Беги со мной!

и страх мой исчезает.

…Qu’un rêve

Commencé dans l’ivresse, avec

terreur s’achève.

Музыка гремела в великолепной зале; наряды дам спорили в блеске с их красотою; танцующие, сидя попарно, образовали пестрый круг посреди залы; танцевали мазурку. Наблюдатель заметил бы без большого труда одну пару, сидевшую несколько поодаль от других: это была молодая дама, которой наряд отличался простотою и изяществом вкуса. Ни один брильянт не оспаривал блеск ее прекрасных черных глаз, оживленных необыкновенным огнем; цвет лица ее был слишком жив и переменчив, чтоб можно было то приписать единственному удовольствию от танцев. Молодой офицер, с которым она танцевала, казался несколько смешанным и столько был занят разговором, что, когда дамы выбирали его, он путал фигуры, говорил невпопад, что скоро было замечено, и красавицы, как бы условясь, наперерыв одна перед другою, вызывали его на средину залы, так что разговор замечательной пары прерывался непрестанно.

– Да, Александр, единственно для тебя приехала я сюда, к этой Езерской, – говорила дама. – Я была уверена, что найду тебя здесь. Мне надо было видеть тебя; ты не хотел быть у меня.

– Г-н Левин! Гюльнара или Медора, – сказал высокий гусар, подводя к Левину двух дам. Левин полетел по зале с Гюльнарою.

– Послушай, Александр! Здесь должна решиться участь моя. Я не могу видеть барона; одно воспоминание об этом свидании ужасает меня.

– Но что мы можем предпринять? Бога ради, успокойся: нас заметят.

– Что мне до того! О, ты знаешь, я не дорожу светом. Не его презрение ужасает меня.

– Г-н Левин! Вас избирают в confident[26]. – Фигура кончилась.

– Ты знаешь, Александр, что вся жизнь моя, все бытие мое принадлежит тебе.

– Завтра, бога ради завтра! Я буду у тебя!

– О нет! Теперь! Неизвестность мучительнее всего.

В это время хорошенькая головка молоденькой девушки наклонилась к нему, и тихий голосок Езерской шепнул: «Переменчивость».

Надобно было отправляться по зале искать переменчивости между красавицами.

Он снова возле своей дамы.

– Скажи мне, Александр, но искренно, по совести; послушай, дело идет о целой жизни.

– Обманывал ли я когда-нибудь?

– Настала минута испытания. Скажи мне, любишь ли ты меня? Можешь ли пожертвовать мне жизнию, планами, надеждами?

– Что ты хочешь сказать?

– Ты знаешь, что я богата, могу располагать значительным капиталом.

– К чему это?

– Хочешь ли следовать за мною за границу?

– Возможно ли?

– Почему же? Там меня не знают, там скроюсь я от взоров, которые с жадностью стали бы здесь наслаждаться моим несчастием, моим стыдом. Поедем! В развалинах Рима, в горах Швейцарии или в лабиринте обширного Лондона я скроюсь, неизвестная, забытая…

– Но…

– Я не приневоливаю тебя разделять мою безвестность, мое уединение; нет, будь в свете, в обществе, и возвращайся ко мне, когда сердце твое будет иметь нужду в друге.

– А Коко?

– Я вижу только образ раздраженного мужа, мой стыд и вечную разлуку с тобою.

– Но Коко?

– О, ты жесток, Александр!

В это время в руке его очутилась червонная дама. Молодой франт в прозрачных чулках подошел к Наталье Васильевне с трефовым королем, и все понеслись.

Надобно признаться, что мазурка не совсем удобна для объяснений.

– Выслушай меня, Natalie! – сказал Левин, возвращаясь на свое место. – Любовь есть счастие жизни; она – мое благо, моя отрада; ей готов я жертвовать связями, честолюбием, обществом, жизнию, если нужно. Но есть нечто выше любви – честь!

– Я не думала этого, я не говорила этого, когда отдавала тебе сердце! – говорила она с раздирающим душу отчаяньем и закрывая лицо платком, как будто бы желая навеять на него прохладный ветерок.

– Должен ли я забыть великодушный поступок твоего мужа? – продолжал Александр. – Сделать баснею города имя его и отвечать черною неблагодарностию на доверенность, с которою он отпустил меня?

Наталья Васильевна тяжело дышала, скрывая страдания души, изнемогавшей под бременем их, под веселою улыбкою, с которою смотрела вокруг себя.

– Должен ли тебя за любовь твою, за преданность повергнуть в бездну несчастий, отнять у сына мать и покрыть стыдом женщину, вверившую мне судьбу свою? Есть жизнь сердца, милый друг, но есть и жизнь общественная: и та, и другая требуют жертв…

– Довольно, Александр… Мы можем кончить, – сказала она и в ту же минуту скрылась в рядах зрителей, окружавших танцующих. Левин последовал за нею, но ее уже не было.