Пророчество мадам Марлин на чайных листьях сбылось практически полностью: кто-то приходит, кто-то уходит, кто-то остается. Пришла Аллегра. Ушел доктор Миньярд. А остался Роберт. А для скелета так и все три варианта воплотились. Он оставался в кабинете доктора Миньярда, пока тот не уехал из Бельвиля. Затем «пришел» в дом Лаванды на Пиннакл-стрит. Потом «ушел» в новую школу, где теперь преподавал Роберт Траут и куда его переправили со всей осторожностью. Там мистер Кости и остался. Ученики Роберта, к счастью, быстро привыкли к «странному» лицу наставника и жадно ловили каждое его слово. Однажды утром, перед тем как отправиться на примерку свадебного платья, именно такого, о каком она мечтала, такого же элегантного, как в женском журнале, Лаванда убрала с ворот старую табличку «Частное владение – вход воспрещен». «Пусть приходят все, кто нуждается в атмосфере исцеления», – подумала она. И повесила новую – «Добро пожаловать в наш сад».

Перед тем как выйти в сад на свадебное торжество, Лаванда и Роберт на минутку уединились в гостиной и стояли, сцепившись пальцами, а гости ждали снаружи, среди цветов. И тут арфа заиграла ликующую мелодию, которая то птицей взмывала вверх, то разливалась полноводной рекой.

– Узнаешь музыку? – спросил Роберт. – Довольно изысканная.

Лаванда слушала, фата окутывала ее лицо жемчужным туманом.

– Нет, не узнаю. Может, это потусторонняя арфистка сочинила специально для нас и теперь исполняет в качестве свадебного подарка. А еще я верю, что дух мамы одобряет зятя.

У Роберта на глазах выступили слезы, и новобрачные вышли в сад, пахнущий сиренью, в свою новую жизнь.

От доктора Миньярда приходили восторженные послания. Он писал, что отлично проводит время, и Аллегра тоже. Ее конное предприятие процветает, все идет прекрасно, они много ездят, в основном по северным штатам. На представлениях всегда аншлаг и очень много солдат. Ходят слухи, что может прийти и сам президент Линкольн. «Ей-богу, наконец-то я вижу белый свет», – писал Варн Миньярд Лаванде. «Длинноножка», как доктор ласково называл свою партнершу и подругу, «шлет всем нежный привет». Они очень сожалели, что пришлось пропустить свадьбу Роберта и Лаванды, но этому, увы, помешали гастроли. Пусть молодоженам достанется столько счастья, сколько могут подарить небеса.

Наследство, оставленное Амариллис Фитч под камнем, было таким щедрым, что Лаванда не только отремонтировала крышу, но и выкупила отцовскую аптеку. О. О. Рейн оказался «сыт по горло» пребыванием в этих местах и был рад избавиться от надоевшего дела за приемлемую сумму. Взял свою хоккейную клюшку, и больше его в Бельвиле никогда не видели.

Лаванда была в восторге. Роберт поддразнивал ее, говоря, что проводить бесконечные часы за книгами по фармакологии – странный для молодой жены способ коротать время, но, по правде говоря, ему нравилось видеть ее такой довольной. Она училась на заочных курсах по химии и фармакологии. Новый врач Бельвиля, преемник Варна Миньярда, тоже очень помог Лаванде. Девушка больше не продавала цветы на вокзале. Но люди так скучали и по ней, и по ее тележке, что приходили теперь уже в ее аптеку, где она еще продавала стебли тысячелистника, кое-какие цветы, букеты и тусси-мусси. Только нужно было заказать их заранее. То же было и с «Лечебным чаем миссис Фитч» – с заказами по маминому рецепту Лаванда едва справлялась.

Роберт, вернувшись из школы и закончив проверять ученические работы, тоже садился за книги по фармакологии, надеясь когда-нибудь помогать жене. Преподавать ему нравилось, но, готовясь к представлениям Аллегры, он много работал с химическими веществами и теперь понял, что и профессия аптекаря ему по душе. Кроме того, наблюдать за тем, как очаровательная жена за длинным прилавком возится с красивыми пузырьками и баночками, было куда приятнее, чем смотреть через класс на отвисшую челюсть и отсутствующий взгляд «костяного господина». Сад Роберт тоже любил, помогал там Лаванде, да и сам научился разбираться в цветах.

Дни летели, наполненные разными делами. Но однажды, улучив минутку, когда в аптеке не было покупателей, Лаванда написала старой директрисе Зилле Корделл в Кобург. Сообщила, что вышла замуж: да вот, представьте, совсем потеряла голову, но, может, эту оплошность несколько уравновесит чисто мужское дело, которым она занялась? И рассказала мисс Корделл об аптеке.

Лаванда и Роберт жили в согласии. Правда, один небольшой спор у молодоженов все же случился, после того как Лаванда выкупила отцовскую аптеку. В один из теплых дней они с Робертом стояли перед старой вывеской, изображавшей ступку с пестиком. Какой бы милой и замечательной ни была эта картинка, магазин вступал в новую эру и нуждался в новом названии. И тут их мнения разошлись.

– «Аптека Траутов», – предложил Роберт. – В конце концов, теперь это наше общее имя.

– Звучит не совсем правильно, – возразила Лаванда. – Как будто мы продаем лекарства для рыб.

– Тогда «Лаванда»?

– А это будет похоже на парфюмерную лавку, – опять не согласилась она.

Они устроили настоящую карусель имен. Наконец Лаванда воскликнула:

– Придумала! Помнишь, я рассказывала, как мама восхищалась средневековой аббатисой Хильдегардой Бингенской, мистиком, музыкантом и гением медицины, особенно траволечения? Ее портрет до сих пор висит в нашем доме, в старой маминой спальне.

– Конечно, помню, – сказал Роберт.

Лаванда радостно захлопала в ладоши.

– «Хильдегард». Вот как мы назовем новую аптеку, а портрет из маминой спальни перенесем сюда и повесим прямо над прилавком. Тогда в аптеке словно будут присутствовать духи обоих моих родителей, тем более что портрет отец подарил маме на свадьбу.

Она смотрела на любимого Роберта и видела, что он согласен. И счастлив, пусть даже его предложение и не прошло. Так и родилась «Рецептурная аптека Хильдегард».