On ne perd qu’une fois la vie

et la confiance.

O Dieu, aye pitié de moi selon

ta miséricorde![28]

С душою растерзанною вбежала в кабинет свой баронесса, бледная как смерть, и первый предмет, представившийся взорам ее, был муж.

Она остановилась на одном месте, как окаменелая; это не была Ниоба: там есть страдание, а здесь была холодная неподвижность смерти, но смерти, застигнувшей жертву свою в минуту высочайшего бедствия, возможного на земле.

Барон подошел к ней свободно и с видом совершенно непринужденным.

– Ты не ожидала меня, Наташа?

– Нет… и… я рада.

– О, я не сомневаюсь; это приятный сюрприз, не правда ли?

– Конечно!

– Ты еще похорошела, Наташа! Право. Какой наряд! Я очень рад, что ты не оставляешь света и ищешь развлечения.

– О, если б я знала, что ты будешь…

– Хорошо, что не знала; я не хочу, совершенно не хочу мешать твоим удовольствиям. Ты должна быть свободна во всем!

Наталья Васильевна упала в креслы, не имея более сил выносить страдания душевного. Ничего не замечая, барон поместился на диване, против нее, рассказывал о своем путешествии, о маневрах, о жизни своей в …, расспрашивал о знакомых; принесли ужин; он приглашал Наталью Васильевну отведать его походный пир, как говорил он, шутя и смеясь, как будто все было по-прежнему.

Ужин окончен. Генерал встал.

– Да! Я забыл тебя спросить, Наташа! – сказал он, остановись перед женою с видом притворного равнодушия. – Я желал бы знать, где проведешь ты зиму?

– Где… хочешь ты.

– Нет, ты свободна в выборе. Но я возьму с собою Коко.

– О, и меня! – вскричала Наталья Васильевна, в голосе ее слышалось сердце матери.

– Как ты хочешь! Человек! Постели мне в моем кабинете! Вот видите, Наталья Васильевна, вы всегда будете свободны во всем, что касается до вас. Хотите ли остаться здесь или провести зиму со мною, что, мимоходом замечу, было бы благоразумнее для прекращения некоторых слухов, угодно ли вам ехать за границу или в деревни ваши, я вам ни в чем не буду прекословить. Я предоставляю себе только право располагать участию моего Константина и уверенность, что он останется единственным преемником моего имени. Добрая ночь, баронесса!

И он вышел.

* * *

Наталья Васильевна провела зиму с мужем. Теперь она в южной Франции, куда поехала со своею теткою по совету докторов. Коко в солдатской шинели марширует по зале с генералом. Левин во фраке, он не возвращался более в полк. Недавно была помолвка его с Езерскою. Готовицкий, но Готовицкие не стоят, чтоб занимались судьбою их.

* * *

Прошло несколько дней, и никто не думал сдержать слово, данное Наталье Дмитриевне. То находились отговорки, то приносили повесть, только что показавшуюся в свет; потом Наталья Дмитриевна занемогла; время уходило, и мы все ждали повестей. В одно воскресенье мне вздумалось идти к обедне в церковь Ботанического сада. Там я нашла мою старушку, ее прекрасную Любиньку и Вельского. После обедни, пройдя чрез садовую калитку в сад, мы пошли по дорожке, ведущей к оранжереям. Утро было прекрасное: по обеим сторонам дорожки пышные далии горделиво поднимали роскошные цветы свои, резеда, горошек и другие душистые растения, согретые солнечными лучами, наполняли воздух ароматами, как бы приветствуя прекрасный день. Наталья Дмитриевна была очень весела. «Запах цветов, – сказала она нам, – казался мне всегда эмблемою признательностий, это фимиам, который приносят они солнцу в благодарность за благотворные лучи его». В это время мы встретили Горского с двумя дамами, которые, не застав дома Натальи Дмитриевны и зная обыкновенное место прогулок ее, пришли также в сад. Мы сделали все вместе довольно большой круг и снова очутились перед воротами, ведущими на набережную. Вид реки, осыпаемой в эту минуту золотом солнечных лучей, заставил нас оставить сад, чтоб полюбоваться с берега разнообразною картиною противоположной стороны и светлым течением реки, обгибающей остров. Мы сели на скамьях, поставленных за зеленою стеною из акаций, под тенью лип. Любинька подошла к самому берегу и, обрывая листки с ветки, которую держала в руках, слушала Вельского, который также, кажется, терзал в руках бедную акацию. Жар принудил молодую девушку снять соломенную шляпу, которая закрывала личико ее, и нарумянил и без того всегда розовые щечки ее. Китайские глазки ее горели, как два алмаза; простой, но изысканный наряд, украшенный букетом свежих цветов, возвышал стройность стана ее. Все в ней дышало тем кокетством, которое не только извинительно, но и необходимо в женщине, рожденной, чтоб нравиться. Горский долго смотрел на нее задумчиво.

– Я сердита на вас, Горский, – сказала Наталья Дмитриевна, – так ли добрые люди держат данное обещание? Что наши повести?

– Я сейчас думал об них.

– Смотря на церковь св. Сампсония, которая сделалась предметом любопытства с тех пор, как г-н Лажечников подарил нас прекрасным романом своим?

– Нет, я смотрел на Любовь Ивановну. Она очень хороша!

– Жаль только, что пригожество не есть порука за счастие.

– Но и недостаток в нем не радость женщине.

– Безобразие особенно неприятно для женщин известных лет. То есть под тридцать, – заметила одна из дам, давно переступившая за этот возраст, но сохранившая много остатков красоты. – Молодость часто заменяет красоту, но в эти годы… Безобразие отнимает у нас возможность наслаждаться удовольствиями и преимуществами молодости, а лета не позволяют еще пользоваться свободою обращения, которая для старых заменяет молодость, открывая свободное поле их любезности, снова собирающей около них кружок ласкателей.

– Нет, я знал молодую женщину, которая признавалась мне, что главное несчастие жизни ее составляло безобразие. Она была умна, чувствительна, друзья находили ее любезною, и она была несчастлива.

– До вечера, любезный Горский, вечером вы расскажите нам ее историю.

– Но ее история проста и незанимательна, это повесть страданий больного сердца.

– И вы нам ее расскажете?

– С удовольствием, тем более что жалобы и страдания женщины, обиженной природою, будут новы для всех вас, mesdames.

– Г-н Горский хочет подкупить нас, – сказала пожилая дама.

Вечером, когда все собрались около столика, Горский начал.