаю понимать, почему то письмо Мареллы директору показалось мне странным. Факт прибытия федерального агента она хотела использовать, чтобы припугнуть Беренис, но не знала, когда именно он появится. Это Марелла узнала, только получив телеграмму. Ситуация сложная: вот-вот придет Беренис, а она не хочет, чтобы эти двое встретились.

Марелла смотрит в окно, видит мою машину, оставляет на кухне записку и убегает в летний домик. Через некоторое время я уезжаю, и она возвращается в дом, встречает гостью и говорит, что ждет человека из Бюро, подтверждая свои слова телеграммой.

Из всего этого следует, что Марелла далеко не простофиля. По крайней мере, в этом деле она простофилей не была. Пока ее не убили.

За этими раздумьями я и не заметил, как Нелли снова наполнила мой стакан.

– Нелли, ты великолепна. Ты очень мне помогла. Хочу спросить тебя еще кое о чем, а потом отпущу. Помнишь ли ты, какими чернилами пользовалась миссис Торенсен? Она всегда покупала чернила в одном и том же месте? Была ли у нее авторучка? Пользовалась ли она чернилами разного цвета?

Нелли качает головой:

– Нет, сэр. Миз Марелла, она всегда пользовалась одними и теми же чернилами. Мы покупали их в магазине канцелярских товаров в Берлингейм-Виллидж. Другими она не писала. И авторучки у нее не было. Я знаю это, потому что помню, как миз Торенсен говорила, что хорошо бы иметь авторучку, только так ее и не приобрела.

Я киваю. Достаю из кармана маленький пузырек чернил «Морской остров» и показываю ей:

– Взгляни на это, Нелли. Чернила в этой бутылочке того же цвета, что и на этикетке, – вроде как туманно-голубые. Ты когда-нибудь видела такие чернила в доме? Миссис Торенсен пользовалась такими чернилами?

– Нет, – говорит Нелли, – никогда таких не видела.

Я смотрю на часы – уже четверть восьмого. Похоже, впереди еще одна бессонная ночь. Но зато в сеть кое-что попалось. Во всяком случае, я надеюсь, что так оно и есть, хотя делать ставку бы не стал. Поднимаюсь.

– Нелли, ты просто чудо. Не знаю, что бы я без тебя делал.

Вручаю ей пятидесятидолларовую купюру и с удовольствием наблюдаю, как вспыхивает огонек в ее черных глазах.

– Рада, что была вам полезна, сэр. Очень рада.

Я прощаюсь с ней и ухожу. Еду по дороге до телефонной будки автомобильного клуба. Выхожу из машины и звоню Брэнди в участок.

– Послушай, мне нужен самолет. Хочу слетать в Лос-Анджелес. Думаю, что вернусь в Сан-Франциско часов в восемь, так что хотел бы вылететь около девяти. Можешь устроить?

– Даже не сомневайся, – говорит он. – Возьму самолет в офисе окружного прокурора. Самолет… Похоже, на этот раз ты не с пустыми руками, а?

– Да, кое-что добыл. И думаю, на этот раз промашки быть не должно. Пока.

Я в своем номере в отеле. Сейчас без четверти восемь. По пути сюда я заскочил в Дом правосудия, вернул им фотографии Рокки и Спиглы. Брэнди сказал, что самолет будет готов между половиной девятого и девятью. Думаю, если все сложится удачно, я буду в Лос-Анджелесе где-то около полуночи. Заказываю бутылку бурбона, наливаю. Вместе с бурбоном посыльный принес письмо из офиса. Оно на столике. Письмо адресовано федеральному агенту Коушену, отель «Сэр Фрэнсис Дрейк», Сан-Франциско. Доставлено авиапочтой. Смотрю на штемпель – отправлено из Сан-Диего. Я как раз вскрываю конверт, когда входит О’Халлоран.

– Привет, Лемми. Брэнди говорит, ты на одном месте не сидишь. Думаю, мне тоже не помешало бы слетать в Лос-Анджелес. Мне уже осточертело слоняться по городу в поисках Джо Мицлера и его белокурой крошки.

– Ты их еще не нашел, Терри?

– Даже на след не вышел. Может, они в городе, а может, и нет. Здесь, знаешь ли, полно уютных местечек, где можно укрыться. Слушай, у тебя есть предположения? Или какие-нибудь реальные доказательства?

– У меня их предостаточно, – говорю я. – Это еще не совсем улики, но уже почти. Думаю, Мареллу Торенсен убила Беренис Ли Сэм. Хочу добавить пару мелочей, и тогда мы ее прищучим и она заговорит. Может быть, я даже узнаю, о чем Марелла хотела поговорить со мной. Но ты должен найти Мицлера и блондинку. Они мне нужны.

Я открываю конверт и достаю то, что в нем. Это разовый рекламный билетик. Отпечатан в дешевой типографии на паршивой бумаге. Такие билетики раздают морякам, когда те сходят с корабля на пристань. Да, так оно и есть.

«Меблированные комнаты Оклахомы Джо». Находится это заведение на Строберри-стрит недалеко от Эмбаркадеро. На оздоровительный курорт определенно не похоже. В рекламке указаны цены и прочее.

Но самое интересное – на обратной стороне листка. Надпись сделана карандашом, почерк, уверенный и четкий, выдает человека с образованием.

Так что, важняк? Хочешь найти Джо Мицлера – загляни в эту дыру. Но будь осторожен. По-моему, Джо тебя недолюбливает. И у него при себе пушка.

И что вы об этом думаете? Разве жизнь не интересна?

Я складываю листок, опускаю в конверт и убираю его в карман. Терри не говорю ни слова. Есть вещи, которые слишком хороши, чтобы ими делиться.