La laiblesse prend souvent des

résolutions plus violentes, que

l’emportement.

L’amant rit dans ses songes, il

pleure à son réveil.

Прошло несколько дней; кабинет Натальи Васильевны освещен слабо одною лампою, которой свет, проходя чрез матовый хрустальный колпак, распространяет по комнате неверное сияние. Огонек, треща и вспыхивая по временам в камине, бросает яркие отблески на мраморные кариатиды, поддерживающие фронтон, на котором пляшут амуры с бабочками, и на золоченые мебели орехового дерева, напоминающие грубою отделкою своею век Елизаветы.

Наталья Васильевна сидела, или почти лежала, в высоких креслах перед столом, на котором лежало открытое письмо. Закинутая назад голова ее, бледное лицо, опущенные руки, положение всего тела показывали совершенное нравственное уничтожение. Это была обреченная жертва страдания, ожидающая последнего удара не с покорностию христианина, не с твердостию философа, но с немым отчаяньем человека, не имеющего ни силы, ни воли. Вдруг лицо ее покрылось краскою. Она приподняла голову и, взяв письмо, пробежала в сотый раз окончание его.

«Что мы должны делать, Natalie? Покориться ли жребию нашему и следовать совету благоразумия или, не внимая ничему, кроме любви… Милая души моей! Я не смею говорить более! Да внушит тебе благородное сердце твое… Жертва велика… я жду твоего решения».

– Что хочет он сказать? О какой жертве?.. Должно ли отказаться от любви или от света для любви? Но вот уже четыре дня, а его нет! Я ничего не знаю о нем. Нет! Он никогда не любил меня!..

Как, и этот голос, так нежно, так упоительно говоривший мне: «Люблю!» – этот голос обманывал меня?

Когда здесь, на этом самом месте, я слышала слова любви, читала страсть в глазах его, и это все был обман?

Невозможно, невозможно! Сердце не может так притворствовать! Ужели ничто не обличило бы обмана?.. Александр обманывал? О нет! нет! скорее обманет жизнь! Но что же медлит он?!

Покориться жребию!.. Но этот жребий?.. Оскорбленный муж, раздраженный или холодно презирающий… Кто уверит его, что любовь моя чиста, невинна? Но и самая эта любовь, не есть ли она уже преступление? Как перенести упрек его, как встретить взор его?

Ужасно целый век притворствовать, обманывать человека, которого уважаешь в душе, трепетать каждую минуту, боясь, чтоб взор его не проник в тайну, долженствующую отравить жизнь его, но предстать пред ним виновною и без оправдания! Переносить ежедневно упрекающий взор его, краснеть при малейшем намеке, трепетать при имени женщины, известной в свете своими слабостями, зная, что есть человек, который все, что скажут об ней, отнесет ко мне, который понимает страдания мои, что взор его ищет следов этого страдания на лице моем, что мщение его наслаждается ими. О нет, нет! Это невыносимо! Это страдания ада! О, лучше смерть…

Но разве нельзя умереть для него, для общества, для целого мира?.. А, это лучше! Она упала в креслы; лицо ее прояснилось внезапной радостью, но радостью такой, как была бы радость человека, которому тайный друг подал бы кинжал в глубину темницы в минуту, когда он должен был идти на эшафот, обремененный презрением народа, нетерпеливо ожидающего жертвы своего любопытства.

– Но Коко? – сказала она, как бы опомнясь. – Одеваться, одеваться, Анюта!