L’âme a peu de beaux jours;

mais dans un ciel obscur,

L’amour, soleil divin, peut

dorer d’un feu pur Le nuage

errant de la vie.

V. Hugo[54]

История моя начинается в эпоху незабвенную для нас: это было в начале 1813 года. Туча, всплывшая с запада и разразившаяся над сердцем России, уже проходила, но громы ее еще были слышны и следы опустошения, причиненного ею, чувствительны.

Не подумайте, чтоб я хотел описывать это важное событие, и влияние, которое имело оно на умы, и идеи, которые принесло и развило, или следы, которые оставило в народном быту: это дело не моего пера, для этого нужен талант опытный, взгляд верный, ум испытующий. Нет, нет! Я упоминаю о нем потому только, что оно имело некоторое влияние на судьбу моей Кати, единственно потому.

Если бы какой-нибудь старожил Калуги, Тамбова, Пензы или какого уездного городка, за год перед тем заснувший последним сном под сению берез на городском кладбище, проснувшись по воле небес, пришел в родимый город, не зная, что делается на белом свете, он, верно, не узнал бы ни города, ни сограждан своих. Мирные, почти всегда пустые улицы оживлены, многолюдны и шумны; везде народ, везде блестит оружие: с одной стороны входит отряд легкой конницы, с другой в стройном порядке идет рота пехоты; там казаки, башкиры в странном наряде, здесь тянется обоз с больными и ранеными: люди по платью все кажутся военные, но без оружия, говорят языками неизвестными; в домах везде чужие лица, церкви наполнены незнакомыми, народ теснится по улицам, по рынкам, бородачи в серых армяках толкуют о Дрездене и Вене; на прилавках читают газеты: важное происшествие занимает этих людей, доселе живших каждый особою жизнию, деятельных только в своем ограниченном кругу; теперь частность уступила место общности, как бы какой чародей передвинул на несколько десятков лет вперед или перенес на другую почву уединенный городок. Что же это такое? Откуда эти пришельцы, это многолюдство, это движение? Не бедствие ли какое постигло всех? Что же сделалось?

Желал бы я посмотреть, кто и каким образом взялся бы объяснить бедному невежествующему пришельцу с того света, как молодой орел, взвившийся с берегов безвестного почти острова, взлетел высоко, заслонил полнеба крыльями, рассыпал громы по свету и сосредоточил их над сердцем русским; что эти пришельцы, беглецы с родных пепелищ унесли с собою один ужас к игу чужому, одну любовь к законам отечественным; что эти воины – ратники, идущие заслонить грудью отечество; что чародей, сблизивший домовитых граждан городка с событиями общественными, есть личный интерес каждого: так, вслед за врагом, летели надежды сограждан, их сыновья, братья, отцы… Эти бедные покойники ничего в этом не смыслят!

В семейном кругу та же перемена: миролюбивые городские домоседы, в тишине семейной жизни едва ли когда обращавшие внимание на распри и перевороты, занимавшие всю Европу, едва ли слышавшие отголоски громов Маренго и Прейсиш-Эйлау, мало заботившиеся, что делают Питт, король Иосиф, Мюрат и прочие, теперь толкуют о Веллингтоне, Шварценберге, как о своих соседях; женщины читают газеты и справляются с картою; дети играют в Кутузова и Раевского; девушки засыпают с мыслию о партизане Давыдове, о Платове, Витгенштейне, украшают их всеми совершенствами своих идеалов и влюбляются в их славу. Их молитвы и желания следуют за героями на поле славы и останавливаются подчас на воинах, ожидающих в городах исцеления от ран, чтоб лететь снова на брань. О, тогда была беда франкам, и долго после того не могли они возвыситься в глазах красавиц!

Точно то же самое было и на родине моей Кати: город был наполнен приезжими, тем более что известное довольно на дальнее расстояние от города искусство супруга Веры Максимовны заставляло многих предпочитать место пребывания его прочим городам. Теперь улицы не были пусты, и девушки охотно подходили к окну, чтоб следить взорами белые и черные султаны. В один вечер, это было в начале мая, когда на севере огни одной зари встречают другую, солнце уже закатилось, и редкие звезды начинали загораться в синеве; черные тучи залегли на востоке и, мало-помалу поднимаясь, переходили в разных фантастических формах по темному своду; в поле при умирающем сиянии дня, как легкая дымка, волновался туман, роса пала, и растения, освежась, наполняли воздух благоуханиями, как фимиамом благодарности, воссылаемым тихому вечеру; душистая черемуха, яблоня, сирень приносили ему общую дань свою, и все стихло, так что не трепетал даже и листик молодой осины, и только иногда в смородине малиновка, встревоженная на гнезде падением листка, с беспокойством встряхивала крылышками и снова засыпала, спрятав носик в теплые перушки, да изредка в клетке, обтянутой нитяною сеткою и привешенной под кровлею, вавакал вполголоса спросонья перепел. Задумчиво опершись на балкон, Катя смотрела на восток; края туч окаймились уже серебряною чертою: это месяц, но ночь будет темная, тучи все более и более облекают небо. Она посмотрела вдоль улицы, никого нет. Долго напротив ее окон сидел на камне у ворот дома сосед, напевая заунывную песню, но давно уже Катя слышала, как стукнуло кольцо калитки; уж и их ворота заперты; все спит. Отчего ж так сильно бьется ее сердце? Отчего этот румянец, то вспыхивающий, как отдаленное зарево, то уступающий место лилиям? Отчего этот трепет? Она посмотрела вниз с балкона: в комнате отца ее не видно уже огня. Положив руку на сердце и как бы желая удержать биение его, Катя вошла в комнату свою, остановилась как бы в нерешимости, но вот она уже на лестнице, робко сходит по ступеням, удерживает дыхание; она уже внизу; впросонках горничная поднялась с подушек и ворчит что-то невнятно; Катя назад. Но она опять тихо опустилась на подушку, шумное дыхание ее успокаивает Катю. Вот дверь в сени, она обита кожею и войлоком; она шумит, шаркая о порог. Катя положила руки на крючок, стоит, и мгновения кажутся ей часами; ее страшит бой маятника и собственный шорох, но вот соскочил крючочек, она в сенях. Дверь снова шумит: не слыхал ли кто? Нет, все тихо. Сенная дверь уступает легче; Катя – с крыльца, на двор и пробирается около забору. Цепная собака бегает по корде, но она знает ее: Катя часто давала ей хлеба и костей. Барбос машет хвостом и молчит; Катя уже в саду, не чуя земли под собою, идет, и шорох листьев кажется ей погонею; страх отнимает у ней силы. Но вот уже близко калитка, ведущая на пруд. Что-то зашумело! Сердце ее замерло…

– Катя! Моя трусливая Катя!.. Можно ли так бояться?.. Разве ты не любишь меня?

– Ах, Мстислав, я так испугалась!

Она прижалась к груди молодого человека, не говоря ни слова: на вопрос его, может быть, она нашла лучший ответ.

– Но чего же ты боишься? Ночь темна, все спит. Кто увидит нас?

– Но того, Мстислав, мне страшно. Я не должна была бы приходить сюда.

– Это значит, ты не любишь меня! Предрассудок дороже для тебя, чем спокойствие твоего друга.

– Не сердись, Мстислав; ты видишь, я здесь. Какого доказательства еще хочешь ты?.. Подумай: это в первый раз!.. Я никогда не выходила ночью, мне было страшно.

– А теперь?

Не знаю, что отвечала Катя. Они сели в беседке из акаций и сирени; молодая девушка положила голову на плечо своего друга и смотрела на него глазами, в которых и следов не было ни страху, ни опасений, ни горя. Они были счастливы, как небожители, без примеси скорби, вечной тени всех радостей земных.

Для чего же так кратки вы, так недолговременны, минуты счастия истинной любви? Как светлый метеор, на мгновение озаряете вы темную ночь жизни, но ночью, в вышине, явится другой, еще огнистее, еще прекраснее, а вам нет возврата! Полюбит сердце вновь, но напрасно будет искать вас: радости другой любви, как тень погибшего друга, не возвращая, болезненно напоминают прошедшее и усугубляют тоску и жажду присутствия его.

Или сердце человеческое не могло бы вынести блаженства продолжительного? Или вы являетесь здесь, как вестники небес, чтоб открыть, что ждет нас в мире лучшем? Но что же жизнь после мгновенного блеска вашего? Кто захочет на землю, погостив в небесах! Или сердце для того только в юности узнает вас, чтоб оно не привыкало к радостям, недостойным себя? Чтоб, тщетно стараясь заменить вас, оно узнало, что лишь чистому душой дается счастие, дар небесный, недоступный чувствам загрубелым в наслаждениях пошлых? О, так уверьте же, что в вечности снова найдем вас, и тогда – прости земля!.. без сожаления.

Подслушать ли разговор любовников? Передать ли вам бессмысленный для других, исполненный для них прелести неизъяснимой лепет сердца, с которым не сравнится никакое красноречие земное? Нет! Кто переведет гимн, которым приветствует соловей звезды в теплую летнюю ночь? Кто поймет шепот кудрявой ивы, склоненной к водам светлого пруда? Язык любви так же непонятен равнодушным. Если вы любили, вы знаете, что никакая мелодия, никакая поэзия не сравнится с прелестью, которую находит сердце в голосе, в словах самых ничтожных милого существа; оно слушает лепет голоса, слушает взоры: все красноречиво в нем, все понятно; любовь освобождает душу от земных оболочек, и они говорят, как ангелы, мыслию.

Катя увидела в первый раз графа Мстислава С*** в доме Веры Максимовны. Воспитанный в Германии, он возвратился в отечество, когда враг был на рубеже родины. С первой битвы принесли его полумертвым к отцу, которого имение находилось недалеко от поля сражения. При блеске пожаров они бежали, останавливаясь, сколько требовало положение раненого, пока наконец достигли богатого поместья старого графа в уезде городка, где жила Катя. Необходимость в помощи доктора заставила их переселиться в город; скоро слух о молодом графе всполошил не одно женское самолюбие; прогулки мимо квартиры его сделались частыми, и когда в первый раз в окне комнаты приметили бледное, прекрасное лицо молодого человека, рассказам не стало конца; граф вскружил головы всех, не исключая и Веры Максимовны, которая не переставала мучить супруга своего расспросами: «Ну что граф? Каков он? Хорош ли? Любезен ли? Приветлив ли?» И не прежде успокоилась, как получив обещание, что он будет у нее.

В давно желанное утро Катя, совсем нечаянно, пришла к Вере Максимовне – совсем нечаянно, – не зная ничего и даже не понимая, отчего так недовольны ее приходом. От нее скрывали счастливое событие, которого так ждали. Катя, добрая Катя, пришла и все похитила без ведома своего. Увидя ангельское личико пятнадцатилетней девушки между этими странными физиономиями, на которых радость, почтение к сиятельству и досада на нежданный приход хорошенькой гостьи изображались самым разительным образом, граф забыл и хозяйку, и дочек ее, но взглянул на серебряный судок с графинами, наполненными наилучшею водкою и поставленными между множеством закусок, и все внимание свое обратил на Катю. Перед ним осуществился идеал его. Наконец он нашел красоту, он понял красоту, может быть, потому, что понял любовь. В подобном случае кто отличит причину от действия?

А Катя? Нет, она не влюбилась в графа, но взоры его смутили ее; самолюбие шептало ей: «Для чего он смотрел на тебя так долго?» Целый день оно, как злой демон, не давало ей покою; она засыпала, а оно все еще шептало ей в ухо: «Смотрел!» Утро прогнало демона. Не думая нимало о графе, она встала и вышла на балкон: солнце обливало ярким светом всю природу; она взглянула вниз: он стоял там, внизу, поодаль от отца, который разговаривал с доктором! Он опирался на саблю и смотрел – на нее! Лицо его было бледно, выразительно и так полно чувства…

На другой день вечером Катя разливала чай; отец в другой комнате говорил с гостем и курил, по обыкновению, трубку, как вдруг она услышала его голос. Он был уже в гостиной. Ну, скажите, бога ради, как тут было не влюбиться, хотя бы и не провинциалке! Правда, он был граф, богат, знатен, но что ей до этого! Она вспомнила об этом тогда только, как однажды вечером, когда отец вышел зачем-то из комнаты, Катя наклонилась к горшку с резедою, чтоб впивать ближе запах цветка, – он также, и так близко, так близко… что… Совесть сказала ей после, будто он поцеловал ее, да еще приговорила: «Он граф, он не женится на тебе!» А Катя отвечала: «Что мне до того? Как Луиза, умру для своего Фердинанда». Беда, беда провинциалкам читать Шиллеров! Не доведут они до добра.

Теперь она была с ним в саду, но это было в первый раз. О, поверьте, в первый раз! Первая любовь, как первые шаги дитяти, робка и медлительна; в старости мы возвращаемся к младенчеству и опять становимся детьми, и любимая женщина играет нами, как игрушкою; только в зрелом возрасте, когда человек умеет господствовать над страстями и понимает свет, он умеет любить и наслаждается.

Мстислав был дитя в любви: он любил в первый раз. Он не знал ни света, ни жизни, до сих пор жил он поэзиею и мечтами. В невежестве сердца он не понимал, что может быть общего между его графским титулом и женитьбою, не понимал, что счастие и женитьба по любви суть не всегда тождественные понятия, просил согласия отца и, разумеется, получил отказ. Но препятствия не устрашают любви: он уговорил свою милую прийти на свидание, чтоб убедить ее бежать.

– О, никогда, никогда! Мне ли оставить батюшку? Мне ли огорчить его? – говорила Катя.

– Но батюшка твой любит тебя? Он не одобрил бы побега, но он простит: для него твое счастие дороже всего.

– А наутро, когда он придет в комнату мою и не найдет меня? Когда узнает, что я бежала, оставила его, покрыла его стыдом?.. О нет, нет! Он не перенесет этого.

– Так я уеду один? – сказал Мстислав, опуская руку ее. – И это любовь, любовь?..

Она плакала, закрыв лицо руками.

– Нет, ты не оставишь меня, Катя! Это невозможно! Матушка твоя с небес слышала обеты наши: она благословила нас, ты – моя, Катя; ты не захочешь смерти моей. Я не перенесу твоего отказа. Пусть отец не прощает меня; мы будем жить в бедности далеко от света: что до него тому, кто счастлив и без него? Решись, Катя!.. Посмотри, на востоке уже светлеет; нам остается немного минут… Ты едешь со мною, едешь? Не правда ли?

Он обнял ее, но голова его упала на грудь; бледность покрыла щеки; он склонился на колени ее без чувств, без жизни.

Силы его, еще не совсем возвратившиеся после долгой болезни, не могли вынести душевного волнения…

В ужасе, в отчаянии она призывала на помощь небо, всю природу, она позвала бы самого старого графа, если б увидела его.

Чему ж дивиться, если она приветствовала возвращение его к жизни словами: «Я еду!»