Mais tu n’aimes qu’un temps

comme notre hirondelle:

Moi, je t’aime comme je vis.

Мы оставили графа, умирающего в небольшой гостинице в Аквапенденте, окруженного попечениями прекрасной англичанки и молодого своего товарища, в котором вы, конечно, узнали девочку, вывезенную им из Рима. По многому можно было предполагать, что он был жертвою подкупного кинжала вельможи, который не хотел простить иностранцу покровительства, оказанного жертве, ускользнувшей из когтей его. Но, скажите по совести, мог ли он как русский, как дворянин отказать взяться быть покровителем бедной девушки и оставить посреди большого города, посреди Рима, бедное дитя, пятнадцатилетнюю девочку, которой красота могла бы искусить пустынника, не только римского вельможу в бархате и фиолетовой шапке? Конечно, нет, к тому ж, чего мог он опасаться для себя? Он уже был не ребенок, много жил, много видел, когда-то любил и сохранил воспоминания этой любви как идеал земного счастия, имел и после того связи, но не находил в них прежнего счастия, и они прискучили ему, как все, что манит, не исполняя обещанного. Он почти уже равнодушно смотрел на женщин, как путник на блуждающий огонь, который много раз уже обманывал взор его; он был не холоден, но перестал верить в возможность счастия, и женщина любящая, преданная сделалась для него прекрасною сказкою, как басня о ковре-самолете и тому подобном. Следственно, Лаурета – так звали девочку – должна быть для него еще менее опасною, чем кто-нибудь. Дитяти, без нравственного образования, без правил, конечно, не ей пробудить прежние чувства и мечты! Она, как и все женщины, перелетная птичка, которая сегодня услаждает слух ваш, а завтра не отыщете и следов ее. Была одна, которая, казалось, умела любить и понимала любовь, но и она… поверите ли, что граф сердился за то, что Катя вышла замуж? Таковы люди! Самолюбие наше не умеет ладить с мыслию, что могут обойтись без нас, – мы хотим всегда быть необходимыми: солнце может отвратить взоры от бедного растения, но горе растению, если оно осмелится искать других живительных лучей! Оно должно засохнуть: так нравится самолюбию нашему.

Мстислав решился довезти свою принятую дочку до первого большого города вне папских владений и отдать ее в лучший пансион, а там, по возвращении в отечество, кузины и тетушки найдут средства перевезти ее в Россию и устроить ее счастие. Видите ли, как все было придумано хорошо, нравственно, благоразумно! Но будьте благоразумны с черноглазыми итальянками! Особенно если они, как Лаурета, ходят за вами во время болезни, пекутся о вас во время выздоровления, сидят над вами, как добрые мамушки, в бессонные ночи и сокращают веселой песнью скучный день. После этого что удивительного, если вы увидите года через четыре потом прекрасную итальянку на Лиговке в готическом кабинете и какого-нибудь черноглазого мальчика с шоколадным львом у ног ее. Право, нет ничего удивительного.

Нашла ли бы все это неудивительным и обыкновенным моя бедная Катя? Не знаю. В то время, как друг ее боролся со смертью в бедной итальянской гостинице, она давно уже была замужем и вследствие своей мудрой политики управляла добрым генералом как хотела, между тем как он думал, что его дражайшая половина ни на волос не выходит из его воли. Здесь он был когда-то бригадным командиром, так, верно, знал, что значит субординация. Так, но женщина не то, что бригада! Там велел, и люди повинуются без возражения, идут, и он видит, что идут, не говоря ни слова, без уверения в повиновении, а здесь «хочу!», и жена бросается на шею. «Все, что тебе угодно, мой ангел! Твоя воля – мой закон!» Но воля не исполняется: через четверть часа, может быть, через час эта воля изменяется, берет совершенно другое направление и находит ту же готовность к исполнению, иногда – небольшое сопротивление, и потом уже она исполняется, а тетушки кричат: «Какая женщина! Она живет единственно мужем, у нее нет собственной воли, она ничего не видит, кроме его!» Так и генерал: он, домосед, нелюдим, как называла его Надежда Карповна, – он вздумал ехать в столицу, потом для поправления здоровья своей супруги убедил ее отправиться за границу, на воды. Потом вздумалось ему видеть ум человеческий во всем развитии его деятельной силы, и он поехал в Лондон. Потом захотел подышать полуденным воздухом на берегах Средиземного моря и прожил целый год в Неаполе, посещал оттуда Рим, Палермо, недели три жил в живописной Катане, целую зиму провел в Париже, и не было бы конца его затеям, если б наконец, возвратясь по обстоятельствам в свое жалованное поместье, он не нашел там конца и своим странствованиям, и причудам. Смерть тихо похитила его с земли посреди золотых снов, которыми лелеяла его любовь и добрая жена: он умер в объятиях ее, и последнею жизненною заботою его было: «Что будет делать без меня моя бедная Катя, она, которая до тех пор не умела жить без моей воли?» Счастливый смертный! Заблуждение иногда не лучше ли истины?

Теперь вы знаете уже, кто была Катя, кто была Лаурета: я не стану оправдывать Мстислава, он виноват перед обеими, неправ, достоин всякого осуждения; в нравственном отношении поступки его могли служить соблазном многим молодым людям, воспитанным в страхе божием и матушкином, но поставьте себя на его место, господа, вспомните, что вы такое в вашем кабинете, а не в гостиной и не в кабинете маменьки, и берите камень: я предоставляю вам Мстислава. Скажу одно: несмотря на строгость нравов ваших, я уверен, что не один голос восстал бы за него в глубине сердца, если б Лаурета явилась в залах большого света. Прошло четыре года после гибельного происшествия на дороге Больсены: она не носила мужеского платья, не казалась мальчиком в пятнадцать лет, не привлекала внимания прекрасных леди, но никогда еще наш север не видал искусительницы так совершенно прекрасной, так очаровательной, и никогда еще ни один лорд, ни один виконт, ни один светлейший владетельный князь, не только какой-нибудь потомок баскаков и азеев, не встречали женщины, у ног которой охотнее бы сложили и золото, и светлость свою.

Заставила ли она Мстислава забыть первую любовь и поверить возможности снова найти счастие? Ах, нет! Сердце его вылито было из металла, который не иначе теряет однажды принятую форму, как будучи переплавлен: он любил не Катю, но прежнее счастие, сожалел не о ней, но о прежней любви; Катя была только идеею, неразлучною с воспоминанием прошедшего; он осыпал иногда горькими насмешками любовь и женщин, но просто как остяк, который казнит своих идолов за то, что они не дали ему счастия, которое сулили и которое узнал он однажды только в их капище.

Особенно с некоторого времени Лаурета замечала перемену в Мстиславе: он был задумчив, рассеян, холодно отвечал на любовь ее, и если иногда возвращался к ней с прежнею ласкою, то это казалось более состраданием, чем любовию. Ему было жаль ее, но довольно ли этого для любви?

Лаурета плакала, жаловалась. При первом слове ее Мстислав брал шляпу и уходил. Она решилась привлечь его веселостью, окружила его всем волшебством любви, пела песни прекрасной Италии, осыпала его ласками и приветами – он улыбался, благодарил взором прекрасную итальянку и задумывался, облокотившись на спинку кресел ее, так, что Лаурета переставала петь и смотрела на него долго и печально, а он и не замечал этого. Одно, что возвращало ей прежнего Мстислава и первые дни любви их, это был маленький Милий: с ним Мстислав снова становился весел, смеялся, играл, и, когда ребенок, резвясь, вырывался из рук его и прятал головку под мантилью Лауреты, он подходил к ней, брал ребенка на руки и обнимал вместе сына и мать. Лаурета склоняла голову на плечо его и тихо плакала. Ах, она не обманывалась! она знала, что этот возврат к нежности был на один миг, как прекрасный день осенью: он ясен, тих, прелестен, как летний, но, любуясь на светлое небо, вы говорите: он не возвратится более!

Здоровье Лауреты расстроилось, розы пропали на щеках ее, скрытый огонь пожирал ее внутренность и светился во впалых глазах; сон оставил ее; бледная, как тень, бродила она по комнатам, ждала Мстислава, но посещения его становились реже и реже. Пришла весна, Анджиолина, смотря с состраданием на бедную страдалицу, говорила с улыбкою: «Вот теперь балы кончились, все разъедутся; граф у нас будет чаще. Что делать! Он иногда и поневоле должен бывать в свете». Лаурета качала головою и молчала: она понимала, что добрая итальянка старалась внушить надежды, которых не разделяла сама. С некоторого времени она привыкла выходить со двора одна, в шляпке и закрытая черным вуалем; она терялась в многолюдных улицах, пробиралась до набережной и там садилась на гранитную скамью: взор ее печально блуждал по волнам величавой реки, следовал за легким яликом или останавливался на блестящем шпице Петропавловского собора, которого ангел, освещенный последними лучами солнца, блистал в вышине над мрачной крепостью. Часто, когда взоры ее задумчиво следовали за экипажами, проезжающими мимо нее вдоль по набережной, или за пестрою толпою, мелькающею за решеткою Летнего сада, вдруг знакомый стук колес заставлял трепетать ее сердце: легкая колясочка неслась мимо, Лаурета узнавала Мстислава, но он не замечал ее, он говорил с товарищем или смотрел вдаль на стройный ряд зданий набережной. Простите мне, что я занимаю вас Лауретою. Бедная Лаурета! Она не заслуживает вашего взора по положению, в котором поставил ее случай, но не судите людей по вашим понятиям и мнениям; возьмите на себя труд усвоить их нравственное бытие, вникнуть в причины, развившие его, в обстоятельства, сделавшие человека тем, что он есть, и тогда произносите приговор. Пусть общественное мнение карает проступки, не подлежащие суду законов, потому что общественное мнение есть мститель нравов, как правосудие – мститель законов, но да руководствует вами сострадание в приговорах, которые вы произносите; карайте вину, но не виновного; гоните порок, но любите человека и судите причины, прежде чем покроете его проклятиями. Не смешивайте слабого, преступного по неведению с развращенным в сердце. Лаурета была виновна, но как язычник, который отвергает неведомого бога. Воспитанная как цветок, назначенный пленять несколько времени взор своего владетеля, и более ничего; удовольствие – вот закон Лауреты. Она не хотела принадлежать человеку, которому ее продали, – могло ли ей это чувство казаться преступлением? Нет! Она даже и не думала, что для ее счастия нужно было, чтоб законы освятили чувство, привязывающее ее к Мстиславу. Она почла бы преступлением, если б могла изменить ему. Чтоб, любя его со всею преданностию, со всем самоотвержением, она могла быть преступною, этого не понимало бедное дитя. Она знала, что общество отвергает ее, но что ей было до того, пока Мстислав любит ее? Она жила с ним в мире особенном, чуждом общества, в мире, где судиею ее был один бог и Мстислав. Пожалейте об ней, как жалеете о язычнике, о диком, который скрывается от свету истины, принесенного европейцами, и вздохните, когда пройдете мимо гранитной скамьи против Летнего сада: тут она провела много горьких часов, тут слезы ее падали на холодный гранит, и люди проходили мимо, беззаботно и весело, не замечая, что подле них страдало существо, подобное им; проезжал и виновник страдания ее, и, может быть, когда взгляд его мимоходом останавливался на женщине, хорошо одетой, закрытой покрывалом, женщине, которая, казалось, ждала чего-то, обидное подозрение пробуждалось в душе его, но, может быть, чаще он проезжал мимо, не замечая, не видя ее…

Однажды знакомый стук колес привлек внимание Лауреты: коляска следовала за щегольским ландо, Мстислав сидел с пожилою дамою. Лаурета поспешно вскочила: лихорадка пожирала ее внутренность, первый встретившийся ей извозчик получил приказание ехать вслед за коляскою. Не понимая сама, что она делает, не зная, чего хочет, она трепетала; глаза ее, чувство, душа были прикованы к коляске, которая быстро, как враждебная комета, убегала перед нею, увлекая ее за собою своею гибельною силою.

Через несколько минут Лаурета стояла бледная как мрамор перед красивою дачею недалеко от решетки Екатерингофского саду; скоро из ворот выехала небольшая кавалькада: две дамы, трое молодых людей и между ними Мстислав. Они направились к саду. Лаура последовала за ними.

Она видела, как взвивались вдали вуали дам, как чернелись шляпки их между деревьями; они скрылись, но Лаура была уже в саду и шла скорыми шагами по дорожке, вьющейся по берегу залива. Вы знаете небольшую осьмиугольную беседку, с витою железною лестницею, с небольшою галереею вокруг, на самом берегу взморья, против острова, которого уединенный домик с небольшою башнею говорит о печальном одиночестве сердца, уединенного в самом шумном обществе? Еще издали заметила Лаурета на галерее, обращенной к взморью, две человеческие фигуры, и сердце ей сказало: «Это он!» Она удвоила шаги и тихо, не смея дышать, подходила к беседке: то был Мстислав! Он стоял, прислонившись к стене, и взоры его ласкали прекрасное личико подруги. Она опиралась на руку его, нежный румянец играл на щеках ее, глаза сияли тихою радостью; все показывало, что она наслаждается теми немногими минутами, в которые ангел, друг человека, осеняет его благотворным крылом, как бы опасаясь, чтобы вражда и зависть не нарушили сладкой грезы его. Лицо Мстислава отражало это счастие, но, как Аббадонна, он сиял светом, который не был уже собственностью его: он понимал небесное блаженство и чувствовал себя еще счастливее других падших духов, находя в себе способность сожалеть о нем. Едва переводя дух, Лаурета подошла так близко, что могла слышать весь разговор. Мстислав говорил, наклоняясь к своей прекрасной подруге:

– Я был виновен, конечно, но ужели нет прощения? Вспомните, что слеза раскаянья была лучшим даром Пери: сожалеть о потерянном значит любить его.

– Но кто поручится, что теперь сбережете лучше, что нашли опять?

– Кто?.. Вы знали мою Катю? Она не спросила бы у меня, кто поручится. Она любила меня.

– Верно, рыбак беспечно плавает по взморью до тех пор, пока не узнает, что в нем есть бури; нельзя и страшиться того, что нам неизвестно. После он, верно, будет уже осторожнее.

– Бедствие научает знать цену счастию. Кто узнал ее, захочет ли добровольно потерять?

– Но вы ошибаетесь, Мстислав! Вы меня не любите!

– Я не должен бы вас любить…

В это время послышались голоса. Мстислав и подруга его поспешно оставили беседку.