On voit pourtant qu’elle a

passé une plus grande partie

de sa vie en province.

– Comtesse de C***, madame de N***, Chambellan de la cour de S. M. I., K***, Princesse de Pr***[49], – говорил пожилой мужчина, сидя в готических креслах и разбирая визитные карточки в корзинке щегольской работы. Надобно заметить, что это было не в Париже, как, может быть, подумают некоторые; известно, что русские буквы редко еще появляются на визитных карточках и в письменных сношениях особ высшего круга. Они представлены людям низшего класса и некоторым чудакам, которые думают, что имена, вписанные славою в летописи русские, могут быть так же хорошо написаны русскими буквами и на карточке. Долго еще бродить им, как изгнанницам, около родимого рубежа, с завистью смотря на владычество чужеземок!

Но пожилой мужчина, разбиравший карточки, конечно, не поверил бы, если б кто-нибудь сказал ему, что придет же время, когда этот обычай, как и многие другие, изменится на Руси. Это был человек лет под шестьдесят, вырос, возмужал и состарился при дворе, держал голову высоко и смотрел на всех, не поднимая глаз, как человек, привыкший видеть ниже себя все, что ни окружало его. Не знаю, что дало ему подобную привычку: достоинства ли, знатность ли рода или богатство; последнее имеет так же своих поклонников, как и первое, если еще не более; чтобы уважать первое, надобно по крайней мере уметь понимать его; чтоб поклоняться последнему, надобно не иметь ни того, ни другого, что гораздо легче. Но что нам до того! Не станем изыскивать, на чем основывалось уважение, которым пользовался князь Марильков (имя мужчины); от подобных изысканий потеряло бы многое и многие. Наружность его показывала, что он умел сохранить от скоротечной молодости остатки красоты, некогда гремевшей в свете, и привязанность к нежному полу, может быть, из признательности, как мы любим уголок земли, где были счастливы, луг, где рвали первые цветы.

– А это что? – продолжал князь, перебирая карточки. – Записка? Боюсь быть нескромным.

– Читайте, дядюшка, – отвечало очаровательное создание, прекрасное, как изваяние древних, или любимая женщина, la bien-aimée, la bélicieuse[50] Катенька, как называл ее князь Марильков, словом, вдова генерала Ильменева. Небрежно раскинувшись на атласных подушках, она покоилась в эту минуту на диване, возле которого сидел князь. – Это записка от графини В***, – продолжала она, – меня зовут на вечер, где будут только друзья. Мы в дружбе с графинею.

– А, мы опять за старое! Эта маленькая гримаса, которая, впрочем, совсем тебя не портит, предвещает мне сцену из «Мизантропа». Послушаем.

– Совсем нет, дядюшка. Я чрезвычайно хорошо расположена сегодня и готова отдавать справедливость всему сиятельному миру, но дружба – это такое слово, которое всегда заставляет меня смеяться.

– Конечно, в провинции дружба выше, чище, совершеннее?

– Свет везде одинаков, дядюшка; провинциальный мир к вашему высшему кругу относится точно так же, как первый грубый оттиск гравировальной доски к наилучшему: те же предметы, отделка только грубее.

– Итак…

– Итак, светская дружба кажется мне игрою, где доверчивость и самоотвержение платят терпением и ушами, над которыми самолюбие вымещает за принуждение, налагаемое на него обществом. Друг нужен для того, чтоб говорить ему непрестанно о нашем я, которое мы прячем в гостиных под наружным смирением. Поверьте, дядюшка, кто понимает хорошо, на чем основана светская дружба, и вместе с тем столько благороден и горд, что не захочет ни быть жертвою себялюбия других, ни пользоваться преимуществом своего превосходства над другими, тот не будет иметь друзей: он заключит жизнь в собственном сердце, окажет все услуги, все добро, от него зависящее, но не откроет святилища сердца своего.

– И все это оттого, что графиня В***…

– О, я нимало не сержусь на нее! Тетушка Анна Андреевна, по известной страсти своей знакомить, представила меня графине у себя в доме, в Москве. Меня никто не знал: тогда я только что вышла замуж, меня не видно было ни в одном знатном доме; и графиня поступала очень хорошо, не узнавая меня, когда мы встречались с нею в Собрании или в домах общих знакомых. Впрочем, она кланялась со мною, чего же больше? О чем было ей говорить со мною, зачем было приглашать к себе? Надо принимать тех, кто бывает везде, – меня никто не видал, нигде, следственно, я или не хотела, или не могла бывать. Вы видите, что она была совершенно права. Она не узнала меня и здесь, по приезде моем, когда по случаю мне пришлось сидеть рядом с нею в Михайловском театре, это очень натурально; светским людям нужно напоминать: память их слаба или слишком обременена. Теперь она со мною как нельзя лучше: это опять так должно быть; вы знаете, что залы во дворце очень звучны. Имя мое было там произнесено – что ж мудреного, если она там лучше вслушалась в него, когда еще увидела меня под покровительством сиятельного дядюшки; может быть, это совсем уже пробудило ее память, и мы теперь друзья.

– О, провинциалки, провинциалки! Вы на все смотрите каким-то странным образом, всем оскорбляетесь, вечно с предубеждениями против высшего класса! И тебе ли не уметь победить этих странных предрассудков?

– Ах, дядюшка, скучно жить в этой пустыне! Мой инстинкт провинциалки ищет чувства, мысли; настоящая жизнь улетает для меня. Мне нечего бросить за собою, чтоб отыскать мой беглый след. Прошедшая моя жизнь вся – чувство и мечты, это незаметные для других признаки, которые путник оставляет в пустыне в память веселого или скучного ночлега. Этим объясняется любовь наша к местам, где мы жили, и к вещам неодушевленным: они носят следы нашей протекшей жизни, в них живет она для нас. Но здесь где сердце найдет пищу?

– Бедный свет!.. Ах да! Ты сегодня, кажется, должна быть феей на маскараде? Я боюсь, чтоб магический жезл твой не превратил всех нас в истуканов.

– Нет, в мотыльков, которые живут только настоящею минутою. Признайтесь, дядюшка, в свете одни честолюбивые живут в будущем, а прочие единственно в настоящем: прошедшее же для всех есть только старый календарь, где от безделья иногда считают старые трофеи, не правда ли?

– Я любил женщин в припадке мизантропии, они тогда удивительно очаровательны, но это, как теперь, в их кабинете…

– О, вечером я исправлюсь! Не сердитесь же, милый, добрый дядюшка, не хмурьтесь, к вам это нейдет. Послушайте, мы поедем за моим покрывалом к Юнкеру? Он обещал, что шитье будет кончено. Это будет хорошо, не правда ли? Вы уверены, что не ошиблись и костюм будет точно такой, как у прекрасной Т…й на придворном маскараде? О, вы не ошибетесь! Это воспоминание нам дорого, не правда ли?

Поневоле разгладится самый наморщенный лоб, когда прекрасная женщина, по праву родства, кладет вам руки на плечи, смотрит вам в глаза так нежно, так магнетически и так близко, что вы чувствуете ее дыхание. Беда, беда – такое родство!

Бога ради, не подумайте чего-нибудь предосудительного для князя и моей Кати. Я так боюсь, чтоб не подать словами моими повода к неприятным заключениям. Ах, если б вы знали сердце моей провинциалки, я не имел бы нужды просить вас об этом! Я сказал бы вам, что думала она, когда, по уходе князя, она снова бросилась на свое канапе. Но тогда вы, может быть, не захотели б дослушать моей повести. Я скажу вам только, что Катя имела важные планы для этого вечера; планы, для приведения в действие которых она употребила пять лет своей жизни.

Не верите подобному постоянству?

Бывает, бывает! Ах, мало ли что бывает!.. Я не стану вам рассказывать, как и зачем она приехала в Петербург: вы это все узнаете после. Скажу вам одно, что она была принята в обществе очень хорошо: причины этому очевидны.