Le grand monde est un bal

masqué.

И несмотря на это, люди большого света, как добрые простолюдины, любят, иногда раз, два раза в год, на святки например, собравшись под вечер в каком-нибудь знакомом доме, преобразиться в мамелюков, американцев, менестрелей, испанских грандов и прочая, и под защитой черной атласной маски, пользуясь священным инкогнито ее, сбросить на минуту, которая душит их в гостиных в течение целой жизни, и, предавшись влечению характеров, хотя на несколько часов быть сами собою, удовольствие столько редкое для них, что они предаются ему с упоением: переезжают из дома в дом, входят всюду, где освещены окна, остаются, где встречают ласковый прием, танцуют, где найдут музыку, и говорят иногда знакомым истины, которые без маски повторяются только шепотом за глаза.

Подобное общество остановилось вечером того дня, в который мы познакомились с князем и его племянницею, у подъезда великолепно освещенного дома. Карточка, прекрасно литографированная, извещающая о приезде общества масок, отдана швейцару и полетела вверх по лестнице, переходя из рук в руки расставленных по обе стороны между померанцевыми деревьями ливрейных лакеев. Получено приглашение, и пестрая толпа в костюмах всех веков и климатов вошла в залу, где было уже несколько масок, приехавших прежде. Танцы прервались: все окружили новоприбывших, которые без масок, может быть, не привлекли бы и сотой доли подобного внимания, что случается и в свете нередко; по всей зале только и слышно: «Je te connais, beau masque»[52], – дело, также виданное в свете, где все думают знать друг друга и все обманываются. Пышные красавицы в нарядах, только что принесенных из магазинов m-me Turin и Hugon[53], мундиры, фраки смешались с робронтами, фижмами и французскими кафтанами XVIII столетия, с польскими жупанами и русскими ферязями. Любопытство, подстрекаемое таинственностью, а иногда и ответами масок, взяло на минуту верх над всеми страстями, разгуливавшими до того свободно по зале; но как всему есть конец, то и оно успокоилось. Начались снова танцы; мамелюки, сестры милосердия, важные мандарины и андалузские крестьянки закружились дружно в резвом вальсе, не привлекая на себя особенного внимания; их угадали или привыкли к ним, что равно охлаждает воображение, особенно у нас на севере, где быстрые перемены времен года, волшебное появление лета, развивающего в одно мгновение розы там, где недавно виднелись одни печальные сугробы, кладут печать свою и на чувства: у нас удивление, жар страсти все горит, как летнее солнце, пламенно, но не долговременно. Мы все ищем нового и почитаем старым сегодня то, чему удивлялись вчера. Достоинство без новости не привлекает нас, впрочем, мы не виноваты в том; на Камчатке люди, должно быть, еще непостояннее.

В то время в одном углу залы, возле колонны, до половины закрытой свежей зеленью миртов и цветов гиацинтов, сложа руки на груди, стоял задумчиво молодой человек приятной наружности: он был совершенно погружен в самого себя и, казалось, не замечал ничего, что происходило вокруг его. Вдруг знакомый голос пробудил его внимание. Это был один, юный сердцем, не летами, постоянный житель гостиных и театра, судья актеров и красавиц со времен Екатерины II. «Помилуй, mon cher, что ты делаешь здесь, в углу? Уж полчаса смотрю на тебя в лорнет, не узнал, ей-богу! Ты так задумчив, что с тобою? Уж не неудача ли какая? С нами в ваши годы это нечасто случалось». – «С вами – это иное дело, князь! А мы – уж куда нам за вами!» – «Шути, шути, mon cher! Вам настоящее, а нам – увы!.. Послушай: видел ли ты племянницу князя Марилькина?» – «Нет». – «Ну, сожалею, чудо, mon cher! Глаза, плечи, грудь! Я тебе скажу!»

«Да где же она? Я об ней никогда не слыхал». – «Я и забыл, что ты недавно возвратился и что она без тебя еще представлялась ко двору. Она была принята очень милостиво. Это вдова этого генерала… как бишь его?.. что, помнишь, так отличился в 13 и 14 годах?.. Ильменев!.. вот вспомнил! Он был мне хороший приятель. Она приехала сюда по какому-то делу. Первая жена Ильменева была родственница Марилькину и воспитывалась в доме его. Марилькин, лет пять тому назад, был как-то в своих деревнях, познакомился со второю женою Ильменева: она имела случай оказать ему услуги, ходила за ним, когда он был болен… Знаешь, mon cher, это не забывается, особенно когда хожатая смотрит на вас парою таких черных глаз, что так и жгут!» – «Вы воспламеняетесь, князь. Что же далее?» – «Далее что?.. Муж умер, у нее завязалась, и очень кстати, какая-то тяжба. Вот она и приехала к дядюшке, который и носится теперь с нею, как с дочкою. Он, знаешь, всех родных держит в руках, и они, чтоб угодить сиятельному, глядят в глаза новоприезжей. Да и можно: что за глаза!.. Ах, если б не шестой десяток», – прибавил он, поправляя галстук и выпрямляясь с видом человека, который говорит: «Постоим за себя!» «Попробуйте, князь, попробуйте: вы еще опередите всех нас молодых». – «Куда нам? – сказал князь притворно, жалобным тоном богача, который жалуется на бедность, потряхивая золотом. – Но знаешь ли, что мне странно?.. Mon cher, как из провинции могло явиться такое чудо?» Князь еще что-то говорил, но молодой человек не слушал его: они стояли в первом ряду круга, собравшегося около танцующих. Это был галопад.

Перед ними, летая, как перо с руки на руку, по прихоти кавалера, едва касаясь паркета, носилось существо легкое, воздушное, пленительное, со станом сильфиды, с чертами гречанки. Склоня голову к плечу, небрежно опираясь на руку кавалера и потупя взор, оно то скользило по паркету, то, вдруг оживляясь, перепархивало на другую сторону. Глаза ее равнодушно, с каким-то обманутым ожиданием перебегали по зале, иногда же, вдруг загораясь, метали искры. В ней все было прихотью: и рассеянье, и задумчивость, и веселость; она, казалось, была в мире, ей не свойственном, но, глядя на нее, хотелось побывать в том, где она была туземкою.

– Вы знаете ее, граф Мстислав Валерьянович!.. Черты ее, стан, голос – все вам кажется знакомо, но это не она: девять или десять лет не могли бы так изменить, и еще провинциалки. Нет, это не она. Вы, конечно, видали ее в юношеских снах ваших, когда на берегах Рейна мечтали о деве-ангеле, или, может быть, душа ваша знала ее еще в ином мире. Вы любили прежде эти мечты, граф; вы и теперь любите их; вы, как и другие, в деле чувств то же, что многие из светских остряков в религии: вольнодумцы умом, а сердцем готовы ставить свечки всем святым.

Надобно сказать, что граф Мстислав С*** принадлежал к одной из древнейших фамилий русского дворянства, и не одного окольничего, стольника, думного боярина считал он в родословной своей. Многие из предков его, еще при Грозном, начальствовали Большим полком; давно уже и графская корона украсила герб его. Он был богат, независим, в орденах, хорошо принят у двора, и потому неудивительно, что лучшие невесты смотрели на него ласково. В городе носились слухи, что он помолвлен с княжною Лидиею К***, одною из прекраснейших особ в то время. Любила ли она графа, не знаю, но я думаю, что граф Мстислав любил ее, хотя и поговаривали, будто экипаж его часто видали за Лиговкою подле большого каменного дому; что в окнах первого этажа, в угловой комнате, видали ангела, сильфиду, женщину, русалку – бог знает кого, – никто не знает наверное, но кто видел, уверяют, что это было нечто обворожительное. Слыхали там звуки фортепьяно, голос очаровательный, «неземной», но как всему верить! Я знаю, что граф стоял теперь посереди залы, не внимая музыке, не зная, где прекрасная Лидия, не думая ни о ней, ни о Лиговке, следуя взором за прекрасным созданием, овладевшим всею душою его. Давно ли? Нет часу еще. Он видел эту самую походку, эту дивную ножку, этот легкий стан, но тогда черный креповый тюник, усеянный серебряными звездочками и перехваченный поясом с знаками зодиака, обвивал его небрежными складками, и на голове, сверх покрывала, вышитого кабалистическими фигурами, сияло семь звезд.

Это была одна из фей, обитательниц надзвездного мира, с мыслию утешения слетевшая с небес. Необыкновенная прелесть движений, равно как и ответы ее, возбуждали всеобщее любопытство, но напрасны были все старания узнать, кто она: она ускользала от наблюдательного ока, знала всех и каждого и для каждого была неразрешимою загадкою. Пробираясь сквозь толпу, окружавшую ее, он подошел к ней с прекрасною Лидиею, одетою пилигримкою. Лидия хотела знать от волшебницы конец своего странствования: не обманут ли надежды бедную пилигримку, спросила она, подходя к фее. «Надежды не обманут, прекрасная пилигримка, – отвечала фея, становясь между ею и графом, – цель пилигримов земных – счастие; если вы придете к нему не тою дорогою, которую избрали, не все ли равно для вас? Лишь бы быть у цели!»

– Но какою же дорогою? Почему не этою? – Фея молча указала в другую сторону, где звезды и эполеты пестрели между дам. Лидия устремила туда любопытный взор; между тем толпа разделила их. Молодой человек пошел за феею, желая узнать, что сказала она его спутнице.

– О, вы этого не узнаете! – сказала фея. – Мужчины часто и легкомысленнее, и слабее женщин – может быть, слова, сказанные мною пилигримке, смутят вас. Не вам разрушать грезы: это гости из мира фантазии, которых посылает она вам взамен сущности.

– Предполагайте во мне более мужества.

– Всегда ли вы имели его?

– Мое прошедшее известно вам?

– Как и будущее.

– О, я узнаю вас, всеведущая!

– Вы не всегда узнавали меня!

– Не всегда? Не говорите загадками!

– Не бойтесь, я здесь не для того, чтоб напоминать прошедшее. Если здесь и мелькнет какая-нибудь знакомая тень, вы свободны не узнать ее… Я не назову ее…

И она скрылась, но голос, которым произнесла она последние слова, отозвался в душе графа. Это был как давно забытый напев родины, как песня, под которою сладко засыпал он в младенчестве, как музыка, которой внимал, впервые склонясь на плечо милой. Он пробудил в душе целый мир утраченного счастия.

Но куда скрылась она? Пестрою ли бабочкою вспорхнула вверх или как призрак исчезла в светлой радуге? Разлилась ли ароматом в воздухе или лучом света ускользнула из зала? Он искал ее, но ее нигде не было; никто не знал, где она…

Но вот она снова перед ним со всей своей воздушной прелестью, но теперь она в уборе блестящей светской дамы, предметом внимания окружающей ее толпы. Ужели фея и она – одно? Ужели она и…