Il n’y a que des fous qui fassent

cas de l’amour[58].

Надежда Карповна только что встала; она сидела за чайным столиком и, наливая в чашку с чаем сливки из медной кастрюлечки, вылуженной, как серебро, ворчала, что в Москве, в древней столице, нет сливок таких, как в Знаменском. Катя, совсем одетая, вошла к ней в эту минуту.

– Ах, моя ранняя пташечка, вы уже совсем одеты! Раненько! Это по-деревенски. Но что вы бледны, мое сокровище? Вы нездоровы? Что с вами?

– Ничего, Надежда Карповна, мы поздно приехали, я не выспалась.

– Вам не годится эта жизнь, в деревне вы как раз поправились бы. Вот хоть бы в Знаменском, что? Здесь все бледные, худые, словно тени ходят, зато всё балы да котильоны! Целую ночь вертятся, прости господи! Где тут здоровье?

– Я, право, без сожаления оставлю Москву.

Надежда Карповна подала Кате чашку чаю и сливки.

– Здесь сливки не как у нас! Будто это сливки! Молоко, чуть неснятое. Возьмите хоть пенок: они хорошо зарумянились. Не дождусь наших сливок! Бог знает, что это такое!

Она снимала пенки в Катину чашку.

– Здесь сливки все мешаные-с, картофельной муки подбавляют-с, – сказал густым басом высокий лакей в синем сюртуке, стоявший у двери, одна рука за спиною, другая на груди, и пальцы между пуговиц сюртука. У Надежды Карповны был такой обычай: за обедом, ужином, за чаем – словом, везде и всегда люди вступали с нею в разговор.

«Она была большая либералка!»

– Точно подмешивают чего-нибудь, злодеи! Да, Ванька, спроси-ка у Акулины, что-де ты не дала сливок, что прислала Мавра Петровна? У нее домашние, своих коров держит. А как здесь скот-то дорог! Столица! Хоть и много, а все в цене.

Катя равнодушно приняла надежду есть домашние сливки. Надежда Карповна посмотрела заботливо вслед за Ванькою.

– Я хотела поговорить с вами наедине, Катерина Ивановна!

– Что вам угодно?

– Все одно, моя неоцененная Катерина Ивановна. Ах, если б вы знали, как я вас люблю! Бог видит! Но не о том дело, вчера вечером был у меня брат…

Надежда Карповна остановилась, ожидая, что Катя, по обыкновению, встанет и попросит ее не говорить о братце, и очень удивилась, видя, что она сидит спокойно, и только легкая краска на мгновение покрыла щеки ее, белые как мрамор, и легкое движение мускулов означило душевное волнение. Она продолжала:

– Я не решилась сказать ему вашего отказа. Это убьет его. Подумайте еще, сокровище мое! Право, он прекрасный человек! Не светский, правда, молчалив, не любезен, как здешние молодые люди. Но не в том счастие, Катерина Ивановна! С мужем в гостиной придется меньше быть, чем у себя в спальной. А кто любезен в гостиных, не всегда мил дома. Вы не влюблены в него, тем лучше! Он в вас влюблен – вы будете из него делать, что хотите. А через год всякая любовь пройдет! Он будет добрый хозяин, это не безделица… Хозяйство! Любовь-то на час, а хозяйство сбережет на век! А как он любит вас, боже мой!

Катя поставила чашку. На лице ее изобразилось внутреннее волнение.

– И вы думаете, что он… точно любит меня?

– Конечно! Как же иначе!.. Зачем же бы он…

– Верю, Надежда Карповна. Скажите братцу вашему… чтоб он ехал к батюшке: я согласна.