Que fait-il donc, celui que ma douleur attend?

Напиши хоть, что забыл уж ты меня!

Время летит в столице, как и в уездном городе, в веселье, как и в однообразной жизни; в последней, кажется, еще скорее: годы проходят невидимкою, оглянешься назад – много дней! – но они не отличаются ничем один от другого, и воображение скользит, не находя приметы, где бы остановиться. Жизнь провинциала как дорожка, вьющаяся между полей в плоских равнинах Пензенской или Саратовской губернии; утомленный единообразием путник идет, и взор его напрасно вдали ищет нового: все одно и то же! Он спускается под изволок, вот взойдет на холм: там откроется ему долина, думает он, с перелесками, рощами, селами, деревушками, или светлое озеро с окрыленными сводами, или синие горы, леса; он удваивает шаги, взбирается на холм: снова необозримая, гладкая, как поверхность моря, равнина, покрытая нивами, которых волны при малейшем дуновении ветерка переливаются в сизых и зеленоватых отливах, сливаясь вдали с синевой небесной. Но в этой однообразной картине есть жизнь, прелесть: наливающийся колос и голубой василек между стройными стволами говорят о тайной деятельности природы; целый мир насекомых жужжит между цветами; духи, покровители полей, играют на востоке, блистая по вечерам резвыми зарницами, и поселянин радуется, предрекая счастливый цвет. Так и в жизни провинциала, если дни его и бедны происшествиями, зато они обильны чувствами; там чувство глубже, религиознее, где оно более сосредоточено, и, если светского жителя можно упрекнуть иногда за легкость чувствований, провинциалка грешит их излишеством и напыщенностью; там Раисы Савичны не в диковинку. Я говорю о провинциалках, потому что в уездных городах мужчины заняты службою, последним указом, приездом губернатора, доносами и ответами на вопросные пункты и прочая, и прочая. Кто не служит, у тех карты, охота, праздники и часто расчеты по векселям отнимают все время, и потому, право, им некогда заниматься чувствами: сердце, со всем прибором своим, не по их ведомству, это совсем особая статья, которая не входит ни в настольный реестр, ни в устав о банкротстве. Иван Алексеевич наш делал исключение, но Катя – ах! – Катя была истинною провинциалкою. Внешняя жизнь ее была, как те глубокие ручьи, которых поверхность покойна и тиха, между тем как воды кипят на дне, раздробляясь о камни и унося с собою разноцветные пески. Ничто не переменилось для нее по наружности: она так же работала за пяльцами, так же ходила об руку с отцом в поле, слушая его рассказы и иногда думая совсем о другом, всегда ласковая и внимательная к старику, так же рисовала узоры для Веры Максимовны, прятала остатки обеда для бедных, но сердце ее было уже не то: она не пела больше веселым жаворонком, задумчиво сидела на балконе и утренней и вечерней зарей смотрела в поле и спрашивала облака, не видали ли они мимоходом единственного предмета всех дум, всех мечтаний ее. И часто казалось ей, что мимолетное облако несет ей привет ее друга или сердечное послание его, и она любовалась им до тех пор, пока прихотливый ветер не разнесет его по синеве легкою тканью; по целым часам просиживала она в беседке из акаций или на берегу светлого пруда, где некогда гуляла с ним: там брошенный цветок становился ее оракулом. Доплывал ли он до назначенной цели, она весело смотрела на небо, складывая руки на груди, и говорила: «Возвратится!» Относил ли ветер в другую сторону листок, она вздыхала и потом долго плакала под окном, и слезы ее, как роса на цветы, падали никем не видимые на грудь ее.

Так летели дни; ополчение возвратилось, начались отпуски – то в то семейство, то в другое приедет гость, к ней никто не приезжает!.. Напрасно смотрит она вдаль, напрасно сердце ее бьется при звуке колокольчика: никого нет! Розы поблекли на щеках ее. Она видимо худела, сохла. Старушка няня говорила: «С глазу!» Но напрасно вечером, когда Катя, задумавшись, сложа руки на коленях, сидела на постели, распустив темно-русую косу свою по белым плечам, долго качала головою старушка, печально смотрела на нее и наконец робко подходила и, подгорюнясь, начинала уговаривать: «Умойся, матушка! Дай-ка с уголька, господи благослови! Все пройдет, матерь божия! Видишь, какая причина! Не спросту, дитя, не спросту!» Катя улыбалась и откладывала до завтра. К ней являлись женихи: окрестные помещики, молодые чиновники, богатые купцы засылали свах; один ответ: «Батюшка, я не хочу замуж!» Старик вздыхал и качал головою. Не знал ли он чего о тайной причине этих отказов? Бог ведает! У стариков глаза зорки, а думы темны: не выведаешь. Молодость говорит, прежде чем изведает хорошенько, что вскользь приметит; старик знает и молчит, глубоко чувствует и молчит; опыт, изощряя умственный взор его, облекает душу его покровом непроницаемым; может быть, Амичев и подозревал причину грусти Кати, но молчал. Доктор говорил, что она больна, давал микстуры и декокты; соседки толковали, что на нее напущено; Вера Максимовна говорила: «Да ей-то декохты и не помогут! Не залетать бы высоко!» Старик видел все и не мог скрывать своего беспокойства. Катя говорила: «Я здорова, батюшка!» – и слеза навертывалась на глазах старика, и он начинал насвистывать «У Троицы у Сергия…» и проч., и ходил скорыми шагами по столовой, сложа руки за спиною. Катя упрекала себя в его грусти, прибегала, обнимала его, но все было напрасно: он замечал тоску в глазах ее, и веселость без возврата покинула тихий кров его.

В городе много толковали о видимой перемене Кати: недобрые языки и завистники бог знает что придумывали. Защитницею Кати была одна пожилая девушка, помещица довольно значительного имения верстах в двадцати от города. Простите, что я войду в некоторые необходимые подробности, чтоб познакомить вас с нею: она очень любила мою Катю, вот, может быть, почему она кажется мне занимательною. Надежда Карповна в обществе была то же, что полипы, амфибии и обезьяны в животном царстве, где служат они связями разнородных звеньев творения. По рождению своему, по родству и связям она принадлежала к высшему обществу, но по воспитанию, образу жизни и мыслей ее бесспорно можно было причислить к любому провинциальному. Она осталась сиротою еще в детстве, и между тем как брат и сестра ее, взятые богатыми родственниками в столицу, получали воспитание, приличное состоянию их, она жила у старой бабушки во всей простоте деревенской жизни, возрастая как дочь природы и столь же искренняя, сколь искренняя она, что, однако же, сделало из нее впоследствии порядочную болтунью. Как состояние, доставшееся после отца, было невелико, то женихи по сердцу не являлись; когда же по смерти брата она оказалась половинною наследницею бабушкина имения, то есть что на свою долю могла иметь душ шестьсот, женихи явились, но пожилая дева не расположена была идти в приданое за своим имением. «Мое Знаменское прежестокое, – говорила она обыкновенно, – его вздохами не умилостивишь, а я что же тут? Я только приданое и должна разделять его участь». Холодность или рассудительность были тому причиною, но Надежда Карповна нимало не скучала своим одиночеством, не была ни сердита, ни чересчур богомольна, не любила сплетней и ссорилась только с одним Харитонычем, своим приказчиком, которого, как думала она, держала в струне, между тем как Харитоныч кланялся ей, не выходил ни на волос из барской воли, говорил непрестанно: «Слушаю-с, слушаю-с!» – и набивал себе потихоньку карманы. Сестра ее вышла замуж за Ильменева, молодого генерала, который получил тысячу душ от покойного императора Павла. Но недолго с ним жила. Надежда Карповна после смерти сестры, по изустной просьбе ее, оставила имение зятю, нимало не думая, что сделала что-нибудь важное. Что не трудно, что свойственно нам, то не кажется стоящим особенного внимания: прекрасные души делают прекрасное, как пчелы мед, как шелковый червь драгоценную нить свою; сделанным добром хвалится только тот, кому оно несвойственно. Да и куда же ей было хлопотать да делиться! Ей и так было хорошо! У нее были к чаю густые сливки с румяными пенками, к завтраку ватрушки, сдобные, пухлые, так и рассыпаются; ветчина домашняя – объеденье! А летом к обеду – что за ботвинья со свежепросольной осетриной! Что за уха из стерлядей! При ней из воды вынуты животрепещущими! Все до одной горничные заняты обираньем и чищеньем ягод; сама она со своею ключницею Акулиною, сверстницею и поверенною ее, варит варенье на двух жаровнях, а молодые горничные машут над ними березовыми ветвями, навевая прохладу и отгоняя пчел, привлекаемых запахом варенья. Харитоныч каждый год отвозил по нескольку банок исправнице и доктору, «своих-де трудов», и Вера Максимовна никогда не могла нахвалиться пастилами и вареньями Надежды Карповны.

Старая дева никогда и ничего не читала, никогда не мечтала, разве в Страстную неделю о сдобных куличах. Любимым занятием ее был пасьянс, отрадою – в полдень лежать на диване, между тем как горничные машут над ней березками, а зимою трут ноги и карлица сказывает сказки. Главною страстию ее были хорошенькие лица – горничные ее все были чуть-чуть не красавицы, между тем как она сама… но она не знала действия противоположностей. Я думаю, что Надежда Карповна имела в душе большое расположение к изящным искусствам, но как она никогда не видала образцов их, то это расположение оставалось бесплодным. Оно проявлялось у нее во всем. Она любила цветы, заслушивалась прекрасного голоса и всякую среду и пятницу в великий пост непременно приезжала в город к обедне в женский монастырь, где в три голоса чрезвычайно хорошо пели «Да исправится» Бортнянского.

Одно изменяло этому вкусу к изящному: она любила страстно мопса, безобразнейшего из целой мосечьей породы, но что делать! совершенного нет в этом мире. Надежда Карповна не могла быть изъятою из общего закона.

Давно уже прекрасная казначейская дочка обратила на себя внимание Надежды Карповны: она любила ее всею душою, защищала ее от всех наветов и никогда не хотела верить, чтоб Катя могла быть влюблена в графа, не потому, чтобы она почитала ее слишком благоразумною для этого, а так просто, не хотела верить. Будто на все надобны причины? Хочу! – и блажен, кто этим словом решает все затруднения. Как многим пришлось бы не совсем выгодно, если б они были обязаны отдавать отчет в причинах своих действий! Так хочу! Прекрасно! Причины могут быть хороши и дурны; кто отгадает их? Прекрасное слово! Ты всего невиннее в устах женщины: ты означаешь тогда только отсутствие привычки размышлять, как, например, в устах Надежды Карповны. Но у других?..

В один осенний вечер несколько человек гостей собралось у Веры Максимовны. Надежда Карповна, Амичев с дочерью и еще одна дама, недавно приехавшая из Москвы, были там же. В уездных городах внутреннее расположение комнат одинаково почти во всех домах людей зажиточных, людей высшего круга, людей, которые имеют экипаж и колонны по переднему фасаду. Дом непременно разделяется коридором на две половины: в первой столовая, гостиная и спальная, во второй несколько небольших комнат рядом, без сообщения одна с другою и каждая дверями в коридор, как монастырские кельи. В гостиной всегда два окна и посередине дверь на балкон или три окна без балкона: это оставляется на благоусмотрение хозяина; на противоположной стороне большой диван, маленькие по обеим боковым стенам между печкою и дверями. Перед каждым диваном стол и зеркала на средней стене. В гостиной Веры Максимовны вместо зеркала стена была украшена гравированными портретами всех генералов 12-го года, боковые же сражениями при Красном, при Бородине и проч.; этого требовал патриотизм тогдашнего времени. На одном из боковых столов играли в бостон; средний, перед большим диваном, уставлен был множеством блюдечек с вареньями, орехами и пастилами. Вера Максимовна вязала чулок, чего не позволили бы себе другие хозяйки, но гости ее были из коротких, и потому она, не оставляя работы, занималась ими. Из столовой слышался громкий смех девиц, которых белые платья мелькали часто в отворенную дверь. Доктор с Амичевым ходили взад и вперед по холсту, разложенному от одной двери к другой.

– Ведь это ваше варенье, Надежда Карповна, покушайте-ка, матушка; вашим же добром да вам же челом, – говорила хозяйка, подвигая блюдечка и с вареньем.

– Благодарю покорно, Вера Максимовна, когда есть орехи, я ни за что не возьмусь. Беда, что зубы плохи.

– Ах, матушка! Щипчики есть, не угодно ли?

– Вот это дело другое.

– А вы, Варвара Петровна? В Москве не подают варенья, как у нас, да мы все попросту. Вы отвыкли, я думаю-с.

– Ах, помилуйте, Вера Максимовна! Мне странно только-с, как моды долго не доходят сюда!

– Что лифы стали носить несколько длиннее, перемена невелика! – сказала Вера Максимовна, поглядывая искоса на платье Варвары Петровны.

– Я обещала выкройку вашей Анне Андреевне, Вера Максимовна, и непременно пришлю-с.

– Я в это не вступаюсь, матушка, – сказала Вера Максимовна, покраснев. – Да, кажется, Аннушке прислали недавно что-то из Москвы?

В это время девицы вошли в комнату.

– Нет, маменька! Это совсем другой фасон! Сделайте милость, Варвара Петровна!

Вера Максимовна кивала головою, Аннушка поняла ее, покраснела и не знала, что говорить. Варвара Петровна наслаждалась в душе досадою Веры Максимовны. Есть люди, которым несноснее всего в мире признать чужое превосходство в чем бы то ни было. А здесь дело шло не о безделице! Варвара Петровна, ссужая модами, показывала, что она шла наряду с веком, тогда как другие отстали от него так далеко. Каково было Вере Максимовне быть униженной перед женщиною, которая по всему была ниже ее! Поздравляю вас, если вы не поймете подобного чувства! Сердце ваше не подточено завистью.

Вере Максимовне нужно было переменить разговор.

– Вы видели многих старинных ваших знакомых в Москве, Варвара Петровна?

– Я была в первый раз в Москве-с, у меня старинных знакомых там нет. Однако позвольте: точно, я встретила одного старого знакомого…

– Кого же? (Подозревают, что Вера Максимовна знала ответ.)

– Графа Мстислава Валерьяновича, который, помните, лечился здесь.

– А!.. Ну что, переменился он?

– Очень-с. Так стал хорош, к нему так идут усы! Он очень возмужал, прелесть! Совсем другой.

– А он узнал вас?

– Э, где же-с!.. Я видела его только в театре, он был в ложе против нас. Я была в первом же ярусе. Он был с дамами.

– Вот-с!.. Не женился ли он?

– О нет! (Катя вздохнула.) Он совсем и не думает о женитьбе. Отец его умер, он совершенно свободен, богат, только, говорят, позадолжал, сорит деньгами, карета не карета, мундир не мундир. Дамы, говорят, его на руках носят-с!

– Так где же ему вспомнить наших провинциалок!

– Подумайте! Я видела его с какой-то прекрасной дамой: он сидел подле нее… нет-с, позади нее, и так близко наклонялся к ее плечу, а она все оборачивалась!.. к нему; и когда обернется, локоны ее почти били его по лицу. Ну, если б это было у нас, ах, чего бы не наговорили!.. Какое обращение в Москве! Ах, это рай, Москва! Ни пересудов, ни сплетней – свобода, не замечают каждого шагу вашего. Здесь выедешь со двора, всякий знает, где была… ну весь город! А там целый день ездишь, никто и не спросит, и не подумает ничего. Ах!..

– Ах!.. А театр-то, Варвара Петровна, чудо? – сказала Аннушка, воспламеняясь и пожирая глазами уста Варвары Петровны, из которых лились восклицания.

– Ах!.. Мочалов!

– Ах!.. Год жизни отдала бы, чтоб видеть его.

– Ты всегда вздор говоришь, Аннушка! – сказала Вера Максимовна. – Ты, кажется, по всему можешь надеяться видеть его.

– Ах, маменька!

– Так граф там с прекрасными дамами!.. и не думает!..

В эту минуту Иван Алексеевич, который уже несколько минут тихонько говорил с Надеждою Карповною, облокотясь на спинку ее кресел, подозвал Катю, и все вместе отошли к окну. Катя поспешно оставила руку Аннушки, как бы избавившись пытки.

– Катя! – сказал Амичев. – Надежда Карповна по делам своим едет на днях в Москву; она предлагает тебе ехать с нею.

– Но, батюшка, я не знаю…

– Я буду очень счастлива, Катерина Ивановна…

– Для твоего здоровья, Катя, я желал бы, чтоб ты ехала.

– Как же оставить вас, батюшка! Я, право, совсем…

– Здорова?.. Я знаю это. Но я прошу тебя, чтоб ты ехала, для моего спокойствия, Катя, для меня! Ты поговоришь там с докторами, развеешься… я желал бы этого, Катя!

Этого было уже довольно для Кати. Надежда Карповна была вне себя от радости: ее любимица, ее прекрасная Катя едет с нею! Сколько теперь хлопот Акулине! Надобно сказать Харитонычу, но наперед она сообщила свою радость всему обществу. Вера Максимовна слегка покраснела и закусила губы.

– Вы увидите там вашего знакомого, Катерина Ивановна, граф там.

– Где же встретить его в большом городе-с!

– Ах, матушка, он был так короток у вас в доме! Уж, верно, отыщет вас.

– Ах, счастливица! Ты едешь в Москву!.. Счастливица! – кричали девушки, может быть, не без зависти (по крайней мере эта зависть не имела ничего горького, недоброжелательного, так казалось, может быть: в молодости неприязненные чувствования редко бывают глубоки. Это еще один зародыш, который развивается с годами).

Между тем в доме Надежды Карповны начались хлопоты. Все горничные, повара, мастеровые – в работе; из сарая вывезен бабушкин дорожный возок, его чинят, чистят; готовят шубы, одевают лакеев. Надежда Карповна приказывает приготовить на дорогу побольше пирогов, жареных кур, варенья: «С нами едет чужая барышня: знаешь, Акулина, эта хорошенькая? Побольше нам сухих вишен! Путь не ближний: шутка ли, с лишком пятьсот верст будет!»

И Катя собиралась. Ей было грустно расстаться с отцом, оставить свою маленькую горенку, свои мечты, свою привычную грусть. Что ждет ее там? Увидит ли она его? Любит ли он еще?.. Прошло пять лет, с тех пор как они расстались; Катя ничего не слыхала о нем, да он и не мог писать. Нет, он не забыл ее! Ведь она не изменилась же? Почему ж и ему не сохранить чувства, которое делало его столько счастливым? Так! Он еще любит ее! Но эта уверенность сопровождалась какою-то грустию: сомнение против воли закрадывалось в душу ее. Ах, ей было уже не пятнадцать лет! А время – враг доверчивости в юном сердце: с каждым днем уносит оно что-нибудь с собою, пока не исчезнет вся надежда, оставляя по себе уныние и безрадостное равнодушие.

Надежда Карповна ехала в Москву, надеясь встретить там зятя, генерала Ильменева, который возвращался из-за границы с остававшимися там войсками; желание ее исполнилось, он возвратился поседевший, но увенчанный лаврами. Седины под лавром не беда: говорят, что этот чудотворный лист, как и золото, имеет дар делать их в глазах красавиц любезнее самых черных кудрей; и генерал, хоть и седой, мог еще нравиться. Надежда Карповна, отдыхая на диване, составляла планы… Говорить ли об них? Зачем же, когда Надежда Карповна не говорила об них даже и своей Акулине?