Пыль не должна омрачать новый год, поэтому Лаванда убрала в гостиной и аккуратно протерла арфу.

Последние часы 1860 года она провела, чиня прожженную юбку. Встречать будущее в дырявой одежде было бы дурным знаком.

Деревенский глашатай назойливо зазывал всех на вечерние посиделки у моста: костер, сидр, фруктовый пирог, песни, но Лаванда знала, что главной темой всех разговоров вокруг этого костра будет грядущая мистическая феерия провидицы.

В деревне вообще почти только об этом говорили. И будут говорить. Но теперь Лаванде слишком многое было известно. Правда, Аллегра и в самом деле давала утешение, развлекала. Но была и обратная сторона – обман. Почитатели возвели в культ необыкновенную красоту, артистические способности и силу убеждения Прорицательницы. Буквально превратили ее в кумира.

Впрочем, текстильную и швейную промышленность деревни Аллегра тоже подстегнула. С прошлой осени на улицах то и дело появлялись дамы в таких же шляпках и платьях. И каким ударом было бы для всех узнать, что провидица хочет, получив деньги за представление, вскочить на лошадь и ускакать от них. А бедняга доктор Миньярд, чье недавнее преображение, казалось, неопровержимо связано с его увлечением Аллегрой Траут, – станет ли он прежним изможденным доктором с моноклем? Нет, у Лаванды не было ни малейшего желания идти на это сборище и присоединяться ко всеобщему поклонению, хотя оно по своему энтузиазму наверняка затмит даже полуночный звон колоколов.

Да и ночь уж очень холодная.

Итак, с юбкой она управилась. Хоть и на живую нитку, но зашила. Затем просмотрела газету, которую принес Арло. Лаванда погружалась в новости его мира, ибо, сидя за высокими сугробами, как за стеной, ощущала себя в заточении.

Как она тосковала по первым проглядывающим крокусам, подснежникам, до которых оставалось еще несколько месяцев. Весенний лес… полный юных жизненных соков…

Надо ведь еще приготовить на продажу каких-нибудь поделок ко Дню святого Валентина. Женский журнал ничего не предлагал, да и собственное воображение пока молчало. Нет материала. Нет идей. Была надежда, что, распродав рождественские венки, удастся хоть как-то пережить зиму. А так новинки ко Дню влюбленных могут и не понадобиться. Оставалось уповать, что вдохновение придет само, прилетит на крыльях музы.

Так, газета прочитана. Теперь бы еще увидеть мир за пределами снега. Отвлечься от мыслей о Роберте Трауте. Он вроде бы постепенно склоняется к тому, чтобы в подходящий момент объявить, что его служба Аллегре окончена. Но сможет ли Роберт отказаться от привычного уклада, несмотря на отвращение к нему? Он мог бы вернуться к своим любимым книгам, но те остались в Америке. Кто-то приходит. Кто-то уходит. Кто-то остается. Да, жизнь – это кружащаяся стая взбаламученных чаинок. И еще есть карты. Она вытащила карту Смерть, говорящую о завершении… чего-то. Если Роберт уйдет, Лаванда снова наденет траурное платье. И примется скорбеть и посыпать голову пеплом. Она заставила себя снова взять в руки газету. Там писали, что, по мнению противников телеграфа, это устройство развращает людей скоростью передачи сообщений, подстрекает к безрассудству, поощряет импульсивность и тем самым подрывает жизненные устои.

Лаванда сложила газету. Эти недоброжелатели называют импульсивность пороком. Она с этим не согласна. Именно импульсивность подтолкнула Роберта Траута к ее цветочной тележке в тот поздний летний день на вокзале. А недавно привела к дверям ее дома. Побудила ее накрыть ладонями его руки. У импульсивности неоправданно плохая репутация. Вот было бы неплохо заполучить домой собственный телеграфный аппарат и посылать сообщения Роберту в Содаст-Флэтс. Например, новогодние поздравления и новости. Или задать вопрос: «Вам пора уезжать?»

Ну, хотя бы оставаться одной в доме было не так тягостно, как раньше. Ибо на самом деле она была не одна: у нее имелись курица и арфа. Арло ушел с Софи на праздник у костров на мосту, но обещал вернуться не позднее одиннадцати вечера.

Верный слову, парень пришел вовремя с заиндевевшими ресницами и привел Софи. Потом играл на концертине, весело нажимая клавиши и выдувая мехи, а потом стал подкалывать Лаванду, как в старые добрые времена. Софи сидела у огня, слушала и улыбалась. С Рождества осталось немного вишневого вина, и, когда деревенские колокола пробили полночь, все трое подняли бокалы.

Сразу после полуночи в парадную дверь настойчиво постучали.

Лаванда поспешно открыла.

Там, скрючившись от холода, стояли Роберт и Аллегра Траут. Она обвисла у него на плече, словно тряпичная кукла. Лицо у нее было мертвенно-бледным, а губы белыми, как сосульки. На плечи провидицы был наброшен знаменитый бархатный плащ, видимо, чтобы просто укрыться от непогоды.

– Боже всемогущий, что случилось? – воскликнула Лаванда. – Скорее заносите ее в дом.

За секунды все закрутилось. Роберт с помощью Арло отнес Аллегру на обморочную кушетку, где та и обмякла, действительно потеряв сознание.

– Арло, беги за доктором Миньярдом. Быстро! Возьми фонарь в сарае.

Парнишка выскочил за дверь и заспешил, как только позволяла хромота.

У Лаванды были нюхательные соли, сделанные по отцовскому рецепту. Девушка поднесла их к носу тряпичной куклы, распластавшейся на кушетке, и через несколько секунд Аллегра пошевелилась и слабо застонала.

Роберт вскочил, заламывая руки.

– У тети Гестии было ужасно холодно, боюсь, невестка подхватила пневмонию или еще что-нибудь серьезное.

Софи согрела воды для мятного чая.

Доктор Миньярд прилетел как на крыльях, а за ним по пятам и Арло. Несколько гуляк задержались на улицах, а деревенский глашатай, пошатываясь от выпивки, горланил что-то невнятное. Но он помог доктору и Арло найти свободные сани.

Доктор принялся расспрашивать Роберта. Тот, совершенно ошарашенный, выдавил из себя, что знал: они были у тети Гестии в Содаст-Флэтс, когда Аллегру внезапно охватила страшная лихорадка.

– Она бредила и слабела просто на глазах. Силы утекали из нее, как вода из разбитого горшка. Мы с тетей Гестией не знали, что делать, куда идти. Где живете вы, доктор, мне неизвестно, поэтому мы пришли сюда, в дом мисс Фитч.

Какие бы чувства ни испытал доктор, услышав, что Роберт знает адрес Лаванды, их затмила чрезвычайность нынешней ситуации.

Роберт же, бедняга, был, похоже, в таком отчаянии, что дышал через раз.

Спокойствие в гостиной сохранял один только доктор Миньярд, как врач оказавшийся на высоте.

Софи только и восклицала: «Mon Dieu! Mon Dieu!», а Арло замер, широко распахнув глаза от беспомощного потрясения. Лаванда стояла ошеломленная, она никогда не видела провидицу такой несчастной, похожей на съежившуюся девочку-переростка.

– Кто-нибудь, принесите одеяло, и побыстрее, – велел доктор. – Не толпитесь все вокруг. А еще губку, тазик, воды и бульона.

Они все принесли и снова сгрудились у импровизированной больничной койки в гостиной. Доктор засыпал Роберта вопросами. Когда Аллегра в последний раз ела? Что именно? Какое у нее было настроение? Не было ли в ее поведении странностей? Не жаловалась ли она на какие-либо боли или дискомфорт? Ее не тошнило? Голова не болела?

Роберт сбивчиво отвечал. Признался, что весь день бродил по снегу, стараясь согреться движением, поэтому мало что может сказать про Аллегру. Лаванда сдвинула со стула сброшенный на него алый плащ и велела Роберту сесть. Он уселся, нервно дергая ногой, а красивая половина лица побагровела, почти так же, как и обезображенная.

Доктор работал методично. Он расстегнул пациентке воротник, пощупал пульс, проверил сердечный ритм, температуру тела. Аллегра вздрогнула, застонала и вдруг закричала:

– Перец! Перец!

Варн Миньярд встревожился.

– У мисс Траут какая-то опасная реакция на эту пряность?

– О нет, доктор, – пояснил Роберт. – Перец был ее любимым конем. Она бредит.

– У нее действительно жар, – ответил доктор, промокнув лоб Аллегры прохладной влажной тканью. – И она очень худа, просто истощена. В тот день, когда мы катались на коньках, я этого не заметил, потому что она была в шубе. И после этого в чайной тоже куталась в шаль. Лаванда, у тебя в кладовке нет копченого мяса, соленой рыбы или хотя бы яйца вкрутую? Мисс Траут нужно поесть.

К сожалению, ничего этого у Лаванды не было. После Рождества в ее кладовой еды снова стало очень мало.

– Еда есть у меня на работе, – заявила Софи. – Мои личные запасы. Я схожу, принесу.

– Хорошо, – сказал доктор. – Арло, проводи ее. Час поздний, но сани еще можно нанять. И, пожалуйста, если можно, прихватите немного еды и для мистера Траута. У него вид тоже изможденный. Да и нашей Лаванде полезно подкормиться.

– Когда мы выбрались из дому, Аллегра довольно быстро лишилась чувств, и большую часть пути сюда я нес ее на руках. Был бы очень благодарен, если и мне дадут что-нибудь поесть, – добавил Роберт.

– У меня еды много, – заметила Софи. – На всех хватит.

Арло подтвердил.

Они ушли.

Доктор Миньярд с мрачным видом протирал лоб пациентки прохладной водой. Часы в передней громко тикали. Лаванда подбросила дров в камин.

Софи и Арло вернулись раньше, чем все ожидали. Аллегра выбрала удачное время, чтобы заболеть: после новогодних празднеств не все сани были в разъезде, и ребята уговорили возницу, которого Арло знал по конюшням, махнуть с ними к Софи домой, а затем обратно на Пиннакл-стрит.

Софи принесла кастрюльку тушеной говядины, бульон, хлеб и капусту. Поели все. Аллегре удалось проглотить несколько маленьких кусочков говядины.

Следующие несколько часов доктор ухаживал за пациенткой, не отходя ни на шаг. Иногда молча, иногда размышляя вслух о ее недуге. Все сидели в гостиной. Лаванда принесла кофейник кофе с цикорием. Время от времени Аллегра снова теряла сознание и бредила, выкрикивая опять то «Перец!», то «Сайлас! Сайлас, милый!».

Услышав «Сайлас», доктор Миньярд спросил Роберта, который курил, сидя в кресле.

– Еще один конь?

– К сожалению, мой брат. Ее покойный муж.

Аллегра наконец успокоилась и смогла сделать глоток бульона. Чтобы было удобнее, Лаванда помогла ей переодеться в одну из своих ночных рубашек.

Потом Аллегру снова залихорадило, и лицо доктора стало суровым.

Он продолжал размеренно обтирать ее прохладной влажной тканью, нашептывать слова утешения. Лаванда предложила перенести Аллегру наверх, в свою спальню. Доктор возражал, по его мнению, перемещать больную неразумно, поскольку удобная обморочная кушетка ничем не хуже кровати.

– Все, что мы можем сейчас, это ждать, пока спадет температура и пройдет лихорадка, – сказал он, выпрямляя спину: все это время он сгибался над Аллегрой в три погибели. – И если хочешь помочь, молись.

Бледная и неподвижная, как мраморная статуя, Аллегра Траут пролежала на обморочной кушетке два дня и две ночи. Ее дыхание было таким поверхностным, почти незаметным, что доктор Миньярд не раз щупал пульс больной и прослушивал ее стетоскопом. Доктор отлучался от нее очень ненадолго, только чтобы управиться с неотложными делами. В Кингстон отправили телеграмму, и оттуда в Бельвиль приехал медик, чтобы заменить доктора, пока тот ухаживает за пациенткой на Пиннакл-стрит.

Софи вернулась к поварской работе в трактире, Арло – в конюшню. Роберт остался в доме на Пиннакл-стрит, в спальне наверху, той самой, где под дырой в крыше стояло ведро. Лаванда не сказала, что в этой спальне ее мать испустила последний вздох: упоминать об этом, когда Аллегра так больна, было бы неуместно. Она просто разожгла там камин, и огонь вернул некое подобие жизни в эту унылую комнату.

Чем могла, Лаванда помогала доктору Миньярду, в основном принося ему кофе с цикорием и капустный суп. Часто она оставалась в гостиной, просто составляя ему компанию, поскольку пациентка находилась в бессознательном состоянии и не разговаривала, а только бредила, в основном лошадьми. Лаванда пододвинула кресло-качалку к арфе и подкидывала поленья в огонь, поскольку доктор просил, чтобы в комнате было достаточно тепло. Она смотрела на инструмент и размышляла, что может сделать во всей этой суматохе невидимый исполнитель.

Хотя в гадальной палатке карту Смерть вытащила Лаванда, сейчас эту карту держала в руке, казалось, сама мадам Марлин, и скелет с косой был к ней гораздо ближе.