Vater, hier ist deine Tochter
wieder – Verzeihung, Vater!
Dein Kind kann ja nicht dafür,
dass dieser Traum so schön
war, und – so fürchterlich
jetzt das Erwachen.
На другой день Амичев возвратился домой позднее обыкновенного. «Вы что-то пасмурны, батюшка?» – спросила Катя, смотря с беспокойством в глаза старику. «Я был у графа, – отвечал он отрывисто, – он проводил сына». – «И… граф грустен?» – «Да, он единственный сын его. – Он вздохнул из глубины души. – Тяжело, Катя, расставаться с единственною, может быть, надеждою жизни нашей. – Амичев ходил по комнате: видно было, что душа его была глубоко тронута сценою, которой был свидетелем. – Что, если б мне было надобно расстаться с тобою, моя Катя, – продолжал он, подойдя к дочери и прижав головку ее к своей груди, – не скоро отучилось бы сердце от твоего присутствия! Ах, дети, дети, если б вы знали, сколько вы дороги нам, особенно на старости, когда уже не смеем считать жизни даже и годами!» Слеза блеснула на реснице старика, он сел у окна и посадил возле себя Катю. Между тем ночь темнела, в городе все стихло, но в поле, за огородами, тихо пробирался человек верхом, ведя в поводу другую лошадь. Конь, как бы понимая желание всадника, ступал бережно по зеленому лугу, и трава, сминаясь под стальною подковою, мягким ковром расстилалась по земле, чтоб нескромное ухо не подслушало глухого топота. Всадник остановился на берегу пруда, оглянулся во все стороны, соскочил с лошади и повел обеих лошадей берегом к забору сада, которого кудрявые вершины рисовались черной тенью в покойных водах. Остановившись у калитки, он привязал лошадей и, казалось, прислушивался: по всем движениям его было заметно нетерпеливое ожидание, возраставшее с каждою минутою. Он то взбирался на дощатый забор и смотрел в глубь сада, то бросался к лошадям при малейшем движении их, то шел скорыми шагами вдоль по берегу и останавливался как вкопанный, когда шум шагов его будил сторожевого гуся, который, стоя на одной лапочке, дремал, между тем как желтобокая семья его покоилась на мураве около матери. Уж и поздний месяц стал так высоко, что луч его заиграл серебряною чешуею на темной поверхности пруда. Это было условленным знаком. «Когда светлая струйка пробежит по воде, а меня не будет, приди к моему балкону, – сказала Катя, – там ты увидишь, не отец ли задержал меня, если еще видно движение в доме». И граф стоял под балконом, но в окнах было темно, и дверь на балкон отворена. Легкая белая тень показалась на пороге, она приблизилась к перилам; движения ее нерешительны, кажется, она колеблется, но вот она махнула рукой и скрылась. Что-то упало к ногам графа; он наклонился. Это была записка и золотое кольцо, привязанные к камешку! «Что значит это? Стало быть, она изменила своему слову?.. Она не выйдет: зачем же иначе было бы ей писать?» Дверь в комнату затворилась, но ему кажется, как будто что-то белое прислонилось к стеклу окна на правой стороне балкона. Но это обман воображения, может быть, отблеск занимающейся зари. Через несколько минут густое облако пыли на большой дороге означало след всадника, быстро скачущего; скоро он совсем скрылся в темной дали.
Против небольшого крестьянского постоялого двора, на самом краю деревни, верстах в шести от города, стояла почтовая коляска; ямщик ходил около лошадей, поправлял шлею на пристяжной, приголубливал коренную или концом хлыстика сгонял докучливый овод, который вился над лошадьми, то впиваясь в серку, то кусая пеганку, и пеганка трясла гривою при каждом повороте головы, звеня почтовым колокольчиком, привязанным к дышлу. Человек в военной шинели, с трубкой во рту, сидел на скамье у ворот избы и беспечно смотрел на картину пробуждающейся жизни; солнце только что показывалось на краю горизонта; несколько поодаль, прислонясь к толстому пню старой ивы, стоял молодой офицер, он читал:
«Прости меня, Мстислав! Это невозможно! О, не подумай, чтоб я мало любила тебя! Нет, бог видит сердце мое; может быть, я не вынесу разлуки с тобою, но я не могу оставлять батюшки.
Я была готова следовать за тобою, и теперь вот подле меня лежит мой узелок; на мне еще образ, которым благословила меня матушка; я надела его после молитвы, с которою оставляла мою комнату; я хотела идти, несмотря на внутренний голос, говоривший мне: «Останься!» О, верь мне, ни долг, ни рассудок, ни мнение света не поколебали бы меня! Я умела бы забыть свет, победить то, что ты называешь предрассудком, но я бессильна против голоса сердца: оно напоминает мне батюшку, любовь его, доверенность, мое детство, столь счастливое любовию его. О, если б я могла в воспоминании моем найти что-нибудь, чем могла бы упрекнуть его, на что могла бы жаловаться, как другие дети! Но нет, везде одно снисхождение, одна любовь, беспредельная любовь! Другим, может быть, нетрудно было бы решиться; мне невозможно.
С трепетом шла я мимо комнаты батюшки; дверь была вполовину отворена, он еще не спал: наклонясь к столику, он что-то писал; зеркало передало мне его покойное, доброе лицо. Я припомнила, как сегодня еще он называл меня своею единственною радостью… «Что был бы я без тебя, моя Катя?» – говорил он. Эти слова еще отзываются в душе моей; видно, предчувствие томило батюшку: когда он прощался со мною, он был грустен, и слеза не раз навертывалась на глазах его… подумай, слеза, и от меня! Не сетуй на меня, мой милый, сокровище, жизнь моя! Я должна была выбирать между ним и тобою! О, прости мне, господь!.. Может быть, более люблю… тебя, но если пожертвую тебе батюшкою, жертва будет небескорыстна, потому что только с тобою жизнь мила мне; избирая же батюшку, я жертвую совершенно собою… Ты забудешь меня, о нет! Ты не перестанешь любить меня: мы свидимся с тобою; каждым утром, каждым вечером буду ждать тебя, твоего возврата! Бог соединит нас! Мы не могли прогневить его любовью нашею. Если ж счастие невозможно здесь, там ждет оно нас. О, милый, не изменись! Пройдут годы, я все буду ждать тебя! Не удаляйся же с чувством неприязненным. Дай мне знак, что сердце твое прощает мне: оставь мне цветок, засохшую ветку; скажи мне, что ты любишь еще твою Катю».